Старый дом (сборник)

— Может, этого… Семена Бабкина, подручного кузнеца?

Ему тут же возразили:

— Нельзя Семку! Посевная на носу, кузницу не закроешь. А без Семена не управиться в кузне. Будет время — и его пошлем.

Макар сидел на своем обычном месте — в углу возле печки. Слушая разговоры про эти курсы, подумал: «А что, если Олексана послать… Неплохо живут трактористы, колхознику будет или нет — еще вопрос, а трактористу… как его… минимум — три кило подавай, и точка! Олексан сумел бы, пожалуй, машинистом на молотилке быть. Хватит ему дома сидеть…» Но предложить сам не решился: еще подумают люди, что Макар своего сынка удобно пристраивает. Узнают, скажут: «А почему это, Макар Петрович, твой сын в колхозе не работал, а на курсы его посылать? Пусть сначала вместе со всеми потрудится, а там видно будет…»

Но тут — как будто прочел его мысли — выручил председатель. Заметив в глазах Кабышева какое-то беспокойство, он спросил:

— Макар Петрович, ты чего это там за спинами хоронишься, а? Скажи-ка, между прочим, куда думаешь устраивать своего Олексана? Он у тебя все равно как молодка, дома сидит. Может, пошлем его на курсы? Как ты сам?

Макар, будто нехотя, сказал:

— Мне что… Надо, так пущай учится. Сами решайте…

Члены правления тоже не стали возражать, были довольны: нашли кого послать — и ладно.

Об этом решении Макар сыну сообщил не сразу, вначале поговорил с женой. Зоя не стала противиться:

— Чего же, пусть идет. Трактористы, известное дело, без хлеба не сидят. Правда, работа у них грязная, но зато прибыльная. И деньгами получают немало. У кого из них нет велосипеда, а то и мотоциклетки? Послать надо Олексана, все равно дома зря сидит…

Только на следующий день, после ужина, Макар начал разговор с сыном. Будто был чем-то недоволен, спросил:

— Ты, Олексан, как дальше жить думаешь? Не ребенок, пора к настоящей работе приучаться. Хлеб — он сам в руки не придет…

Олексан молчал. Про себя подумал: хочет, видно, какую-нибудь новую работу по хозяйству дать.

Макар тоже молчал, ждал ответа. Видя, что сын не отвечает, пояснил недовольно:

— В конторе про тебя решали. На тракторные курсы пойдешь учиться. Трудодни за это дадут… Ну, ты чего?

Олексан равнодушным голосом ответил отцу:

— Пойду. Все равно мне, куда…

На том и кончился разговор.

Через три дня Олексан собрался в Акташ. Зоя припасла ему целую котомку домашней снеди: пирогов, колбасы с кашей.

— Смотри, Олексан, едой направо-налево не разбрасывайся. Кто знает, кого там встретишь! Со всеми хороший не будешь. Вещи при себе держи.

Выслушав советы матери, Олексан взвалил котомку на плечи и отправился в Акташ, на курсы.

На дворе потеплело. В несколько дней вся округа неузнаваемо изменилась. Сугробы, которые, казалось, никогда уже не растают, вдруг осели, земля прямо на глазах очищалась от снега. Горбатый холм — Глейбамал — стал похож на пеструю корову: из-под снега выступили рыжие пятна. По оврагам с шумом и пеной бежит мутная холодная вода. С бледного по-весеннему неба солнце почти не уходит: вечером поздно садиться за лесистый бугор, утром поднимается рано, зорька зорьку встречает. Изредка ветер нагоняет тяжелые, набухшие влагой тучи, мелкий дождик моросит, но потом снова все проясняется. Старики говорят: «Солнце с ветром вдвоем за снег взялись».

По дорогам уже нельзя пройти, на каждом шагу оступаешься. В такое время редко кто соберется в дальнюю дорогу. Если выпадает нужда идти в соседнюю деревню, приходится выходить рано утром, по заморозку. Зато в конторе с утра до вечера толпится народ, без передышки звонит телефон: председатель, счетовод, бригадир, почтальон — все звонят в Акташ. Что ж делать — весна…

Весна… В голых еще ветвях деревьев играет шальной ветерок. Цветы на подоконниках осторожно выпускают зеленые листочки. На тополях шумно кричат воробьи. А надоест ссориться — все разом, будто сговорившись, спускаются на дорогу, роются в мокром навозе. И снова затевают жестокие драки. Шум воробьиного базара слышен во всем Акагурте, и только звон железа в кузнице перекрывает его: это Бабкин Семен отбивает лемеха. Жон-жон! Жон-жон! — раздается над Акагуртом, разносится над рекой.

Река еще скована льдом. Талая вода сбежала по Глейбамалу вниз и разлилась по льду, затопила прибрежные ключи. Многие в Акагурте носили воду из этих ключей для питья, для скотины. Хорошо, что в деревне есть несколько колодцев, а то люди остались бы без питьевой воды.

У своего колодца, в огороде, Зоя встретила соседку Марью.

— Наш ключ водой залило, придется, Зоя, из вашего колодца носить, — просительно сказала Марья.

Зоя наполнила свои ведра и отставила их в сторону. Если женщины в Акагурте встретятся у колодца, не так-то скоро разойдутся. Иногда, забыв, зачем пришли, болтают и час, и другой. У колодца услышишь самые свежие новости, нередко тут же и придуманные.

— Кажется, кто-то у тебя ночевал, Марья? Мимоходом заметила, да не узнала. Показалось, будто нездешний человек.

— Э-э, то агроном новый, говорит, к нам послали, в колхоз. Одну ночь ночевала, просится на квартиру.

— Замужем или одна? Показалось, будто молоденькая еще…

За полчаса Зоя выпытала о новой квартирантке все, что знала соседка. Оказалось, что агронома зовут Галей, она незамужняя, приехала издалека, сразу после учебы, с двумя чемоданами. Видно, надолго…

— Пусть живет, места в доме хватит. Одной-то мне скучно, — закончила Марья свой рассказ.

Новость эту Зоя сразу рассказала Макару.

— Знаю, — неохотно ответил Макар, — заходила в контору. Слышно, около тыщи будет получать деньгами.

Зоя прямо рот раскрыла: тысячу рублей!

И это — какой-то девчонке…

Зоя набросилась на мужа:

— Что же ты, ходишь в правление, а ничего не видишь! Не мог привести ее к нам? Место уж нашли бы.

Небось и за квартиру бы платила… У нас ведь в десять раз чище! Да разве человек с такими деньгами станет жить у Марьи?

На другой день Зоя долго стояла у окна, зорко посматривая на соседский двор. Увидев, что Марья пошла за водой, она быстро опорожнила свои ведра и чуть не бегом кинулась к колодцу.

— Должно, квартирантку чаем угощаешь, Марья?

— Да что ты! — засмеялась соседка. — Полы она задумала мыть. До чего старательная: всю посуду перемыла, цветы по-своему расставила, а сама все поет, поет… По-нашему может говорить, семья ихняя долго с удмуртами жила.

Зоя поджала губы, осуждающе заговорила:

— Чего ж ей не петь, коли такую кучу денег будет получать! А за что? Попробовала бы поработать, как мы работаем, тогда бы запела!

По лицу Марьи поняла, что начала не так, изменила тон:

— Понравится ли ей здесь? Надо бы подыскать ей чистую квартиру. В деревне нашлась бы…

Но Марья сразу поняла, откуда ветер подул.

— Сказала, что никуда от меня не уйдет. И то, не хуже людей живем. У нас все… своими руками заработано!

И даже не наполнив ведра, взяла коромысла и быстро пошла прочь от колодца.

Когда Макар вернулся вечером с работы, Зоя заставила его запереть колодец на замок. Зоя видела, как Марья еще раз пришла к колодцу, увидела замок, плюнула и ушла. Зоя злорадно наблюдала за ней из окна.

На следующий день Зоя, как всегда, работала на ферме. Она насыпала курам корм, подмела насесты и пол, собрала яйца из специально сделанных ящиков. Весной куры стали нестись лучше. С утра до вечера кудахчут, с непривычки оглохнуть можно. Почувствовав тепло, и петухи кричат во все горло. Зимой многие из них отморозили гребешки, но это не мешает им сейчас драться друг с другом. Не успеешь оглянуться — они уже сцепились.

— Кыш, шайтаны! — Зоя бежит к драчунам и разнимает их. — Хорошо еще — зимой не подохли, выжили к весне, поганцы!..

Параску, помощницу, с фермы взяли, теперь она ходит с другими женщинами на поле.

Она, видно, ничуть не жалеет, что ушла, а людям рассказывает, будто Кабышева не чиста на руку. Бесстыжая! Сначала поймай, потом говори: не пойманный — не вор. Да и кто поверит, что Зоя Кабышева таскает с фермы яйца — у нее своих кур полный двор. Да какие куры! И если колхозные куры несутся через день, то разве она виновата? Или ее могут упрекнуть, что собирает остатки корма и уносит домой? Да разве мало пропадает корма, валяется под ногами? Скоро и навоз свой будут жалеть?

Собрав яйца в корзину, Зоя отправилась на склад. Кладовщик, Однорукий Тима, беседовал возле склада с какой-то девушкой.

— В теплые дни двери амбаров надо держать открытыми, — горячилась девушка. — Семенам сейчас особенно нужны свет и тепло. Скажите, чтоб на двери сделали специальные решеточки.

Так это и есть новый агроном!

— Галина Степановна, никак руки не доходят. Мы бы все сделали, да дня не хватает.

— Надо, чтобы хватило! — девушка встряхивает головой, отбрасывает со лба прядь волос. — Значит, надо теперь на час раньше вставать. Есть в колхозе плотники? Ну вот, надо их привлечь.

Кладовщик обратился к Зое, которая в сторонке прислушивалась к разговору:

— Ты что, принесла сдавать? Сколько сегодня?

Выбрав из большой связки нужный ключ, Тима открыл продуктовый склад.

— Давай сюда, тетя Зоя. Сосчитать надо.

Пока кладовщик считал яйца в корзинке, Зоя подошла к соседнему открытому амбару.

— Попробую-ка горошку. Господи, крупный-то какой!

Взяла горстку на пробу, а другой рукой успела насыпать в карман пять-шесть больших пригоршней. В это время ее окликнул кладовщик:

— Тетя Зоя, бери свою корзину. Сегодня много принесла — девяносто две штуки.

— Хорошо кормим, Тима, вот и несутся. Сколько корму выписываете — все без остатка съедают. Меня б так кормили, и то бы начала нестись! — засмеялась Зоя.

Тима пошел по своим делам, и тогда к Зое подошла Галя и спросила в упор:

— Вы украли горох! Зачем?

С лица Зои улыбку словно ветром сдуло. Она замялась, потом заговорила удивленно:

— Осто, за всю жизнь не воровала, боже упаси! Думаю, дай-ка попробую — и взяла полгорсточки. Разве от этого колхоз обеднеет?

— А в кармане?

Зоя злобно посмотрела на девушку.

— A-а… осто… да ведь это… думала, вместо семячек погрызть, взяла горсточку… Если жалко, высыплю обратно. Ах боже великий, из-за горсточки гороху еще вором посчитают!

С видом несправедливо обиженного человека Зоя вошла в амбар и высыпала из кармана горох. С горящим лицом, не взглянув, прошла мимо Гали.

— Ах, видано ли, к амбарам теперь и подойти нельзя! В жизни не брала у других вот ни столечко, а тут… Тьфу!

Она сплюнула и пошла прочь, бормоча:

— Уж и горсточки стало жаль! Берегут, будто свое!

— Какая нахальная эта женщина! Кто она? — спросила Галя у кладовщика.

— Жена Макара Кабышева. Квартира ваша рядом с ними. Да уж они такие…

— A-а, так это они и есть?

— Что, уже слышали? — непонятно чему улыбнулся кладовщик.

— Да…

Хозяйка Гали сегодня утром вышла за водой и почему-то вернулась с пустыми ведрами. На недоуменный взгляд Гали сказала, махнув рукой в сторону соседского дома: «Эти скупердяи колодец на замок закрыли! Да пусть захлебнутся своей водой!» — «А кто они, тетя Марья?» — «Да вот, соседушки наши, Кабышевы. Вредная она, из кулаков. И сынок в мать пошел. Не любят их у нас. Давно пора взяться за них как следует».

Утром, по дороге в контору, Галя нарочно присматривалась к дому соседей. Ничего особенного она не заметила, дом как дом, таких в Акагурте немало. Разве только забор у Кабышевых выше, чем у других, да палисадник далеко шагнул на улицу, будто хотел захватить побольше места. «Почему хозяйка так сердито о них говорит? — подумала Галя. — Должно быть, старые обиды помнит». А теперь она подумала, что тетка Марья, пожалуй, была права.

Глава V

Курсантов разместили в бывшем здании конторы МТС. Разобрали перегородки, рядами расставили железные койки, откуда-то привезли огромный стол. Стены не побелили, — времени не хватило, — и на них так и остались темные пятна.

В общежитии было всегда шумно. Каждый день занимались восемь часов, а вечером отправлялись развлекаться: кто в кино, кто на игрища акташских ребят, а в плохую погоду до полуночи сидели за большим столом, с остервенением стучали костяшками домино. Нет-нет, — раздавался дружный, громкий смех: это очередной «козел» лез под стол.

Из двадцати трех курсантов больше половины были удмурты, несколько русских и татарин Сабит Башаров, небольшого роста крепыш, всегда чему-то радующийся. Многие уже отслужили свой срок в армии — народ здоровый, неунывающий.

Олексан вроде ничем среди них не выделялся. Высокий, широкоплечий, с неторопливыми движениями, он походил на взрослого мужчину. А на самом деле жизни не видел, дальше Акташа не бывал. И, словно котенок, который впервые выбрался во двор и, всего остерегаясь, боязливо жмется к забору, Олексан ко всему вокруг относился с недоверием, держался настороженно, готовый сразу же дать отпор. Впервые в жизни был он долгое время среди незнакомых людей, — кто знает, что это за народ? Не забывал наказа матери: «Со всеми одинаково хорошим не будешь, пальцы на руках — и те разные. Знай себя, и ладно!» Курсанты очень скоро перезнакомились, подружились, а Олексан как-то остался в стороне. Нго никто не гнал — он сам всех сторонился, не желая завязывать знакомства. «Вашего мне ничего не нужно, — думал он, — и у меня не просите. Пусть у каждого свое будет».

В первые дни столовой не было, курсанты жили припасами, привезенными из дома. Все привезли с собой чемоданы, котомки, доверху набитые домашними пирогами, печеньями, соленьями. Кто-то поставил на окно туесок с медом, и, почуяв наживу, стали залетать в открытое окно желтобрюхие осы. В первый же вечер Андрей Мошков из Дроздовки, веселый и немного грубоватый парень, большой шутник, развязал свой солдатский вещмешок, поставил его на стол. Заглянул в него, покрутил носом:

— Эге, пахнет чем-то вкусным, ей-богу! Ну-ка, верный сидор, попотчуй мужиков! Кажись, мать натолкала сюда всякой всячины, одному мне за год не управиться. А ну, налетай, ребята, бери кому что понравится. Давай, не зевай!

С шумом и смехом принялись за угощение, — вещмешок сразу уменьшился в объеме. Заметив, что Олексан одиноко сидит на своей койке, Андрей обратился к нему:

— А ты, сосед, чего сидишь, как в гостях у сердитого дяди? Возьми попробуй шанежки с мясом.

Олексан замотал головой.