Замкнутый круг

Как хорошо идти вот так по блестящему асфальту, смотреть на свежую зелень, приближать к себе веточку и внимательно рассматривать только появившиеся на свет листики, осматривать их на свет, как через рентген, все эти прожилки, причудливые рисунки.

Кошерин остановился у большого куста махровой сирени, от которой шел свежий удушливый аромат. Он взял на ладони цветок, не срывая его. И вдруг ощутил тревогу. Она быстро поднялась от ног и заполнила его всего. Кошерин даже головой мотнул, с чего бы это.

Он непроизвольно обернулся и увидел, как мужчина в темной куртке, обходящий старушку, с трудом тащившую брезентовую сумку с овощами (сверху торчали острые, как ножи, стебли лука), судорожно опустил зонтик на лицо, словно защищался от ветра и дождя.

Ветра не было, а дождь просто делал воздух влажным. Тревога сразу ушла, и это означало, что источником ее и был этот следак, который тут же ускорил шаги, чтобы вскочить в приближающийся троллейбус.

Не было никаких сомнений, за ним следили. Мужчину выдала легкая паника при встрече их взглядов.

Конечно, этот субъект агент Смирнова, а это значит, что его подозревают. В чем его могут подозревать?

Во всем, сказал себе Кошерин. И в первую очередь в сокрытии истинных фактов.

Кошерин остановился, примерился глазами к скверику. В беседке стояло несколько пустых скамеек. Надо было сесть, ноги стали слабыми, словно он не ел тысячу лет. Это сердце недорабатывало.

Он пошел к беседке, обреченно волоча непослушные ноги.

А когда сел, поник головой. Она тоже стала тяжелой, как чугунный шар. Со стороны он сейчас, наверное, был похож на пьянчужку после хорошей попойки. Надо взять себя в руки, еще увидят знакомые. Хотя даже если бы увидели, не поверили бы. Он был человеком автомобильным, пешком практически не ходил.

Его могут подозревать в том, что он написал заявление о пропавшем сыне, а сам его… убил и спрятал где — то.

То, что Смирнов уловил неточность в словах, даже не в словах, а в интонации, это точно. Вранье даже у хороших артистов не получается, что уж говорить о нем. Хотя частенько ему удавалось вводить даже целый коллектив в заблуждение. Но он тогда не врал, а просто дудел в ту же дуду, что и все вокруг. И не в заблуждение вводил, а подравнивал их мозги, как и свои, под общую идеологию.

Нет, все-таки на убийцу он не похож. Тогда Смирнов решил ближе познакомиться с его знакомыми и друзьями? То, что следователь приступил к решительным действиям, было очевидно.

И где гарантия, что этот следак был единственным? Да у них штатов не хватит, чтобы за всеми уследить, обрадованно подумал Кошерин.

Он встал, так и не придя к общему знаменателю, и тревога постепенно снова начала захватывать его.

Роза была дома, готовила обед. Ни с чем ни сравнимый аромат кисло-сладкого Кошерин учуял еще в подъезде. Просто так для себя Роза никогда не готовила это прекрасное блюдо. Значит, кого-то ждала. Сердце Кошерина тяжело ударило в ребра: ясно, что не его. Как она могла его ждать, если он ей даже не позвонил?

Непроизвольно Кошерин остановился, а глаза поискали убежище, где бы спрятаться и выследить того, для кого готовила свой изыск Роза.

Так не годится, иди и сделай вид, что ничего не случилось, приказал он себе.

И он пошел, открыл дверь и постучал с внутренней стороны, как всегда делал.

Роза тут же появилась в прихожей. На ней был розовый халат, перетянутый красным поясом. Все-таки отменная фигура у этой женщины. И волосы сохранили живой блеск, а про глаза и говорить нечего. Цыганско — еврейские! Все видящие и над всем смеющиеся. Кошерин даже погордился тем, что это была его женщина. Вкус у него неплохой. Жаль, что Розу он не мог показать в своем кругу, там бы одобрили.

— Раздевайся, — сказала Роза и пошла на кухню.

Он снял башмаки, нашел свои тапочки, которые уже давно пора было выбросить, но очень уж удобными они были, и зашел в гостиную.

Все, как всегда: старенькое пианино «Эстония», стоящее у окна, антикварный буфет с резными колоннами, фигурками девушки и юноши, подсвечниками и толстым стеклом; уголок из кожаных диванов; красный ковер и темно бордовые обои, очень породистые, придающие театральный вид комнате. Все чистенько, обжито, каждая вещь имела свою площадь и не могла пожаловаться на стесненность. Роза умела разговаривать с вещами. Как — то она сказала, что ей и одной не бывает одиноко, всегда в доме кто — нибудь есть. Кошерин был удивлен, потому что никаких животных, птичек, аквариумов в квартире не было.

— С кем же ты разговариваешь, не иначе как сама с собой? — спросил тогда Кошерин.

— Ошибаешься, дорогой. С вещами, с книгами, с окном, в которое гляжу. Вот иди сюда. А когда Кошерин подошел к окну, она показала ему старый дом-развалюху, который давно пора было уже сносить, самый настоящий клоповник.

— Вот в том окне живет очень интересная парочка: ему лет 90, а ей все 100 можно дать. В погожую погоду они выходят на свой балкон, сидят и разговаривают.

— И что тут интересного? — не понял Кошерин.

— Ничего, если ты не включишь свое воображение. Дело в том, что старик — самый настоящий эсер, а она самая настоящая большевичка. Непримиримые враги. Вот я по их лицам и пытаюсь определить, о чем они говорят.

Кошерин с сожалением посмотрел на Розу.

— Делать тебе нечего, лучше бы в кино сходила.

— Ты не поймешь, — прощала его Роза. — Они славные и внушают добрые чувства, а твое кино внушает, даже не знаю, что тебе сказать.

Это была фраза-мусор, как называл ее Кошерни. Роза всегда произносила это «даже не знаю, что тебе сказать», когда хотела выразить словами то, что выразить трудно. И появление этой фразы в нужном месте разговора, по всей видимости, должно было говорить о ее высоких чувствах.

В последнее время, однако, фраза практически не звучала из уст женщины.

Положив на диван пакет, в котором была рукопись, бутылка коньяка, шампанское, французские консервы, а также шоколадные конфеты «Вечерние огни», которые Роза любила, Кошерин постоял в середине комнаты, ища свое место.

Из кухни донесся резкий металлический звук упавшей кастрюли. Это решило последовательность действий Кошерина. Он двинулся на кухню, а войдя, обнял Розу. Ее тело было мягко — упругим и звало к себе. Кошерин ощутил привычное возбуждение. Он уже разворачивал Розу к себе лицом.

— Как же ты мне надоел! — сказала Роза и резко ушла из его объятий. — Чего ты хочешь от меня? Я устала!

— У меня Виктор пропал. Уже более недели его ни дома, ни на работе, я написал заявление в милицию. Идет расследование.

Роза повернулась, и в ее глазах Кошерин прочитал интерес, словно он был для нее совершенно незнакомым человеком, и вот сейчас она с ним знакомится и от того, какое он впечатление произведет, и будут зависеть их дальнейшие отношения.

— Что значит, не пришел домой? Он что — сбежал от тебя?

— Зачем ты так, как он может сбежать от родного отца?

— Очень просто, я бы сбежала от человека, кому даже не знаю, что тебе сказать…

От этой фразы, которую Кошерин не любил, ему стало сразу тепло и уютно, и он потянулся снова к Розе, но та предупредительно отступила на несколько шагов.

— Ты любого человека можешь довести до…

Тут Роза быстро обернулась к плите и открыла духовку, из которой выплыло ароматное облако пара.

— А кисло-сладкое для кого готовишь? — не удержался Кошерин, хотя сдерживал себя их последних сил.

— Не знаю. Просто захотелось. И все. Сама себе хочу устроить праздник. Сегодня ровно 20 лет, как я попала в твою зависимость, так что ты пришел правильно.

Господи, как же он мог забыть? 20 лет, это дата, больше чем серебряная свадьба! Целая жизнь.

— Значит, ты никого не ждешь? А я подумал…

— Ты подумал, ты всегда думаешь только не о том. Так куда же делся твой сын? Это новость!

Кошерин примостился на угловом деревянном диванчике рядом с маленьким телевизором «Самсунг», который практически никогда не работал, и все подробно рассказал Розе. Рассказывая, он попутно думал, что теперь его с Розой объединит это событие, что она должна пожалеть его. Роза по природе своей всех жалела, и удивительно было, что она до сих пор не завела ни кошки, ни собаки, с кем бы и поговорить было, и кто бы скрасил ее одиночество.

Может, потому и не заводила, что потом тяжело бы переживала их болезни и смерть, а она достаточно напереживалась с больной матерью, которая умерла пять лет назад.

Роза преподавала в музыкальной школе фортепьяно, считалась отличной пианисткой. С ней, собственно, Кошерин и познакомился на концерте в Октябрьском дворце, где она выступала на юбилее его треста. Она тогда была студенткой консерватории, и ее пригласили, как лучшую студентку.

Кошерин тогда просто заслушался ее Шопеном, который был его любимым композитором.

Конечно, он полный идиот, что не развелся с Кристиной, сейчас, может быть, у них были бы свои с Розой дети, она так мечтала о ребенке.

Я просто сволочь, сказал себе Кошерин, сидя на кухне и слушая свой рассказ, который должен был вызвать у Розы сочувствие. Я погубил ее жизнь. Я всегда искал у нее сочувствия и сожаления, искал у нее защиты, а сам ничего не давал.

— Где же он может быть?

— Я и сам понять не могу, ты уж меня прости.

— За что я тебя должна прощать? — остановилась возле Кошерина Роза.

— За все, — коротко бросил Кошерин. — Я твою жизнь погубил, ты ведь могла от меня иметь ребенка.

— Погубил, — эхом повторила Роза. — Причем здесь сейчас это. Тебе стыдно стало, потому что у тебя никого не осталось. Или скоро не останется.

— Да, я это знаю. Давай поедим. Твое кисло-сладкое издает немыслимые ароматы.

— Послушай, а Галя? Она, кажется, работает в Павловке, ведь с Виктором, если мне не изменяет память, они собирались пожениться.

— Собирались. Давай есть.

— Обожди. Ты у ней был?

— Зачем?

— Может быть, она знает.

— Я же не следователь, пусть Смирнов этим занимается. У меня своей работы выше крыши.

— Ну, конечно, тебя своя крыша всегда больше всего интересовала.

Роза выгнулась и выпрямлено пошла к плите.

Кошерин улыбнулся, он любил эту ее привычку, все время следить за осанкой. Она и за фортепьяно сидела с выпрямленной спиной, а руки красиво летали над клавиатурой. Роза была аккуратисткой во всем. Заметит на плите пятнышко, пока не вытрет, не успокоится. Она и учеников своих муштровала так, что не всякий выдерживал.

Как-то Кошерни присутствовал на занятии в ее классе. Половину урока она потратила на правильную посадку головы, спины, постановку рук студентки. У толстой и неопрятной ученицы никак не получалось выполнить требования, но Роза раз за разом заставляла ее повторять все с самого начала. Кошерин представил себя на месте непонятливой ученицы — смог бы он учиться у Розы? И честно признался — нет. Обязательно бы взбунтовался.

Неряшливая девочка, оказавшаяся дочерью богатенького бизнесмена, тоже не выдержала.

— Роза Алексеевна! — сказала она, вставая, — я ведь у вас учусь играть на фортепьяно. Зачем мне все эти прямые спины?

— Это и есть обучение игры на фортепьяно. Ты видела когда-нибудь, чтобы в красивую пролетку запрягали кривоногую, с провисшим животом, клячу?

— Так я, по — вашему, кляча? — истерически крикнула ученица и выскочила из класса, хлопнув дверью.

— Зачем ты ее так? — заступился Кошерин, — она ведь и так несчастная и вряд ли тебе удастся поправить ее посадку.

— Зато я отобью у нее охоту заниматься фортепьяно. Бездари здесь делать нечего, а прихоти ее долдона — папеньки я выполнять не буду. У них, видите ли, модно сейчас образовывать своих детишек музыке, даже не знаю, что тебе сказать.

— Ты будешь иметь неприятности, не сомневаюсь.

— Конечно, буду, — легко согласилась Роза. — Я уже привыкла. Но меня никто не заставит портить профессию.

Через несколько дней Кошерин поинтересовался, чем закончился инцидент?

— Тем, чем и должен был. Тамарочку перевели в другой класс, а мне урезали зарплату. Будто там есть, что урезать.

— Ты так вообще останешься без зарплаты, — пошутил Кошерин.

— Зато буду спокойна за своих учеников.

Отец Кошерина был малограмотным, но талантливым человеком. Он руководил небольшим заводом на Подоле, который производил тару. Эта тара приносила хорошие деньги, и отец мог себе позволить их тратить на свои прихоти. Он купил у своего приятеля хороший кабинетный рояль австрийского производства и нанял учителя. Им оказался студент консерватории, с которым Кошерин больше болтал о спорте. И все же в музыке делал успехи. И если бы не неожиданная смерть отца, наверняка стал бы профессиональным пианистом. Все к этому шло. Он даже поступил в музыкальное училище и без трудов играл сложнейшие фортепьянные произведения.

Вот почему и с Розой у него было легким знакомство.

Роза вынула из духовки большую потную жаровню и поставила ее на металлическую подставку. Через несколько минут стол был сервирован, а Кошерин пошел мыть в ванную руки.

Попробовал бы сесть за стол, не умывшись.

Его Роза, как Тамарочку, тут же вытурила бы.

Роза и кино смотрела, все время замечая, что люди садятся за стол, не помыв руки. Даже в одной постельной сцене запрезирала женщину за то, что после всего этого она не пошла в ванную мыться.

— Меня так бабушка учила, — как — то призналась Роза. — Она была такой чистюлей, что каждый волосок на ней сверкал и пушился. Ты посмотри на кошек, как они моются. Только начнет укладываться на диване или еще где-нибудь, тут же начинает своим розовым язычком лизать лапки, а потом мордочку. Все доведено до автоматизма.

То же и с пианизмом. Неряшливость и музыка не совместимы, хотя и кажется на первый взгляд, что творчество и богемность синонимы. Нет, дорогой. Творчество — высшая организация всех твоих органов восприятия.

Я творческих людей сразу вижу. Даже по походке.

— Ну, знаешь, — возразил Кошерин, — здесь ты перегнула. Скольких художников я знал, сколько их у меня переработало, да и сейчас в штате числятся… Один алкаш, неряха, другой весь в краске целый день ходит. А вспомни портрет Мусоргского, это же вершина неряшества и нетрезвости!

— Во — первых, он был гением, а это люди исконно больные. Во — вторых, он был алкоголиком, из запоев не выходил. Так, во всяком случае, о нем пишут и говорят. А о художниках, о которых ты говоришь, могу сказать лишь одно: или они тоже алкаши, или придумали себе такой образ. Раз художник — значит, творческий беспорядок. Конечно, некоторые творят и при художественном беспорядке. Но это уже другая организация труда и порядка.

— Ты просто упрямая и противоречишь сама себе.

— Возможно, даже не знаю, что тебе сказать.

Они с Розой могли спорить об этом самом порядке без конца, часто она сдавалась под напором неопровержимых фактов и наглядных примеров. Но все равно оставалась при своем мнении.

Кисло-сладкое было божественным, и Кошерин не преминул об этом сказать:

— Тебе бы открыть фирменный ресторан только с одним этим блюдом, и он имел бы бешеный успех.

— Ешь пока рот свеж, и поменьше разговаривай за столом.