В ожидании прошлого

— Моя лошадь беременна, — торжественно объявил Барбур, глядя на крупного першерона, который стоял рядом с ним, уставившись в пространство пустым взглядом. — Что вы на это скажете?

— Скажу, что у вас скоро будут две лошади, — ответил Рик.

Он подошел к своей размеренно жующей овце. Искусственные глаза внимательно следили за хозяином: не принес ли тот с собой овса. Эта якобы овца была снабжена распознающим блоком: стоило ей увидеть зерна, как она очень убедительно реагировала на якобы пищу — тут же вскакивала на ноги и бросалась к Рику.

— Интересно, каким образом забеременела ваша лошадь? — спросил Рик. — Ветром надуло?

— Я достал немного оплодотворенной плазмы высшего в Калифорнии качества, — сказал Барбур. — Воспользовался личными контактами в департаменте животноводства. Помните, неделю назад сюда приезжал инспектор из департамента и осматривал Джуди? Они жаждут заполучить ее жеребенка, ведь Джуди просто бесподобна. — Барбур ласково похлопал лошадь по шее.

Джуди с готовностью склонила голову к хозяину.

— Слушайте, вы никогда не думали о том, чтобы продать свою лошадь? — спросил Рик.

Он молился богу, чтобы у них появилась лошадь или любое другое настоящее животное. Иметь подделку и ухаживать за ней — прямая дорога к постепенной деморализации. Тем не менее, если ты заботишься о положении в обществе, тебе приходится довольствоваться имитацией, занимающей место настоящей вещи. И потому Рику ничего не оставалось, кроме как продолжать игру. Даже не волнуй его собственная репутация, надо думать о жене; а Айрен это заботит. Очень и очень заботит.

— Продавать лошадь аморально, — ответил Барбур.

— Ну так продайте жеребенка. Иметь в собственности сразу двух животных еще более аморально, чем не иметь ни одного.

— Что вы имеете в виду? — озадаченно сказал Барбур. — Множество людей владеют двумя, а то и тремя-четырьмя. Мой брат работает у Фреда Уошборна на фабрике по выращиванию и переработке водорослей, так у того целых пять животных. Вы не читали статью про его утку во вчерашнем номере «Кроникл»? Она считается самой крупной и тяжелой представительницей московской породы на всем Западном побережье. — Глаза соседа заблестели так, будто он увидел перед собой утку Уошборна; Барбур даже начал постепенно погружаться в состояние транса.

Сунув руку в карман пальто, Рик вытащил весьма зачитанное январское приложение к каталогу «Сидни» — «Животные и домашняя птица». Сверился с индексами, нашел раздел «Жеребята» (см.: «Лошади, потомство») и глянул, какова нынче государственная цена.

— Я могу купить жеребенка першерона у «Сидни», — громко сказал он. — Всего за пять тысяч долларов.

— Не сможете, — отозвался Барбур. — Посмотрите внимательнее: цена напечатана курсивом. Это означает, что в наличии нет ни одного жеребенка. Вот когда появится, тогда и будет стоить пять тысяч.

— Предположим, — сказал Рик, — я выплачиваю вам по пятьсот долларов в течение десяти месяцев. Всю каталожную цену.

— Декард, вы совершенно не разбираетесь в лошадях. — В голосе Барбура зазвучало сожаление. — Есть весьма серьезная причина, почему у «Сидни» нет для продажи ни одного жеребенка першерона. Жеребята першеронов не переходят от владельца к владельцу ни за какие деньги, потому что слишком редко встречаются. Даже с изъянами. — Барбур оперся на забор, разделяющий их пастбища. — Джуди у меня уже три года, и за это время я ни разу не видел кобылы першерона, подобной ей по качеству. Мне пришлось лететь за нею в Канаду и самолично привезти сюда. Только так я мог быть уверенным, что Джуди не украдут. Появись вы с таким животным в Колорадо или Вайоминге, вам быстро дадут по голове, чтобы завладеть лошадью. Знаете, почему? Да потому, что перед Последней Мировой Войной их оставалось всего лишь несколько сотен…

— Но разве то, что вы имеете сразу двух лошадей, а я — ни одной, не подрывает основы теологической и моральной структуры мерсеризма?

— У вас же есть овца, черт побери, и вы вполне можете следовать Восхождению в своей собственной жизни. А вы давите на сочувствие… Разве это честно? Не будь у вас этой старой овцы, я бы, может быть, и принял логику вашего рассуждения. Разумеется, имей я действительно двух животных, а вы — ни одного, я бы постарался помочь вам найти путь к истинному слиянию с Мерсером. Но каждая семья в нашем здании… давайте-ка прикинем… это где-то около пятидесяти семей, то есть… одна семья на каждые три квартиры… Так вот у каждого из нас есть какое-нибудь животное. У Гравесона, к примеру, цыпленок. — Барбур махнул рукой на север. — У Оукса с женой огромный рыжий пес, который лает по ночам. — Сосед прищурился, вспоминая, — Эдди Смит держит в квартире кота. По крайней мере, он так говорит, хотя кота никто никогда не видел. Возможно, Эдди вешает всем лапшу на уши…

Рик наклонился к овце и принялся рыться в густой белой шерсти (по крайней мере, хоть шерсть у нее настоящая!), пока не отыскал замаскированный пульт программирования механизма. Он снял пульт и показал Барбуру:

— Видите?.. Теперь вам понятно, почему я так сильно хочу купить вашего жеребенка?

— Бедняга! — сказал Барбур, помолчав. — И вот это было у вас всегда?

— Нет. — Рик вернул пульт на место, резко выпрямился, повернулся и глянул прямо в лицо собеседнику: — Изначально у меня жила настоящая овца. Когда тесть эмигрировал, он оставил ее нам. Но примерно год назад… Вы должны помнить, я отвозил ее к ветеринару, а вы в то утро были тут… Я поднялся на крышу и обнаружил, что овца лежит на боку и не может подняться.

— Вы помогли ей, — кивнул Барбур, вспомнив. — Точно, вам удалось тогда поставить ее на ноги, но через минуту или две, немного походив, она вновь повалилась на бок.

— У овец бывают странные заболевания, — сказал Рик. — Дело в том, что они подвержены многочисленным болезням, симптомы которых крайне похожи. К примеру, ваша овца не может встать на ноги, но невозможно определить, насколько серьезно положение — то ли животное всего лишь подвернуло ногу, то ли прямо на ваших глазах умирает от столбняка. Так было с моей овцой. Столбняк.

— Здесь? — удивился Барбур. — На крыше?

— Сено, — пояснил Рик. — Один-единственный раз я не полностью убрал проволоку, которой упаковывают кипы, кусок остался, и Гроучо — так мы ее звали — поцарапалась и заразилась столбняком. Я отвез ее к ветеринару, но она умерла. Я никак не мог забыть ее и в конце концов позвонил в один из магазинов, которые торгуют искусственными животными. Я показал им фотографию Гроучо, и они изготовили для меня вот этот образец, — он кивнул на лежащую у его ног эрзац-овцу, которая продолжала жевать жвачку, настороженно следя за хозяином (а вдруг он принес овес!). — Сделали ее отлично. И я забочусь о ней так, будто она настоящая, но… — Он пожал плечами.

— …это не одно и то же, — закончил Барбур.

— Да, хотя и очень похоже. За нею приходится следить не менее внимательно, чем за настоящей. Ведь механизм может сломаться в любой момент, и тогда соседи в доме сразу все узнают. Я возил ее ремонтировать шесть раз. Неполадки были мелкими, и потому никто ничего не замечал. Но если случится что-либо серьезное — например, выйдет из строя узел, воспроизводящий запись, и она начнет безостановочно блеять, — то всем сразу станет ясно, что произошла поломка в механизме. Конечно, — продолжал Рик, — на фургоне, который забирает животных в ремонт, имеется надпись «Ветеринарная клиника такая-то…» И водитель одет, как настоящий ветеринар, в белое… — Рик вдруг посмотрел на часы, вспомнив о времени. — Я должен отправляться на работу. Увидимся вечером.

Едва он двинулся в сторону своего кара, Барбур поспешно произнес:

— Знаете… я… В общем, никто в нашем здании ничего не узнает…

Замявшись, Рик хотел было поблагодарить соседа, но тут какое-то странное отчаяние, напоминающее депрессию Айрен, легло ему на плечи, и он ответил:

— Даже и не знаю… Вполне возможно, что это не имеет никакого значения.

— Но на вас станут смотреть сверху вниз. Не все, конечно, но многие. Вы же знаете, как люди относятся к тем, кто не заботится о животных. Их считают аморалами и антиэмпатами. Я имею в виду, равнодушное отношение к животным с точки зрения закона не является преступлением, как это было по окончании Последней Мировой Войны, но старые чувства все еще живы.

— Боже! — воскликнул Рик и развел руками. — Я же хочу иметь животное. Я прикладываю все силы, чтобы приобрести хоть одно. Но на то жалование, что получает городской служащий…

«Если бы мне вновь повезло в работе, — подумал он, — как это случилось два года назад, когда я за один месяц отправил в отставку четырех анди. Если бы я мог предвидеть тогда, что Гроучо умрет!.. Но анди попались мне до столбняка, до того, как двухдюймовый кусок проволоки, подобно инъекционной игле, вонзился под кожу овцы».

— А вы купите кота, — предложил Барбур. — Коты стоят недорого, загляните в каталог «Сидни».

— Мне не нужно животное, которое можно держать в квартире, — тихо ответил Рик. — Я хочу крупное животное, такое, какое было у меня раньше. Овцу или, если удастся раздобыть денег, корову. Или молодого вола… Или, как у вас, лошадь.

«Премия за пятерых сбежавших анди стала бы решением проблемы, — подумал он. — По тысяче долларов за штуку, итого пять тысяч сверх основного заработка. И тогда бы я раздобыл все, что мне нужно. Пусть даже в каталоге «Сидни» моя мечта напечатана курсивом. Пять тысяч долларов… Но для этого надо, чтобы анди сбежали с одного из колониальных миров и добрались до Земли. А это от меня не зависит ни в коей мере. Я не могу заставить пятерых анди удрать на Землю. Впрочем, если бы я даже и смог, у нас хватает и других охотников за премиальными. Полицейские департаменты разбросаны по всему миру. Вот если бы сбежавшие анди решили устроить свою резиденцию в Северной Калифорнии, а Дейв Холден, старший охотник за премиальными в нашем регионе, соизволил бы умереть или отправиться в отставку…»

— Купите сверчка, — сострил Барбур. — Или мышонка… Слушайте, за двадцать пять баксов вы вполне можете приобрести взрослую мышь.

— Ваша лошадь может умереть, — сказал Рик. — Неожиданно, как умерла моя Гроучо. Вот вернетесь вы вечером с работы и обнаружите, что она лежит на боку или на спине и сучит ногами, как сверчок. — Он повернулся и пошел прочь, сжав в кулаке ключи от ховера.

— Извините, если я обидел вас! — нервно крикнул Барбур.

Рик молча открыл дверцу ховеркара. Ему нечего было сказать соседу, мысли его уже занимала предстоящая работа.

Глава 2

В гигантском пустом полуразрушенном здании, где когда-то жили тысячи людей, теперь была одна-единственная комната, где работал телевизор.

До Последней Мировой Войны в этих нынешних руинах царили порядок и чистота. Здесь был пригород Сан-Франциско; на скоростном монорельсе до центра мегаполиса было рукой подать; густонаселенный полуостров очень напоминал облюбованное птицами дерево, и птицы эти копошились, ворковали, объяснялись и жаловались… Теперь хозяева квартир либо умерли, либо эмигрировали в колониальные миры. Большинству людей судьба обеспечила первый вариант развития событий; война досталась им слишком дорогой ценой, несмотря на разудалые речи Пентагона и его самоуверенного научного вассала — «Рэнд Корпорэйшн». Корпорация, кстати, до войны располагалась недалеко от того места, где теперь стояло разоренное здание. Как и хозяева квартир, корпорация исчезла, и скорее всего навсегда. Впрочем, никто этого и не заметил…

Более того, никто уже не помнил, что именно послужило причиной войны и кто стал в ней победителем — если победитель был вообще. Пыль, заразившая почти всю земную поверхность, была порождением неизвестно какой страны, и даже враждовавшие в то время стороны не предвидели ее возникновения.

Первыми жертвами пыли, как это ни удивительно, стали совы. Поначалу сей факт показался почти забавным: толстые пушистые птицы лежали тут и там — в садах и на улицах. В прежние времена совы на глаза людям практически не попадались, поскольку их активная жизнь начиналась лишь с приходом сумерек. Средневековые эпидемии чумы заявляли о своем начале схожим образом — появлением множества дохлых крыс. Разница была только в том, что современная чума опустилась на землю сверху.

За совами, конечно же, пришла очередь остальных птиц, но к тому моменту тайну их гибели уже разгадали.

Скудные средства на программу колонизации начали поступать еще до войны, но теперь, когда поверхность Земли почти лишилась солнечного света, колонизация вступила в новую фазу. В результате было модифицировано главное оружие войны — Синтетический Борец За Свободу. Способный функционировать в иных мирах человекоподобный робот — строго говоря, органический андроид — превратился едва ли не в главный двигатель программы колонизации. На основании закона, принятого ООН, каждый эмигрант автоматически получал в пользование андроида, модель которого выбирал по собственному желанию, и к 1990 году разнообразие моделей, марок и типов превзошло всякий мыслимый уровень. Нечто схожее произошло в 1960-е годы в американской автомобилестроительной промышленности.

Эмиграцию осуществляли с помощью в веках испытанного метода кнута и пряника: пряником служил бесплатный андроид, а кнутом — радиоактивные осадки. ООН не забывала и о законотворчестве: эмигрировать становилось все легче, а оставаться на Земле — все сложнее, причем вектор сложности стремился к показателю «невозможно»… К тому же каждый из остающихся мог в один прекрасный день оказаться биологически нежелательным индивидуумом, угрожающим чистоте древней расы. Если человека признавали «специалом», то даже будучи стерилизованным, он переставал быть частичкой человечества. И тем не менее люди, отказывающиеся от эмиграции, не исчезали. Иррациональность такого поведения ставила в тупик даже экспертов ООН, занимавшихся изучением данной проблемы. Если следовать законам логики, все нормалы давно уже должны были эмигрировать. Но, видимо, Земля, пусть и обезображенная войной, все равно оставалась для некоторых родным домом, в котором они собирались оставаться до последнего. Скорее всего, эти отказники верили, что пылевой занавес, закрывший поверхность планеты, рано или поздно потеряет свою заразу. Так или иначе, на Земле оставались жить тысячи людей. Они тяготели друг к другу, создавая в городах этакие «звездные скопления», где они могли видеть друг друга, поддерживать соседа морально и даже рассчитывать на взаимопомощь. Все они считались относительно нормальными.

Однако, помимо них, в качестве этакой острой приправы к блюду под названием «народонаселение», жили тут и другие люди, странные, чудные, селившиеся в основном на окраинах.

Одним из таких был Джон Изидор, гостиную которого и наполнял сейчас отчаянными воплями редкий в этих местах телевизор. Сам Джон тем временем брился в ванной.

Он приблудился к этим местам в самые первые дни после войны, случайно забрел в этот дом. В ту жестокую пору не всякий понимал, что он делает и по какой причине. Потревоженные войной, отправлялись странствовать по миру целые народы, обустраивались на незанятых территориях, но потом вдруг срывались с места в поисках новых обиталищ. Пыль тогда выпадала спорадически. Территория полуострова, расположенная к югу от Сан-Франциско, была свободной от пыли, и многие обосновались здесь. Когда пыль появилась, многие умерли, большинство ушло.

Дж. Р. Изидор остался…

Телевизор продолжал надрываться:

— …сродни безмятежности Юга перед Гражданской войной! Хотите, он станет личной прислугой, хотите — неутомимым работником в поле! Этот собранный по индивидуальному заказу человекоподобный робот спроектирован специально под ВАШИ УНИКАЛЬНЫЕ ЗАПРОСЫ! Он создан ДЛЯ ВАС И ТОЛЬКО ДЛЯ ВАС! Он передается вам по прибытии совершенно бесплатно, полностью оснащен в соответствии с вашей спецификацией, которую вы заполнили перед отлетом с Земли. Преданный и безотказный компаньон разделит с вами трудности самого удивительного приключения, в котором только может принять участие человек, впервые в истории намеревающийся…

И далее и тому подобное.

«Не опаздываю ли я на работу?» — подумал Джон Изидор, заканчивая бритье.

У него не было собственных часов; он ориентировался на телевизор, который обычно передавал точное время, но сегодня, очевидно, День космических горизонтов. Во всяком случае, ТВ объявило, что сегодня пятая (или шестая?) годовщина основания Нью-Америки, главного американского поселения на Марсе. Из-за поломки телевизор Изидора принимал один-единственный канал, который правительство во время войны национализировало, да так и оставило в собственных руках. Правительство в Вашингтоне, с его программой колонизации, было единственным заказчиком рекламы, которую был вынужден смотреть Изидор.

— Давайте послушаем Мэгги Клагман, — предложил телеведущий, хотя Джон Изидор хотел «послушать» сейчас лишь одно: точное время. — Она совсем недавно эмигрировала на Марс и дала это интервью в Новом Нью-Йорке… Миссис Клагман, чем отличается жизнь на зараженной радиоактивной пылью Земле от жизни на Марсе, где для вас открылись самые фантастические перспективы?

Последовала пауза, а затем до Изидора донесся сухой усталый голос, принадлежащий женщине средних лет:

— Думаю, что все члены нашей семьи прежде всего отметили чувство собственного достоинства.

— Достоинства, миссис Клагман? — переспросил комментатор.

— Да, — произнесла миссис Клагман, отныне жительница Нового Нью-Йорка, Марс. — Это непросто объяснить. Иметь слугу, на которого можно положиться в наше нелегкое время… Я обрела уверенность…

— А на Земле, миссис Клагман, в прежние времена, вы не боялись, что вас классифицируют… э-э… как специала?

— Ой, мы с мужем буквально тряслись! Но стоило нам эмигрировать, и все наши страхи исчезли. Надеюсь, навсегда.

Джон Изидор с раздражением подумал, что его страхи тоже исчезли, однако для этого ему вовсе не пришлось эмигрировать. Его классифицировали как специала чуть больше года назад, и не только из-за генетических изменений в организме. Хуже было другое: он не смог справиться с IQ-тестом даже на минимальные умственные способности, и теперь его, попросту говоря, называли безмозгликом. Жители сразу трех обитаемых планет презирали его.

Тем не менее он продолжал жить. И продолжал работать — водил грузовичок, на котором вылетал на вызовы и доставлял сломавшихся псевдоживотных в ремонтную мастерскую. Служащие клиники Ван Несса («Ваши питомцы — наши питомцы»), включая и Ганнибала Слоута, угрюмого грубоватого человека, непосредственного босса Изидора, относились к нему как к человеку, и Джон это ценил. «Mors certa, vita incerta»[2],— как время от времени повторял мистер Слоут. Изидор, хоть и слышал выражение много раз, имел о его смысле лишь самое смутное представление. С другой стороны, если безмозглик начнет разбираться в латыни, он уже не будет безмозгликом. Мистер Слоут, услышав от Изидора такой вывод, тут же с ним согласился. Действительно, существовали в мире безмозглики и почище Изидора; бни вообще не могли претендовать на рабочие места, и их содержали в охраняемых заведениях с двусмысленными на званиями типа «Американский институт специальных трудовых навыков».[3]

— …ваш муж не чувствовал себя в безопасности, — говорил телеведущий, — даже когда приобрел и постоянно носил дорогой и неудобный свинцовый гульфик, якобы защищающий от радиации. Не так ли, миссис Клагман?

— Мой муж… — начала отвечать миссис Клагман, но в этот момент покончивший с бритьем Изидор вернулся в гостиную и выключил телевизор.

Тишина обрушилась на него с мебели и со стен; она навалилась всей своей ужасной мощью, будто он оказался на заводе, производящем безмолвие. Она поднималась с пола, закрытого от стены до стены серой ковровой дорожкой. Тишина изливалась из поломанных кухонных агрегатов, заснувших вечным сном задолго до того, как тут появился Изидор. Она сочилась из бесполезного торшера и падала с засиженного мухами потолка гостиной. Тишина царила повсюду, как будто все материальные предметы состояли из нее и только из нее. Она яростно лезла не только в уши, но и в глаза. Стоя перед погасшим экраном телевизора, Изидор ощущал тишину как видимое и в своем роде живое существо. Живое! Он и прежде чувствовал ее появление; она вторгалась неожиданно и стремительно, будто ей не терпелось. Тишина мира не могла удержать в узде собственную ненасытность. Ни на одно мгновение. Даже если фактически победила.

И Джон задавал себе вопрос — есть ли среди оставшихся на Земле те, кто чувствует пустоту мира так же, как он? Или это присуще только ему, своего рода биологическая печать, вызванная перерождением сенсорного аппарата?

«Это интересный вопрос», — подумал Изидор. Жаль вот, не с кем обменяться мнениями. Он был один среди этих руин, в которые постепенно — час за часом, день за днем, неделю за неделей — превращалось безмолвное здание, состоящее из тысячи незаселенных квартир. В конце концов все внутренние помещения сольются друг с другом, превратятся в однородную безликую массу, отдаленно напоминающую пудинг. А потом и само здание станет аморфной кучей, которую похоронит под собой всепроникающая пыль. Впрочем, он, Изидор, к этому времени уже умрет, и его не будет интересовать судьба комнаты, наполненной удушающей, вездесущей, деспотичной хозяйкой мира — тишиной.

Лучше, наверное, снова включить телевизор. Но Изидора пугали бесчисленные рекламные ролики, предназначенные оставшимся на Земле нормалам. Они сообщали — самыми хитроумными способами — о том, что ему, специалу, не требовалось и никогда не потребуется. Вся эта информация ему без надобности. Он не мог эмигрировать, даже если бы очень сильно захотел. Так зачем ему слушать все это? Чтоб их разодрало, вместе с их программой колонизации! Вот бы и в новых мирах они начали войну — теоретически это возможно, — и все бы закончилось, как на Земле! И пусть все эти эмигранты превратятся в специалов!..

«Это было бы хорошо, — подумал он. — Однако пора и на работу».

Он шагнул к двери, ведущей в неосвещенный холл, потянул за ручку и… отшатнулся, уткнувшись взглядом в пустоту здания. Пустота лежала, поджидая его, там, снаружи; она тут же деловито потекла в его квартиру. «О Боже!» — подумал он, захлопывая дверь. Боже, он еще не готов подняться по лязгающей лестнице, ведущей на пустую крышу, где у него нет своего животного. Тут же родилось эхо, понеслось в пустоте, разрастаясь и захватывая этажи. «Самое время взяться за рукоятки», — сказал себе Изидор, пересек гостиную и склонился над черным ящиком эмпатоприемника.

Включив его, он тут же почувствовал слабый запах озона, исходящий от блока питания, нетерпеливо и судорожно вздохнул и ощутил мгновенный прилив бодрости. Катодно-лучевая трубка засветилась, имитируя телевизионное изображение. Вскоре сформировался коллаж, составленный из случайных сочетаний цвета и размытой формы предметов. Картинка будет неизменна, пока Изидор не коснется рукояток… Поэтому, снова глубоко вздохнув, чтобы окончательно успокоиться, он взялся за рукоятки-близнецы.

Изображение тут же обрело четкость. Джон увидел хорошо знакомый ландшафт — древний коричневый бесплодный склон с пучками высохших стеблей, похожих на кости, упирался в серое бессолнечное небо. Вверх по склону с трудом брел одинокий человек. Это был пожилой мужчина, почти старик, в выцветшей одежде, которую как будто сшили из куска серого неба. Звали его Уилбур Мерсер. Он едва переставлял ноги. Касающийся рукояток Джон Изидор, наблюдая за ним, словно исчезал из гостиной. Обветшалая мебель и тронутые разрушением стены уходили прочь; вскоре он совсем перестал их замечать. Вместе с тем, как обычно, появилось ощущение, что он проникает внутрь изображения, перестает быть сторонним наблюдателем. Это он поднимается по бесконечно длинному склону; это его ноги запинаются об острые камни; это он с трудом вдыхает едкий туман неба, неба чужого, неземного, далекого, которое эмпатоприемник делает своим, знакомым, невероятно близким.

Он преодолел рубеж реальности и оказался в этом мире стандартным, но озадачивающим способом. Вновь осуществилось физическое слияние — ментальное и духовное отождествление — с Уилбуром Мерсером. И у Джона Изидора, и у всех остальных, кто одновременно с ним сжимал рукоятки, здесь, на Земле, или в одном из колониальных миров.

Джон слышал их всех, впитывал в себя лепет их мыслей, звучащих в его собственном мозгу, ощущал многочисленные сущности. Их, как и его, волновало одно: объединенные интеллекты обращали внимание только на холм, на необходимость взбираться все выше и выше. Шаг за шагом цель приближалась, но очень медленно, подъем осуществлялся почти незаметно. «Вперед!» — подгонял себя Джон, слыша, как грохочут осыпающиеся камни. Сегодня подняться выше, чем вчера, а завтра… Часть Уилбура Мерсера, Джон поднял вместе со всеми голову, пытаясь разглядеть вершину. Ее не видно, но она где-то там. Она слишком далеко, но придет день, и они увидят ее.

Брошенный камень попал ему в руку. Он почувствовал боль и обернулся. Следующий камень пролетел мимо. Врезавшись в землю, он издал скрежещущий звук, от которого побежали мурашки по спине. «Кто там опять?» — подумал Джон, пытаясь разглядеть мучителя. Давнишний противник находился за пределами видимости; он — или оно? — следовал за Джоном в течение всего подъема по склону и отступит лишь тогда, когда Джон достигнет вершины…

Он вспомнил вершину, когда склон вывел его на ровную площадку, но едва ли не сразу начался новый склон. Сколько раз уже это происходило? Не один точно, но все они стерлись из памяти, слились воедино, как слились будущее и прошлое… И то, что он уже испытал, и то, что еще предстоит испытать, — все смешалось, и в памяти не было ничего, и не будет уже; но тут наступил момент, когда можно было остановиться и отдохнуть, и даже потрогать рану на руке, оставленную брошенным камнем.

«Боже! — устало подумал он. — Где справедливость? Почему я поднимаюсь вверх один? И почему меня мучает то, чего я даже не вижу?»

И тут же общий лепет слившихся внутри него многочисленных чужих сущностей сломал иллюзию одиночества.

«Вы тоже почувствовали это», — подумал он.

«Да, — ответили голоса. — Камень попал нам в левую руку, это дьявольски больно».

«О'кей, — сказал он. — Будет лучше, если мы снова отправимся в путь».

Он продолжил медленное восхождение, и все немедленно двинулись следом.

Когда-то, помнил он, все было совсем по-другому. До того, как явилось проклятие, существовала счастливая часть жизни. Его приемные родители, Фрэнк и Кора Мерсер, обнаружили его на спасательном надувном плоту, возле побережья Новой Англии… Или это была Мексика, в районе порта Тампико? Сейчас он уже не мог восстановить в памяти все обстоятельства. Детство было прекрасным. Он любил все живое, в особенности зверей, он был способен возвращать к жизни умерших животных. Вокруг всегда были кролики и насекомые, но где это происходило, на Земле или в колониальном мире… Теперь он не помнил даже этого. Зато хорошо помнил убийц, потому что они арестовали его как ненормального, как специала из специалов… И жизнь изменилась.

Местный закон запрещал возвращать умерших к жизни. Ему обстоятельно разъяснили это на шестнадцатом году жизни. Целый год он продолжал использовать свою способность тайно, в еще не исчезнувшем тогда лесу, но его выдала старуха, которую он никогда не видел и ничего о ней не слышал. Без согласия родителей они, убийцы, использовав радиоактивный кобальт, облучили уникальное утолщение в его мозгу, и он погрузился в странный мир, о существовании которого раньше и не подозревал. Это была яма, наполненная трупами и мертвыми костями, и многие-многие годы он пытался выбраться из нее. Осел и жаба, наиболее симпатичные ему создания, исчезли, вымерли; остались лишь гниющие фрагменты — безглазая голова здесь, обрубок руки там… Наконец птица, явившаяся в этот мир, чтобы умереть, рассказала ему, где он оказался. Оказывается, он попал в загробный мир и не сможет выбраться отсюда до тех пор, пока кости, наваленные вокруг, не станут вновь живыми существами; он сделался частью метаболизма чужих жизней и восстать из праха мог только вместе с ними.

Как долго будет продолжаться этот процесс, он не знал: ничего существенного не происходило, и время было попросту неизмеримо. Однако в конце концов кости начали обрастать плотью, пустые глазницы заполняться, а новые глаза видеть. Одновременно восстанавливались клювы и рты, они принимались кудахтать, лаять и устраивать кошачьи концерты. Возможно, это он воскресил их, возможно, в его мозгу вновь образовалось экстрасенсорное утолщение. А может быть, он был и ни при чем, может быть, произошел естественный процесс. Как бы то ни было, его долгое умирание завершилось, и вместе с другими существами он начал восходить. Потом, давным-давно, он потерял их из виду и в какой-то момент обнаружил, что восходит в полном одиночестве. Но они находились рядом, на этом бесконечном склоне, и по-прежнему сопровождали его, и каким-то странным, ненормальным образом он ощущал их внутри себя…

Изидор стоял, вцепившись в обе рукоятки и чувствуя, как неохотно отпускают его существа, с которыми он слился. Все должно было закончиться как всегда. Во всяком случае, рука в том месте, куда угодил камень, болела и кровоточила.

Отлепив пальцы от рукояток, он осмотрел руку и, слегка пошатываясь, отправился в ванную, чтобы промыть ссадину. Это была не первая рана, которую он получил при слиянии с Мерсером, и наверняка не последняя. Люди преклонного возраста даже умирали во время подъема — особенно вблизи вершины, где мучения начинались всерьез.

«Буду удивлен, если сумею повторить эту часть пути, — сказал он себе, обрабатывая рану. — Может и сердце остановиться… Нет, лучше жить в городе, где есть доктора с их электроразрядными аппаратами. Оставаться здесь, в одиночестве, слишком рискованно».

Впрочем, Изидор всегда знал, что рискует. Рисковал он и прежде. Так же как большинство людей, а особенно немощные старики.

Он промокнул руку мягкой салфеткой «Клинекс».

И услышал приглушенный и далекий звук телевизора.