Старый дом (сборник)

— Я — мне не хочется есть.

— Ну, как знаешь. Смотри, потом поздно будет!

«С чего это так раздобрился Мошков? Всего второй день вместе живем, а он уже перед всеми свою котомку открывает… Мать, наверное, ему одному посылала, а он хочет всех накормить. Как потом-то будет жить?» — Олексан никак не мог объяснить себе непонятную и, по его мнению, нехорошую щедрость Андрея из Дроздовки.

Улучив минуту, когда никто на него не смотрел, Олексан торопливо развязал свою котомку и положил в карман несколько вареных яиц, перепеч — жареную пресную ватрушку с начинкой из мяса, яиц и лука. Потом надежно, замысловатым узлом завязал котомку, задвинул далеко под койку. Вышел во двор, направился к угольному сарайчику возле мастерских и, поминутно оглядываясь, торопливо начал есть, давясь крутыми яйцами. Тщательно собрал скорлупу в бумажку, бросил далеко в сторону…

Когда Олексан вернулся в общежитие, все сидели за столом и ели бишбармак[3], который привез с собой Сабит. Увидев Олексана, Сабит поднялся:

— Валла, Аликсан, куда ты пропадал? Аида, пока не кончили совсем, садись с нами. Ты смотри, как шибко работают ребята. Айда, айда, садись!

Сабит был уж очень настойчив, и Олексану пришлось попробовать чужое угощение.

Потом он долго ждал удобной минуты: надо же отблагодарить Сабита. Но в общежитии всегда было людно, Сабит не оставался один. Однажды курсанты пошли на субботник — расчищать двор МТС от разного хлама. Мошков, которого назначили старостой общежития, не позволил Сабиту идти на субботник:

— Сиди, сиди! Другой раз будешь работать за двоих, а сейчас сиди и читай!

Сабит плохо знал русский язык, плохо запоминал названия деталей, — путал даже карбюратор с радиатором.

— Ничего, Сабит, научишься, — успокаивали его товарищи. — Познакомься с русской девушкой, она тебе будет живой грамматикой!

Сабит весело смеялся в ответ:

— Кто знает, увидим. Валла, научусь как-нибудь.

Олексан нарочно задержался в комнате и, когда все вышли, вытащил свою котомку, развязал и протянул Сабиту домашнюю колбасу.

— Сабит, возьми, у нас дома барана резали. Попробуй нашего.

— Якши! — попробовал Сабит угощенье. — У нас такую не делают. Валла, вкусная, язык проглотишь!

Круглое лицо Сабита расплылось в улыбке.

— Твоя мама давала? Скажи ей мое спасибо! Много дал, Аликсан, половину Андрею оставлю.

Олексана будто кто за язык потянул:

— У меня еще осталось! Андрею я сам дам.

Сказал — и сразу же пожалел. Кто его просил? Если бы один ел, хватило бы на целую неделю, а теперь…

Дни проходили быстро. По субботам Олексан приходил домой. И каждый раз Зоя встречала его одним и тем же вопросом:

— Еды хватило? Ничего не украли?

После случая с Сабитом Олексана почему-то сильно задел этот вопрос, зашевелилось чувство обиды на мать. Всегда одно и то же, надоело. «Не украли? Чужим не давал?» Олексан хотел уже сказать матери, что у них там воров нет, но сдержался. Все-таки мать заботится, чтоб ему лучше было. Если бы знала, с какими людьми живет Олексан, конечно, не говорила бы так.

Каждый раз, когда Олексан открывал ворота, навстречу ему, гремя цепью, кидался Лусьтро, лез на грудь, лизал, визжал от радости. Мать, как всегда, заставляла снимать в сенях грязные сапоги. И конечно, как всегда, в доме чисто, перед воскресным днем полы вымыты, разостланы полосатые половики. После шума в общежитии Олексану кажется, будто он оглох, — так тихо дома. Двойные зимние рамы с окон еще не сняли, поэтому с улицы не доносится ни звука. Если выйти на улицу, сразу слышно, как возле складов стучит сортировка, в кузнице гремят железом, а на конном дворе тоненько ржут молодые жеребята. А в доме, как в яме…

Разговоры по вечерам все те же: мать кого-нибудь ругает, беспокоится о своем хозяйстве, Макар не прерывает ее, молча слушает, изредка вставит слово-другое.

Теперь Зоя нашла для своего языка новое точило: не проходит дня, чтобы не вспоминала с бранью о новом агрономе. Та, как заноза, жить ей мешает.

— Приезжают сюда всякие! Да еще и хозяйничать начинают… Ходит — руки в карманы, распоряжается: это не так, да то не так. Будто без нее не знают… Тьфу!

Наконец даже Макару надоело ворчанье жены, и он вступился за агронома:

— Ученый человек, вот и распоряжается. Не зря, видно, пять годов учили. Дело свое она понимает…

Увидев, что осталась в одиночестве, Зоя присмирела, вслух Галю больше не ругала, но, видно, в душе затаила сильную обиду.

Олексан встретился с новым агрономом совсем для себя неожиданно. Возвращаясь в субботу из МТС, еще издали заметил на дороге маленькую девичью фигурку. Девушка стояла в нерешительности перед бурным грязным потоком. Вода мчалась через дорогу, прибывала с каждой минутой, и перепрыгнуть через этот холодный поток нечего было и думать. А если идти в обход, там тоже не лучше: земля размякла, того и гляди увязнешь по колено. Девушка была в городском пальто, повязана серым шерстяным платком. Она топталась на месте и с робкой надеждой посматривала на приближающегося Олексана.

— Послушайте, — обратилась она к нему, — не знаете, как здесь пройти?

Олексан взглянул на свои ноги:

— А у меня сапоги. В них можно свободно…

— Если так, пожалуйста, переправьте меня через этот ручей!

Олексан растерялся. Как ее переправить — вода на три метра разлилась. Вот если бы доска какая или жердь…

— Я буду крепко держаться. Ну, согласны или трусите?

Олексан еще больше смутился, жарко, по-девичьи, покраснел. Сам бы он, конечно, не решился предложить это девушке: совсем незнакомая, и вдруг — взять ее на руки…

— Ну, такой большой, а боитесь. Да ведь я совсем легкая, вам будет не тяжело. Ну?

Неумело, будто одеревеневшими руками, Олексан подхватил девушку и, стараясь не дышать, шагнул в воду. Будь он один, не раздумывая, перебрался бы через поток, но сейчас это оказалось делом трудным. Вода доходила почти до ушков сапог, дно было ледянистое и очень скользкое, раз он чуть не упал. Девушка вскрикнула и крепче обхватила шею Олексана. Она и в самом деле была не тяжелая, Олексан мог бы поднять ее одной рукой, но она дышала так близко и обняла его так крепко, что пройти эти десять шагов было для Олексана труднее, чем взобраться на гору. Олексан иногда ходил в селе на игрища, и, случалось, на колени к нему садилась девушка или он сам садился рядом. Но то было совсем другое, тогда его не обнимали так крепко и не прижимались всем телом!..

Наконец Олексан выбрался на дорогу.

— Большое спасибо, а то я простояла бы там целый день! — засмеялась девушка. — А вы сильный, настоящий подъемный кран! Пожалуйста, не сердитесь на меня.

— Нет, зачем же… — замялся Олексан. — У меня вон какие сапоги, никакая вода не зальет…

Девушка взглянула на него:

— Я вас где-то видела. Вы чей?

— Кабышевых знаете? Я их сын, Олексан.

По лицу девушки пробежала тень, но тут же она снова улыбнулась.

— Д-а, значит, Кабышев-младший? Я знаю вашего отца, он хороший плотник… Ну, до свиданья, мне теперь по другой дороге идти. Надеюсь, подъемный кран больше не понадобится. До свиданья!

Еще раз взглянув на Олексана, она засмеялась и быстро зашагала по дороге, обходя и перепрыгивая лужицы. И лишь тогда Олексан догадался, кто эта девушка. Это ее ругает мать, будто она хозяйничает, распоряжается в Акагурте — непрошеная, незваная. Неужели она такая плохая? Нет, она показалась ему веселой, смелой. Смелая, вот и распоряжается.

Новый агроном могла бы, наверно, найти работу даже для мертвого! Два дня Макар делал решетки на двери амбаров. Только кончил, нашлась другая работа: ремонтировать парниковые рамы. Эти рамы валялись без присмотра на чердаке конного двора с тех пор, как захирели колхозные огороды, — и их успели поломать. Теперь новый агроном задумала восстановить парники.

С утра до вечера бегает она по колхозу с конного двора на склад, со склада — в контору, шумит, объясняет, ругается, смеется. «На одном месте ни минуты не стоит. Под ногами у нее блоха не задохнется!»[4],— сказал кладовщик Тима.

Председатель вначале ее будто вовсе не замечал, стороной обходил. Агроном что ни скажет, Григорий Иванович со всем согласен: «Хорошо, сделаем. Все будет в точности». Выйдет за дверь и сразу же об этом забудет. Галя терпела-терпела, в конце концов не вытерпела.

Когда на ее просьбу сделать на двери амбаров деревянные решетки председатель пятый раз сказал: «Хоро-то, сделаем», — она спросила решительно:

— Когда сделаете? Когда будут решетки?

— «Когда, когда»!.. В ближайшие дни, как только будут свободные люди, сразу и сделаем. Я понимаю, решетки просто необходимы, но что делать: каждому человеку бог дал всего две руки.

— О боге потом. Сейчас мне нужны решетки, семена необходимо проветрить. Когда сделаете?

— Ну, вот вы какая… Я же сказал — в самые ближайшие дни…

— Сегодня! Сейчас же! — Галя так раскраснелась, что, казалось, вот-вот с лица брызнет кровь. — Сейчас же пишите наряд!

И Галя, с сердцем хлопнув о стол председателя выцветшей кожаной перчаткой, опустилась на стул:

— Не уйду!

Григорий Иванович смутился. «Черт их знает, этих женщин: всегда им что-то надо, шумят, покоя не знают. Себя изводят и другим житья не дают. И эта вот тоже: у самой губы дрожат, вот-вот заплачет, но крепится. Ну, что с ней делать? Что тут придумаешь? Эх, то ли дело райфо: дашь по телефону сводку о ходе налоговой кампании — вот и вся забота. В двенадцать часов, как все порядочные люди, шел обедать, в шесть часов закрывал кабинет и шел домой. А здесь и обед не в обед, — сидишь за столом, а к тебе люди идут: этому нужно одно, тому — другое… Во всей конторе мягкого стула не найдешь. В общем, попался!»

Григорий Иванович искоса взглянул на Галю: сидит ведь, сидит гвоздем! До сих пор Григорий Иванович думал о ней: «Ну, девчонка! Жизни не видела, молодо-зелено». Но немного времени прешло, а «молодо-зелено» начала командовать, бросает на стол перчатки.

— Зря вы так, Галя… Галина Степановна. Я ведь пошутил…

— Эти шутки мне надоели. Нас сюда посадили не для шуток!

Сказала — что отрубила. И как только с ней разговаривать?

Председатель взял книгу нарядов и вздохнул с видом обиженного человека.

— Эх, Галина Степановна, не стоит нам ссориться. Я ведь отлично вас понимаю, но что делать, у человека всего две руки…

Вовремя остановился, увидев, как сердито блеснули глаза агронома.

— Сами знаете, плотников в колхозе мало. Придется поручить Кабышеву Макару. Он-то сделает! Старательный, хозяйственный человек. Вот таких бы побольше нам в колхоз!

Галя хотела было сказать о случае на складе, но раздумала. Кто знает, — может, зря она тогда погорячилась. И потом, ведь это не он, а его жена. Хотя квартирная хозяйка Марья о них обоих говорит: «Жадные, с кулацким духом», — но кто знает, из-за него соседи могут повздорить? Когда увидишь дым, кричать о пожаре рано…

Вот после этого разговора и навалили на Макара работы, подбросили даже телегу из тракторной бригады. С одной стороны, это неплохо: знай свое дело, никто тебя не торопит. Инструмент у Макара свой, все есть, что нужно, для плотницких работ — собирал сызмальства, когда научился этому ремеслу. О каждом рубанке или пиле может рассказать в точности, как и откуда к нему попала. Весь инструмент выверен, отточен, — только знай работай. Любой плотник может позавидовать. Что же, у хорошего хозяина и инструмент хорош!

Свой верстак Макар поставил возле конного двора, на солнечной стороне. Ветра здесь нет, на солнце уже можно работать в одной рубахе. Каждый прохожий перебросится с Макаром несколькими словами, а иной постоит немного рядом, свернет цигарку.

— Макар-агай[5], все мастеришь?

— Помаленьку, — не отрываясь от работы, односложно отвечает Макар.

— Денек, а? На весну потянуло!

— Да, тепло. В шубе уже нельзя работать, жарко.

— Гляди, скоро в поле выезжать.

Да, кругом весна, самая настоящая весна. Почуяв запах молодой, выбившейся из-под снега травки, на ферме беспокойно мычат коровы. Возле реки, в большом загоне, бегают овцы. Ягнята, родившиеся зимой, уже окрепли. У барашков, видно, пробиваются рожки, и от того, что нестерпимо зудят лбы, они целыми днями смешно бодаются друг с другом. На птицеферме не умолкают куры.

Собрав бесчисленное множество ручьев и ручейков, Акашур начал выходить из берегов. Летом через нее местами курица может перейти. А сейчас река вспучилась, разлилась.

На мосту то и дело собираются люди, смотрят на половодье, переговариваются:

— Видно, и нынче лед не поднимется, останется под водой?

— Как знать… Может, и поднимется.

— Говорят, если лед поднимается, год будет урожайный.

— Да ну? В прошлом году почти весь остался под водой, а в Дроздовке на трудодень по три кило получили.

— Они работать умеют…

— Скажешь тоже! У нас народ тоже работать любит. Да только, как говорится, каждому стаду нужен хороший вожак. Так-то!

Река шумит. Словно вознаграждая себя за долгое зимнее безделье, она смывает и несет все, что встретится на пути: солому, навоз, щепки, поломанные сучья. Кружась и ныряя, они стремительно несутся вннз, к Каме.

Однажды ночью Акашур совсем расшумелся. Утром люди увидели: по реке плывут льдины.

Глава VI

Вокруг Акташа нет ни глубоких морей, ни высоченных гор. Иногда старики остерегают ребятишек: «Смотрите, в омуте за мельницей не вздумайте купаться! Глубина там такая, двумя вожжами не смерить…» Но это, так, для порядка, говорится. А на самом деле во всем районе нет даже речонки, чтобы можно было гидростанцию построить. Не ставить же турбину на Акашуре, которая летом почти вся высыхает! Поэтому-то среди акташцев давно ходят слухи, что вот-вот построят на Каме-реке большую ГЭС и протянут линию до их села. А пока в длинные, темные осенние и зимние ночи акташцы, так же как и все их соседи в районе, сумерничают около обыкновенных керосиновых ламп.

Если идти по району прямиком, никуда не сворачивая, то на пути будет несколько круто спадающих спусков. Идешь по ровному, гладкому полю, и вдруг — словно огромная ступенька.

Потом снова гладкое поле и снова — такая же ступенька. И в самом деле, похоже на огромную лестницу, не зря же называется «Чертов спуск».

Акташская МТС стоит как раз возле одного такого уступа. Речка Акашур в этом месте запружена плотиной, в жаркие дни трактористы выбегают из мастерской, на ходу скидывают одежду и с разбегу бросаются в пруд. Но вода не смывает с них темных пятен автола, и приходится, как наждаком, натираться песком. Из этого же пруда берут воду насосом в мастерские, здесь же, на берегу, шоферы окатывают из ведер свои машины.

Совсем недавно вокруг пруда, кроме небольшой старенькой мельницы, никаких строений не было. Организовали машинно-тракторную станцию, и, словно после теплого дождя грибы, появились крыши домов, складов, мастерских. Неподалеку от Акташа вырос настоящий городок: с утра до ночи стучит двигатель, то здесь, то там тянется вверх дымок, гремит железо, и даже в Актанте слышно, как в кузнице стучит большой молот. Люди в промасленной одежде бегают взад-вперед, грохочут тракторы, взвизгивают стартеры автомашин — словом, настоящий город! А с наступлением темноты МТС опоясывают яркие огни электроламп: станция имеет свой генератор. И акташцы с нескрываемой завистью посматривают на веселые огоньки соседей, вздыхают: «Эх, светло как! Электричество — оно, конечно, большое дело…»

Говорят, что в Акташской МТС сейчас работает больше трехсот человек. Во всем районе нет деревни, в которой жило бы триста человек. Большая станция! Со всех сторон тянутся сюда люди, каждую зиму открываются разные курсы: то на тракториста учат, то на комбайнера, то на машиниста. Приходит из деревни тихонький, незаметный паренек, поначалу все норовит подальше от машин держаться, а посмотришь через месяц-другой — и диву даешься: гоголем сидит на дизельном тракторе, увидит знакомого — только головой кивнет, прибавит газу и прогремит мимо. Другим стал паренек, цену себе узнал. Надо сказать, эмтээсовских сильно уважают, да и как их не уважать!

…На курсах трактористов само собой получилось, что Андрей Мошков из Дроздовки стал вроде бы за главного. Случится что-нибудь — зовут его: «Андрей, иди сюда, помоги» или «Погляди-ка, Мошков, ладно ли будет так?» Андрей всюду поспевает, со всеми умеет все уладить. Олексан тайком приглядывался к нему, прислушивался к разговорам, думал: «Чего он так… распоряжается? Будто он хозяин тут!» Не мог понять этого! Но если бы Олексан заглянул в себя поглубже, то убедился бы, что он просто завидует Мошкову, всем людям, похожим на него. Завидует тайком, из своего угла. «А почему ты не такой, а? — спрашивал его голос откуда-то из глубины души. — Посмотри, им всегда весело, и работают они будто шутя. Они нигде и никогда не прячутся, ни от кого не таятся. А почему ты так не можешь?» — «Не знаю… Они совсем другие. Мошков или Сабит, если попросить у них, последнюю краюшку готовы пополам разломить. Чудаки, не жаль им, что ли?» И он в тысячный раз повторял себе материны слова: «Всякие люди собрались, отдашь им, а обратно когда получишь — неизвестно. А, может, завтра самому понадобится — где возьмешь? Верно говорят: отдашь руками, а искать придется ногами…»

Так Олексан старался успокоить себя, оправдать в собственных глазах: «Вы как хотите, а и сам по себе».

Но что-то это мало успокаивало, смутно чувствовал он свою неправоту и втайне не переставал завидовать Мошкову, его силе, веселому нраву, его умению хорошо и легко разговаривать с людьми. То, что казалось Олексану трудным, вообще неразрешимым, для Андрея было делом чуть ли не пустяковым. И невольно Олексан следил за Мошковым, тут же осуждая или одобряя его.

В один из вечеров курсанты сидели в общежитии, каждый занятый своим делом. Мошков еще днем говорил, что вечером пойдет в кино. Но уже давно стемнело, а он, скинув сапоги и закинув ноги на спинку кровати, все лежал с какой-то книжкой в руках. Сабит несколько раз его окликал, но Андрей недовольно мотал головой: