Неистовый узник

Распределительная станция находилась на пустыре за околицей села. С одного конца она примыкала к дороге, с другого упиралась в овраг. На востоке синел лес, в котором диверсанты оставили машину. От проходной ремонтно-механического завода ГРС отгораживала свалка металлолома и жидкая лесополоса. Местечко выглядело вполне уединенным. Ночь была спокойная, дул приятный расслабляющий ветерок. К четырем часам светать еще не начало – все же осень на дворе. Округа вымерла, только в лесу ухала дребезжащим голосом сова. Станция занимала порядка двухсот квадратных метров и вся была опутана трубопроводами. Они тянулись почти по земле, загибались вверх под прямым углом, снова распрямлялись. На фоне сиреневого неба возвышались резервуары размером в половину железнодорожных цистерн, продолговатое строение посреди площадки с двускатной крышей. Ворота и калитка были заперты, ключ находился у начальника караула. По дорожке внутри ограждения изредка проходил часовой. Он монотонно следовал по кругу с одной и той же скоростью, иногда курил – что было, видимо, грубым нарушением караульного устава и большой человеческой глупостью (в воздухе явственно ощущался запах газа). Еще один часовой бродил вдоль строения. Третий куда-то спрятался. Но вот возник – в узком пространстве между резервуарами. Этот не курил – вероятно, дружил с головой.

Поскрипывала щебенка – мутный силуэт автоматчика медленно проследовал вдоль ограды. На тыльной стороне объекта больше никого не было. Он остановился, сладко зевнул, постоял, глядя на небо, тронулся дальше. Через минуту повернул под прямым углом, и густой мрак поглотил часового. Освещение на объекте не включали, экономили электричество, только над крыльцом караулки мерцала тусклая лампочка. Что-то зашевелилось снаружи ограды, привстал человек, перебежал. Скрипнул металл – он использовал для подъема на столб монтерские когти с ремнями! Словно всю жизнь только этим и занимался! Высота забора была порядка трех метров, диверсант ловко вскарабкался, перерезал колючую проволоку, перебрался на другую сторону, и ему протянули тяжелую сумку. Он забрал ее и исчез. Снова воцарилась тишина. Она продолжалась несколько минут. Заскрипела щебенка – возвращался часовой, сделав круг. Он повернул у углового столба, поволокся дальше. Что-то привлекло его внимание, автоматчик остановился, задрал голову. Колючая проволока над головой была порвана! Он не успел подать сигнал, только скинул автомат с плеча. За спиной возник силуэт – подкрался неслышно, прыгнул, полоснул ножом по горлу и оттолкнул от себя часового! Тот не сразу упал, стоял, расставив ноги, шатался, сдавленно хрипел. Потом силы покинули его, он опустился на колени и повалился лицом на дорожку. Темнота скрыла хлеставшую из горла кровь.

По столбу уже карабкался второй диверсант, за ним третий. Первый помогал им бесшумно спрыгнуть.

– Быстро работаем, хлопцы, – шипел Николай. – Мы не знаем, когда они сменяются…

Часовых снимали, как на показательном экзамене. Тот, что маячил вдоль строения, добрался до угла и оторопел, когда из-за угла кто-то вывернул, едва не протаранив его. Не успел он и рта открыть, как в живот вошло длинное лезвие, провернулось там, наматывая на обушок кишки. Автоматчик закатил глаза.

– Тихо, родной, тихо… – вкрадчиво урчал Моргун, вытаскивая из часового лезвие и придерживая его, чтобы падал без шума.

Тот, что шатался между резервуарами, вышел на открытое пространство, завертел головой. Он что-то услышал. Звук был странный, нехарактерный для мирной ночи, словно хрипел кто-то. Но и этот не успел забить в набат. Сзади подкрался еще один демон, набросил на шею тонкую струну. Ефрейтор Драчевский данный способ умерщвления предпочитал остальным. Не так кроваво. Часовой и дернуться не успел, как тонкий металл порвал кожу, сдавил горло. Кислородная недостаточность поразила мозг мгновенно – он упал и уже не шевелился. Мимо Драчевского пробежал, пригнувшись, Николай.

– Работаем, Петро, работаем, потом гордиться будешь…

Минировали объект быстро и слаженно. Закладывали взрывчатку, вкручивали взрыватели. Из караульного помещения никто не выходил – не пришел, видно, час. На непредвиденный случай имелась граната, но, черт возьми, это было так рискованно! Впрочем, рисковать своими драгоценными жизнями этой ночью не пришлось, караул спал. Взрывчатку заложили за несколько минут, побежали к ограде – к «проторенной дорожке». Еще три минуты – чтобы по одному забраться на столб и спрыгнуть вниз. Моргун чертыхался – умудрился все-таки порезать руку. Они бежали, пригнувшись, к свалке металлолома, обогнули ее, полезли на возвышенность, к лесу. На опушке устроились с удобством – как перед экраном в кинотеатре. Моргун вытащил пульт дистанционного управления, оскалился – неровные зубы заблестели в лунном свете.

– Эх, подождать бы сейчас, пока подъедет персонал, а заодно и новая караульная смена, – да расхерачить всех, к той-то матери!

– Нажимай уже, – проворчал Николай.

– ДАДАМ! – пропел Моргун и надавил кнопку на дистанционке.

Два взрыва в разных концах станции прогремели одновременно. Огненный шар с голубоватыми переливами вырос на месте газораспределительной станции и с треском порвался, словно набухший фейерверк! Снопы искр разлетелись в разные стороны. Местность озарилась, словно днем. Лопнувшие резервуары, искореженные трубы. Казалось, горел сам воздух. Раскололось здание, его фрагменты охватило жаркое пламя. В огненном аду метались горящие караульные, падали, превращались в угли. Никому не удалось вырваться за пределы ограды – хоть ее и повалило практически по всему периметру. За считаные мгновения от станции ничего не осталось – пламя сжирало и плавило все.

«Смерть москалям! – вопили Моргун с Драчевским. – Смерть, смерть!» – благо никто не мог их услышать. Николай опомнился, прикрикнул – а ну, ша, после войны ликовать будем! Еще на улицу Связистов пешком чапать! Они рванулись через лес, выбежали к «Жигулям», которые припрятали в кустах. Николай носился с канистрой бензина, обливал машину. Потом отбежал подальше, вытащил из сумки гранату «Ф-1», забросил в открытое окно и покатился с пригорка, закрыв голову. Рвануло душевно – не так, как на станции, но все равно понравилось. Раскуроченная машина вспыхнула, как стог сена. Подельники скулили от удовольствия – ох уж эти дети, восторгающиеся взрывами и салютами!

– А что? – хохотал Драчевский. – Если долго смотреть на огонь…

– То можно увидеть, как тебя кончают «сепары», – отрезал Николай. – Ну все, хлопцы, головы в ноги, и за мной, бегом марш! Через сорок минут мы должны быть дома.

В норматив уложились, даже раньше пришли. Часть пути бежали по пади оврага, сбивая перевозбуждение. Потом петляли какими-то окраинными переулками. Рассвет близился, но петухи еще не пели. Около пяти утра Николай прополз по участку соседей Куликов, отогнул сетку и переправился на свою территорию. На окраине Краснодола было тихо. Городок еще спал. Он короткими перебежками добежал до гаража, несколько минут всматривался в очертания дома. Сбегал к воротам – на участок в его отсутствие никто не заходил, обрывок тонкой лески был зажат между косяком и калиткой. Весьма довольный, побежал обратно, махнул рукой. Отлично! И пусть теперь попробуют доказать, что он куда-то уходил ночью! Сообщники по одному перебирались на участок. Они еще дрожали от возбуждения, еще не успокоились. Состояние – идеальное, чтобы насиловать и убивать всех, кто попадается под руку. Опасное состояние, нужно сбавить накал. Голова должна оставаться холодной.

– Успокоились, парни, – приказал Николай. – На сегодня всё. Полезайте в свою нору, и до обеда – ни звука. Выпить – принесу, пожрать – тоже принесу. Но если узнаю, что вы куда-то намылились – убью, вашу мать…

Он мог себе позволить этим утром лишь три часа сна. Потом за баранку, мозолить людям глаза, создавать видимость, что он пытается заработать на хлеб насущный. Но прежде отмыться – смыть с себя кровь, грязь, пороховые пятна. Одежду – сжечь…

Николай долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок. Где они наследили, в чем лажанулись? Часть задания выполнена, в Щучьем уже переполох, пожарные заливают огонь, спасатели ворочают обугленные трупы. Начнутся облавы, обыски, аресты, и он может загреметь под шумок, если будет вести себя как полный кретин. И в этих условиях надо планировать вторую часть «балета» – атаку на центральную ГРС, которая расположена совсем неподалеку – на другом конце улицы Связистов. Нет сомнения, что охрану усилят. Ничего, стоит поближе познакомиться с тем парнем – Ильей Ткачом. Противник достойный – если не сломался в «Олимпике», где ломали и не таких, если сумел оттуда сбежать и так быстро восстановиться…

Илья же этой ночью спал как убитый. Под утро приснился страшный сон – ноги связаны, а бежать – ну очень надо. Его Олесю уводили люди в грязной униформе с дубинками на поясе – хохмили, каламбурили, пошлепывали ее по разным местам. Он находился рядом, но был полностью парализован – даже выругаться не мог нормально! И снова ее глаза перед его глазами – кричащие, до краев наполненные болью…

Он проснулся весь в поту за полчаса до подъема. Снова мрачные мысли полезли в голову. Месяц прошел, как он сбежал из украинского концлагеря, и с каждым днем все неспокойнее на душе. Что с Олесей? Он боялся ей звонить, опасаясь, что СБУ ее вычислит. Что с людьми, страдающими в «Олимпике»? Их может быть много, очень много. В его бараке было примерно пятьдесят заключенных, а таких бараков в «Олимпике» не меньше десятка, они пустовали, но если заполнили и их – то это элементарная математика для второго класса. Люди гибнут постоянно – от побоев, болезней, которые никто не лечит, от непосильного труда на благо украинских чиновников. Вместо выбывших подвозят новых, «ротация» проходит постоянно. А скоро холода, и люди будут умирать еще чаще. Защитить их некому. В свободном и демократическом украинском государстве о правах человека стараются не задумываться…

Этот день был относительно свободным. Бойцы неукомплектованного взвода заступали в наряд по охране штаба. «Начкаром» он назначил старшину Бутейко, а сам на полдня отстранился от дел. Взвод разведки переживал не лучшие времена. Не сказать, что протекал процесс разложения, но какие-то его моменты были налицо. Отсутствие военных действий – замечательно, но для сохранения боеготовности – не лучший фактор. Угроза войны сохранялась, украинская армия сидела на границе и клацала зубами. Но воевать Киеву становилось невыгодно. Во-первых, деньги, во-вторых, политика, в-третьих, собственное реноме. Очередное поражение в войне (а оно очевидно) – и полный крах состоятельности киевского режима. Пойти на такое они не могли. Вооружение от границ толком не отводилось. Случались подвижки с передвижением колонн бронетехники, тягачей с гаубицами, но это, скорее, напоминало бег по кругу, чем демонстрацию миролюбивых намерений. И все же техника теперь работала не с прежней интенсивностью. Случались обстрелы (на которые силовики получали адекватный ответ), но они становились бессистемными. Разведка докладывала, что на конец сентября украинский Генштаб планирует военную авантюру, но это казалось маловероятным, напоминало вброс дезинформации. На фоне этой неопределенности (ни туда ни сюда) вооруженные силы республики тоже превращались во что-то аморфное. Пользуясь затишьем, люди уезжали домой – кто-то в отпуск, кто-то решил совсем завязать с военной службой. Во взводе оставались двенадцать человек, да и те теряли энтузиазм. Одно дело – защищать братский народ (или собственную землю) от набегов фашиствующих захватчиков, и другое – тупо ходить в наряды. Оставались преданные – в том числе Антон Беженцев, у которого худо-бедно зажила рука. Он уже приступил к своим обязанностям, хотя и считался в отпуске при части – имел полное право валяться на кровати и читать книжки.

К десяти утра нервная трясучка только усилилась. Илья не выдержал – уединился в дальнем уголке общежития, набрал заветный номер. Последний раз он звонил Олесе три недели назад. Она чего-то боялась. Он клятвенно заверил: больше без нужды звонить не будет, не станет подвергать ее риску. Он ее безумно любит, рано или поздно они встретятся, будут вместе, он что-нибудь придумает. Она ведь знала, какой он выдумщик. Олеся смеялась сквозь слезы, тоже признавалась в любви, обещала, что сама позвонит, когда не будет опасности… И что? Три недели прошло. Он с дрожью вслушивался в длинные гудки, психовал: ну, давай же, ответь! И сердце оборвалось, когда на том конце сняли трубку, и мужской голос вкрадчиво поинтересовался: «Алло?» Он чуть не ляпнул: «А Олесю можно?» В глазах потемнело, что за хрень? Может, на работе, бросила телефон, а случайный мужчина, оказавшийся рядом, решил ответить? Имелась масса разумных объяснений. Да черта с два, не было разумных объяснений! Голос на другом конце эфира был приторный, какой-то насмешливый. Он не настаивал – дескать, говорите, ну? Он ждал. Илья не смог ничего сказать, надавил на клавишу отбоя. И заметался, как волк по клетке. Все пропало, Олесю взяли! Оставалась еще одна лазейка – мама Олеси. В последнем разговоре она продиктовала несколько цифр – сообщила на всякий случай телефон своей матери, Нины Андреевны. «Если что-то случится, Илюша, позвони ей. Она ответит, если сможет. Я все ей рассказала – что у меня есть молодой человек, которого зовут Илья, я его очень люблю, он хороший, надежный… Что ты, милый, я не стала ей говорить, что ты служишь в ополчении. Она ничего не знает о тебе, кроме того, что ты есть…»

Илья терзался, не мог решиться. А если и мать «под колпаком»? Да что такого, в конце концов? Позвонил мужчина, искал Олесю, перезвонил матери. Пробить его номер все равно не смогут, тем более не определят владельца телефона. Владелец не пальцем делан – засечь местоположение аппарата невозможно, владелец зарегистрирован в Винницкой области… Он больше не мог терпеть, извлек из памяти нужный набор цифр, постучал по клавишам. По крайней мере, телефон был включен – эфир прорезали длинные гудки. И снова сердце укатилось в пятки, когда абонент отозвался. Впрочем, им оказалась женщина с безжизненным голосом. Она сказала: «Да, я вас слушаю».

– Это Нина Андреевна?

– Да, это я, а вы кто?

– Нина Андреевна, это Илья, знакомый Олеси… Я не могу до нее дозвониться, трубку берет мужчина… Вы можете сейчас говорить?

– Да, могу, я одна…

– Нина Андреевна, только не волнуйтесь, – частил Илья. – Если ваш телефон прослушивают, этот разговор не засекут – будут помехи. Придумайте что-нибудь – родственник с Западной Украины, еще кто-то… Нина Андреевна, что с Олесей?

Она заплакала, и Илья окончательно пал духом.

– Да, Илюша, она говорила про вас… За ней пришли вчера вечером, это люди из СБУ… Вроде вежливые, но ничего и слушать не хотели – ни про меня с моими болячками, ни про маленькую Иришку. Им поступил какой-то сигнал на Олесю. Она уверяла, что это ошибка, но ее увезли… – Женщина уже плакала навзрыд.

– Нина Андреевна, успокойтесь! Попытайтесь сосредоточиться, перестаньте плакать – это не поможет. Я на вашей стороне, мы сделаем все, чтобы вернуть Олесю. Вы меня понимаете?

– Да, я вас понимаю, Илья…

– Отлично. Вы что-нибудь предпринимали?

– Я спросила у них: куда вы ее увозите? Они уклонились от ответа, сказали, что это не мое дело – компетентные органы во всем разберутся и мне сообщат… Сегодня утром я побежала на улицу Выставочную, там у нас районный отдел СБУ… Я билась во все двери, умоляла принять, выслушать… Единственное, что мне сказал дежурный, – делом моей дочери занимается капитан Куликович, и он со временем поставит меня в известность… Я вернулась домой, не знаю, что делать, не знаю, где моя дочь… Я понятия не имею, в чем она провинилась перед законом. Это ошибка… Илья, вы можете что-нибудь сделать? Вы где сейчас находитесь? Если вы так сильно любите Олесю…

– Нина Андреевна, вы только не волнуйтесь, я обязательно приму меры. К сожалению, я сейчас нахожусь далеко от Беленска… Никому не говорите, что я звонил. Верьте мне, Нина Андреевна, мы же с вами почти родственники.

– В каком смысле родственники? – не поняла она.

– Ну, надеюсь, вы станете моей тещей… – На этой жизнерадостной ноте Илья поспешил оборвать разговор. Стиснув зубы, он забегал по казарме…

Через полчаса Илья ворвался в штаб – злой, собранный и с таким выражением лица, словно собрался всех штабистов взять в заложники. Комбат Караба с видом «к нам не подходи, а то зарежу» мерил шагами свой кабинет.

– Явилась августейшая особа, – проговорил он, прожигая взглядом начальника разведки. – С чем пожаловал, Ткач? Я тебе что-то должен?

– Должны, Богдан Мстиславович. Очень прошу, оставьте в покое свою текучку и выслушайте. Когда я вернулся из плена, то обо всем вам доложил и был перед вами искренен и открыт. Я рассказал вам ВСЁ – даже о женщине, которую встретил в госпитале.

– Мне есть дело до твоих лемуров? – разозлился комбат.

– Амуров, – поправил Илья. – Скрывать не буду, Богдан Мстиславович, дело в этом. Хотя и не только. Давайте поговорим, как старший товарищ с младшим, а не как начальник с подчиненным. Я получил информацию, что ее арестовала СБУ. Держат, скорее всего, в Беленске. Делом занимается некий капитан Куликович. По какому поводу арест, я не знаю. Но, думаю, за связь с врагом. А теперь давайте вспомним бывший спортивный лагерь под Беленском, нынче концентрационный лагерь фашистского типа, где страдают невинные люди. Надеюсь, вы понимаете, что лагерь должен быть уничтожен вместе с персоналом, а узники выпущены на свободу. Мое предложение: я собираю группу толковых ребят – небольшую, не больше четырех человек. Переодеваемся в украинскую форму, обзаводимся нормальными украинскими документами и пробираемся в Беленск. Мои лемурные… тьфу, амурные дела вас не касаются, тут вы выписываете мне карт-бланш. Попутно я обязуюсь уничтожить фашистский лагерь и при этом провести подробную видеосъемку для мировой общественности на предмет истинного облика данного заведения. Согласитесь, хороший пропагандистский ход. Срываем маски и показываем истинное лицо киевского режима. Глобальных последствий не будет, уверен. Хохлы не станут афишировать событие – особенно после того, как мы предъявим миру свидетельства чинимых в лагере безобразий.

– Хм, это твой научный прогноз? – ядовито осведомился комбат. – Который непременно сбудется?

– Уверен, – повторил Илья. – Если же вас беспокоит вопрос, может ли группа из четырех человек навести тарарам в тылу врага, то пусть он вас не беспокоит.

– Вы можете все, да? – продолжал ерничать комбат.

– Можем, – кивнул Илья. – Просто иногда стесняемся. Не волнуйтесь, товарищ майор. Вы же знаете, какие мы живучие. А разозлить нас – это как спящего гепарда под зад пнуть.

– Надо же, старлей, ты начинаешь говорить о себе во множественном числе, – подметил комбат. – Зазнался, Ткач? Считаешь, что ты лучший?

– Во-первых, товарищ майор, – не смутился Илья, – наш взвод действительно лучший. Назовите хоть одну задачу, с которой мы не справились. Потери были, но потери минимальные. Во-вторых, я никогда не зазнавался и не переоценивал свои возможности, и вам об этом известно. Так каков вердикт, Богдан Мстиславович?

Комбат постоял у окна, глубокомысленно созерцая ползающую по стеклу полудохлую муху. Потом резко повернулся:

– Да, старлей, ты соберешь группу толковых и грамотных ребят. С этой частью твоего выступления я полностью согласен. Ты, кстати, в курсе, что произошло сегодня утром?

– Нет.

– И почему меня это не удивляет? Ориентировочно в четыре утра группа диверсантов пробралась на Щучинскую газораспределительную станцию, сняла часовых и превратила ее в гору развалин. Погиб караул в полном составе. Станция уничтожена. Она поставляла голубое топливо в поселок и на ремонтный завод, который теперь, к сожалению, встанет, поскольку собственных запасов газа в их хранилищах нет. Ориентировочная мощность взрыва составляла от трех до четырех килограммов тротила. Станция восстановлению не подлежит. Обводный газопровод тоже уничтожен. Ты понимаешь, что это значит?

– Что? – уныло спросил Илья.

– А то, что в нашем тылу завелась группа украинских диверсантов, для которых не проблема подвезти три-четыре килограмма взрывчатки! – рассвирепел комбат. – Два часа там все горело, потушить не могли. И что, теперь будем сидеть и ждать, пока рванет на другом объекте? Думаешь, они остановятся? У нас за ночь десять трупов! Нормальные, между прочим, ребята были. Вот тебе мой вердикт, Ткач. Проводишь расследование, изучаешь обстоятельства происшествия и уничтожаешь либо берешь живыми этих долбаных диверсантов! Вот на это я даю тебе полный карт-бланш. Делай что хочешь, но чтобы был результат. И чем быстрее ты это сделаешь, тем меньше твоя пассия будет томиться в застенках СБУ. А пока посидит, ничего страшного, все сидят. Обезвредишь банду – поговорим о Беленске и твоей вселенской любви. Я понятно выражаюсь?

– Да, Богдан Мстиславович, вполне доступно и понятно, – уныло пробормотал Илья. – Разрешите выполнять?

– Ой, иди уж, – отмахнулся «батяня».

Глава 4

– Ты же знаешь, командир, мы за тобой в огонь, в воду и даже в сауну с девчонками, – глубокомысленно изрек Фещенко. – Но объясни, мы теперь должны выполнять полицейские функции? Типа чего-то расследовать, опрашивать свидетелей, ползать с лупой по земле?

– Использовать дедукцию и устранять подозреваемых… в смысле, исключать, – добавил Антон Беженцев, сидящий рядом с водителем.

– Я бы предпочел координировать работу правоохранительных органов, – важно надувая щеки, сообщил молодой, но перспективный Рома Латышевич. – И чтобы не нести никакой ответственности.

– Не морочьте мне голову, бойцы, – раздраженно процедил Илья, не отрывая глаз от дороги. – Я еще сам не знаю, с чем придется столкнуться. Говорят, менты давно на месте, работают. Там ментов-то… – пренебрежительно фыркнул он, – один сопляк и два больных пенсионера…

– И вообще, Фещенко, чья бы корова мычала? – ухмыльнулся Беженцев. – Ты ментом никогда не был? Кто положил десять лет жизни на алтарь доблестной украинской милиции?

– Так я вроде наркотики вынюхивал, – пожал плечами Фещенко, и все засмеялись. Фещенко действительно служил в державном департаменте по борьбе с оборотом наркотиков, но это было «давно и неправда», как любил говорить он сам. И нисколько не жалел о своем уходе – особенно после того, как новый министр МВД назначил главой департамента шизофреника с маниакально-депрессивным психозом.

Водителем старенького «Субару» сегодня был Илья, а подчиненные наслаждались ролью пассажиров. До Щучьего оставалось четыре километра. «Желающих отличиться» он собрал довольно быстро. Беженцев сам напросился – надоело валяться на кровати. Простреленное плечо практически зажило, он был бодр и весел. Игорь Фещенко напрашивался по умолчанию – ментом, судя по отзывам, он был неплохим. В спецназе тоже проявлял себя с хорошей стороны. На него можно было положиться. Невысокий, плотный, рано облысевший, хитроглазый – он не комплексовал по поводу своей внешности, потому что был женат, и вообще искренне считал, что внешность для настоящего мужика – дело десятое. Рома Латышевич так не считал. Бог наградил его высоким ростом, светлыми волосами и смышленой головой вкупе с крепким телом. А также молодостью – Роме недавно стукнуло двадцать один, он отслужил срочную десантником в Пскове и сразу же подался на Донбасс. По паспорту он был россиянином, по духу – местным, поскольку родили его и вырастили в Краснодоле и только в пятом классе перевезли в Россию, не спросив разрешения.

Стрелки сомкнулись на цифре двенадцать, когда Илья затормозил у места происшествия. От увиденного волосы встали дыбом. Он бывал на этой станции, заносили дела службы. Аккуратно выкрашенные узлы и резервуары, подметенные дорожки, облицованные камнем, повсюду чистота, порядок. А теперь такое ощущение, что по станции прошлись гигантскими граблями – причем в разных направлениях. Огонь уже потушили, но в воздухе остро пахло газом. И чем-то еще – сладковатым, приторным. Трупы увезли, но кровь осталась. На дымящихся развалинах, залитых пеной, ковырялись люди, что-то осматривали, приподнимали трубы, рваные фрагменты резервуаров. Вокруг стояли машины. Толпились люди – в форме, в штатском. Вооруженные ополченцы охраняли территорию и никого не пускали к руинам. Группу спецназовцев, естественно, пропустили. Внутри огороженной территории было неуютно, витал тяжелый дух. Десять ополченцев погибли в этом ужасе, и даже не все успели проснуться. Спецназовцы бродили по свободным от мусора дорожкам, с каким-то священным трепетом смотрели по сторонам. Двое мужчин оторвались от работы и подошли к ним. Одного из них, пожилого, звали Василием Ивановичем Кречетом – он уже несколько лет пребывал на пенсии, но продолжал работать. Второму – Алексею Синицкому – от силы было двадцать, но в уголовной милиции он давно акклиматизировался, чувствовал себя в ней на своем месте. Оба были дико уставшие, чумазые, невыспавшиеся. Мужчины обменялись рукопожатиями.

– Привет «мусорам», – мрачно бросил Фещенко.

– «Колорадам» привет, – парировал Синицкий, накладывая на лицо маску улыбки, и так зевнул, что превратился в дружеский шарж на самого себя. – Счастливчики вы, мужики, хоть поспали. А нас в пять утра выдернули…

– Пять утра – это нормально, – заметил Фещенко. – Кто рано встает, тому Бог дает.

– Пенная вечеринка, мужики? – мрачно пошутил Ромка Латышевич, кивая на залитые пожарными горелки.

– Да уж, повеселились, – проворчал Кречет, вытирая руки несвежим носовым платком.

– Все трудишься, Василий Иванович? – спросил Илья. – Не надоело еще? Пенсия не устраивает?

– Пенсия? – презрительно бросил Кречет. – Да моя пенсия еще при Украине была не пенсией, а прощальным плевком государства в меня лично. А сейчас и такой нет. Украина УЖЕ не хочет платить, Россия – ЕЩЕ не хочет. А местные власти только обещают. Слушай, Ткач, давай о чем-нибудь другом поговорим, пока я злиться не начал.

– Давай, – согласился Илья. – Вам звонил наш комбат?

– Звонил, – признал пожилой оперативник. – Мы не против, мужики, собираем все, что можем, и сгружаем на ваши молодецкие плечи. Сами разгребайте это дерьмо.

– Тогда докладывайте, что имеете. Это не мог быть несчастный случай? Скажем, неосторожное обращение часовых с огнем?

– Мог, – кивнул Кречет. – Но тогда часовые сами заложили взрывчатку под два ответственных узла, после чего двое себя зарезали, а один задушил. А дух святой воспользовался пультом дистанционного управления, чтобы все загорелось голубым пламенем.

– Много было взрывчатки? – на всякий случай спросил Илья.

– Три, четыре кило, точно не сказать, – пожал плечами Синицкий. – Использовался прессованный тринитротолуол или, если угодно, тринитрометилбензол.

– Тротил, что ли? – насторожился Латышевич.

– Точно, – засмеялся Синицкий. – Все время забываю это слово.

– Чистой воды теракт, мужики, – рассудительно изрек пенсионер Кречет. – Ловкие диверсанты. Их было трое или четверо, трудно сказать. Калитку и ворота не использовали – эти штуки взрывом повалило, они так и валяются запертые. Забрались по столбу, используя монтажные когти или монтерские лазы – иначе там не подняться, перерезали колючку и спрыгнули внутрь. Взрывчатку с собой переправили. Сняли часовых, заминировали, дали деру, а потом подорвали. Взрыватели вкрутили в бруски, о них и сдетонировало. В караулку даже заходить не стали – эти парни сами сгорели, когда полыхнуло.

– Ничего интересного не оставили? – буркнул Фещенко.

– Тут все такое интересное, – проговорил Синицкий. – А что касается улик, потерянных вещей, забытых террористами паспортов – увы, мужики, мы не в анекдоте. Огонь съедает все следы.

– Что с очевидцами? – спросил Илья.

– Издеваешься, Ткач? – вздохнул Кречет. – Время-то какое было? Четыре утра. Ни одной живой души в радиусе километра. Идеальное для террористов стечение обстоятельств. Короче, трахнули нас во все положенные места…

– Негусто, мужики, негусто, – посетовал Ткач. – И никаких зацепок? Что-нибудь можете сказать о преступниках?

– Тебе нужны их психологические портреты? – удивился Кречет. – Двое караульных зарезаны, один задушен леской или струной. Видимо, часовые, к которым подкрались бесшумно. Эти парни явно не добряки. Что еще тебе про них нужно? Жестокие, решительные, хорошо подготовленные, имеющие возможность добыть взрывчатку. Хотя не исключаю, что взрывчатку принесли с собой из-за кордона. Небольшой мешок, хм, с демократией. Если они, конечно… не местные.

– Что ты хочешь сказать? – нахмурился Илья.

– Что хотел, то и сказал. Этих террористов могли внедрить давно. Они могут тут жить на постоянной основе – думаю, не все население категорически поддерживает новую власть. Вариантов множество. Думайте, решайте. Мое мнение такое – этим терактом дело не ограничится. Объект, конечно, важный, но есть и важнее. Нужно увеличить охрану на всех объектах особой опасности, усилить меры ВЕЗДЕ, да и самим почаще оглядываться. Что у нас с центральной ГРС на Связистов? Пусть утроят бдительность, в ночное время усилят посты. Я не говорю, что раз взорвали ГРС в Щучьем, то обязательно взорвут другую, но шанс, что так произойдет, реально существует…

В кармане у Кречета зазвонил телефон. Он выслушал абонента, буркнул: «Понял».

– Это Лещенко, – пояснил он присутствующим и завертел головой, показывая на лесок за возвышенностью метрах в трехстах от выгоревшего пустыря. – Парни обнаружили взорванную машину – похоже, на ней прибыли террористы. Лещенко и Пустовой уже работают. Если желаете, можем пройтись.

Озвученная версия имела право на существование. Через несколько часов найдутся очевидцы, привлеченные взрывами и мощным пламенем на месте газораспределительной станции. Они подтвердят, что в лесу слышали взрыв. Между ним и взрывами на станции прошло не более трех минут. Когда спецназовцы добрались до указанного места, там уже работали два оперативника. Хорошо, что огонь не перекинулся на лес. Поляна и кусты, ее окружающие, были выжжены дотла. От машины осталась груда искореженного закопченного железа. Многие элементы кузова были разбросаны. Валялись оси, фрагменты колес, двигателя. Между ними ползали криминалисты. Спецназовцы тоже сунули свои любопытные носы, но их прогнали.

– Ну, что вам сказать, господа хорошие, – подошел к бойцам пожилой криминалист Лещенко, три десятилетия проработавший в районной милиции и тоже не собиравшийся на пенсию. – Взрывы взаимосвязаны, тут и к бабке не ходи. На этой машине прибыли диверсанты. Съехали с дороги и загнали ее на эту поляну. Произвели взрывы, вернулись обратно. По какой-то причине решили отказаться от транспорта. Облили бензином, потом подорвали гранатой. Боеприпас был мощный – видимо, граната «Ф-1», полностью искорежила и порвала машину. Это «Жигули» четвертой модели – довольно старые. Цвет был сиреневый. Номер двигателя прочесть невозможно. Отпечатки пальцев искать бессмысленно, все расплавилось. Машина, судя по всему, угнанная…

– Эй, полюбуйтесь, – сказал оперативник, выбираясь из обгорелых кустов. Он держал искореженный автомобильный номер. Регистрационный знак был сильно выгнут, обезображен, но прочтению поддавался. Оперативник вынес его на чистое место, распрямил. Буквы и цифры вполне читались. – Отлетел при взрыве. И на это террористы явно не рассчитывали. Возможно, номер подлинный.

– Минуточку, минуточку… – внезапно напрягся криминалист Лещенко. Он пошевелил губами, запоминая номер, потом вытащил из кармана замшелый блокнот, принялся листать его. Отыскал нужную запись, сверил и удовлетворенно кивнул: – Ну вот, все правильно. Из вчерашней сводки по району. Сиреневая «четверка» с указанным номером пропала в окрестностях села Черевичное, рядом с агропромышленным комплексом «Плодовик». Машина зарегистрирована на некоего Артюшенко. Это молодой парень, у него отец работает в «Плодовике». Он приехал туда по делам со своей девушкой, а потом оба пропали вместе с машиной. Отец устроил поиски, поднял на уши милицию, местный комендантский взвод ополчения – но пропавших не нашли.

– Думаю, молодые люди в живом виде уже не появятся, – вздохнул Фещенко.

– Да, их убили, тела спрятали, а машину забрали наши диверсанты, – согласился Илья. – Село Черевичное – на полпути от Краснодола до линии раздела.