Старый дом (сборник)

— Не мешай, Сабит, не до тебя!

Кончив читать, захлопнул книжку, сел на койке и минут пять сидел, о чем-то раздумывая. Затем встал, подошел к «доминошникам», шумно спорившим вокруг стола.

— А ну, кончайте базар! Слушай сюда, ребята!

Игроки с недовольными лицами обернулись к нему.

Сабит заворчал:

— Валла, Андрей, ты книжку читал — мы тебе совсем не мешали, правда? Почему нам мешаешь козла бить? Совсем не до тебя, валла!

Андрей обеими руками взъерошил свои густые волосы, покачал головой:

— Эх ты, бритый. Стучите целый вечер костяшками, в брюхе — сыто, в голове — пусто. Эх люди-народы!.. Знать не знаете, что на дне морском сидите.

В комнате стало тихо, все с недоумением уставились на Андрея: с чего это он?

— А ты, Андрей, сумел убежать из воды? — подмигнув товарищам, изумился Сабит. — Валла, как? Я плавать умею, зачем останусь под водой?

И сразу же все заговорили, насмехаясь над Андреем.

— Ты, Мошков, видно не читал, а накрылся книгой и изрядно храпанул?

— Иди ложись, может, сон досмотришь!

— Да нет, братцы, он втихаря дернул сто грамм!

Все хохотали. Андрей тоже не удержался, махнув рукой, рассмеялся:

— Эх вы… Я вам серьезно, а вы — смешки. Вот слушайте, в этой книжке ясно написано: несколько миллионов лет тому назад здесь, — Андрей постучал пяткой об пол, — было настоящее море! Я и подумал: может, этот наш Чертов спуск и есть берег того доисторического моря? Эх, узнать бы в точности! Тогда — понимаете? — тут должна быть нефть. У соседей, в Башкирии, в Татарии, давно буровые вышки стоят, нефть качают. Вот бы и мам забурить!

Уж такой он человек, этот Андрей Мошков: сам вспыхивает, как сухая береста, и всех вокруг зажигает. Вот и сейчас курсанты забыли о своем «козле», стали спорить с Андреем. Олексан сидел, как обычно, на споен койке, не вмешиваясь, и опять-таки с завистью думал: «Почему Андрей первый эту книгу прочитал? Я тоже в библиотеке бываю, а книгу эту не заметил. Андрей — тот заметил. А почему не я? И всегда ему так везет!»

Если с людьми живешь под одной крышей, тайные твои помыслы и думы рано или поздно открываются. Так и случилось: сошлись Олексан с Мошковым грудь в грудь. Началось, как всегда: Мошков вбежал в общежитие, сунул кожаные рукавицы за ремень и принялся стаскивать с коек отдыхающих курсантов.

— А ну, хватит вам отлеживать бока! Вставайте, живо на улицу!

Послышались недовольные голоса:

— Слушай, Мошков, чего ты каждый раз шутки выкидываешь! Что там, со дна древнего моря нефть забила? Дай людям отдохнуть!

Андрей загорячился:

— Что, сами не видите? Машины целую зиму под снегом стояли. Теперь кругом тает, вся вода в механизмы льется. Пошли снег очищать!

Поднял на ноги всех — с одним пошутил, с другим поругался. Сабит вздохнул, притворно, с сожалением покачал головой:

— Ай-яй, Андрей, тебе бы завхозом работать, хороший завхоз будешь, веришь мне?

Мошков тут же нашелся:

— Дома у меня дед третий год с печи не слазит. Может, подашься к нему, Сабит? И тебе место найдется!

Сабит еще раз вздохнул и потянулся за одеждой. А Мошков подошел к сидевшему в своем углу Олексану и хлопнул его по плечу.

— А ты чего, соседушка, сгорбился, как хомяк на своей куче? Пошли, мы тебе, так и быть, самую большую лопату вручим! Пошли, пошли, шевели крылышками!

Все, что накопилось у Олексана против Мошкова, вдруг прорвалось. Он выпрямился, со злобой взглянул на Мошкова и с силой оттолкнул его, ударив в грудь. Тот качнулся, но на ногах удержался.

— Ух ты, гад! — выругался Мошков, сжав кулаки, подался вперед, на Олексана. Оба стояли лицом к лицу, готовые броситься друг на друга, не спуская с лица противника ненавидящего взгляда. Еще миг, и не миновать бы настоящей драки, но ребята разняли их. Сабит потянул Андрея за руку.

— Андрей, ты будто совсем маленький, валла! Ой нехорошо, совсем яман.

Но Мошков вырвал руку.

— Ладно, пусти. Не бойся, драться не буду, не стоит мараться… Кулацкое отродье! Я же замечал: он давно на меня косится, да трусил, дурак…

Андрей повернулся спиной к Олексану и, коротко бросив: «Пошли, хлопцы!», направился к дверям. Все пошли за ним, нарочно громко стуча сапогами. Никто даже не взглянул на Олексана. Проходя мимо, отводили глаза. Только Сабит удивленно покачал головой и пробормотал:

— Валла, нехорошо, ай-яй, очень яман…

Олексан остался один в общежитии. И сразу в комнате стало холодно, непривычно пусто. Постепенно он стал понимать, что произошло: «С Мошковым поссорились. Я его ударил, он назвал меня кулацким отродьем. Почему — кулацким? Не пошел снег убирать, так, значит, я — кулак? Меня прислали учиться на тракториста, а не машины из-под снега вытаскивать. Он, Мошков, просто хочет везде первым быть. А какое ему дело до меня? Пусть делает, что хочет, только я тут при чем?»

Олексан посмотрел в окно и увидел, что курсанты работают возле длинного навеса. Мошков работал рядом с Сабитом. Вот он выпрямился, воткнул лопату в снег и вытер рукавом лицо. Что-то сказал Сабиту, оба засмеялись. «Наверное, про меня сказал. Смеются… Ну и пусть…»

Когда курсанты, закончив работу, вернулись в общежитие, Кабышев лежал на койке, повернувшись лицом к стене. Никого не видя, он чувствовал: на него косо посматривают, молча осуждают. Ну конечно, теперь не будут разговаривать. Ведь все слушаются только Мошкова. Ну и пусть, ему, Олексану, от них ничего не нужно. Скоро кончится учеба, все разъедутся по разным бригадам. Чужими были, чужими и останутся, хоть и прожили три месяца под одной крышей. У каждого в жизни своя дорога. И у него своя, не хочет он дорогой Мошкова идти! Нет, он пойдет своей дорогой!..

Олексан стал сторониться Мошкова, держался настороже, готовый в любую минуту ответить обидой на обиду. Но Мошков, видимо, совсем этого не замечал, по-прежнему шутил, кому-то что-то объяснял, распоряжался. Вечерами читал книги или, взяв гармошку, отправлялся на вечеринки к акташским девчатам. Курсанты уходили вместе с ним. Они редко, только по крайней нужде, заговаривали с Кабышевым, старались не замечать, будто его совсем не было рядом. Подобно тому, как Кабышевы в Акагурте отделились от остального мира высоким забором, так и Олексан сам поставил здесь вокруг себя невидимый глазу, но высокий, прочный забор.

После недолгих весенних дней снова наступили холода. Раньше к этому времени на деревьях уже лопались почки. Нынче зима задержалась, как надоевшая скучная гостья.

— Уж пора теплу быть. Бывало, в эту пору в подворотню вода выйдет, бычку напиться хватало, — бормотал Макар, выковыривая из-под слежавшегося снега поленья: их занесло после недавних весенних буранов. Зоя складывала сырые, тяжелые поленья на завалинку: пусть просохнут на ветру.

— Погода нынче совсем дурная, — откликнулась она.

Разговаривали нехотя, вяло перебрасывались словами, подолгу молчали. Все давно переговорено, и каждый знает, что другой ответит на его слова.

Лусьтро зарычал и кинулся к воротам — видно, почуял чужого.

— Макар-агай, собаки вашей боюсь! — послышался ребячий голос.

— Пшел! — крикнул Макар. — Пшел на место!

Ворота приоткрылись, просунулась голова Гришки, сына Параски.

— Макар-агай, про собрание тебе велели напомнить. Сейчас же приходи.

Выпалив заученные слова, Гришка исчез.

— О чем собрание? — спросила Зоя Макара.

— Спрашиваешь, будто впервой! Каждую весну о севе собрания собирают…

Когда Макар пришел, контора была уже полна народа. Ожидая начала собрания, люди разговаривали, смеялись, слова сливались в сплошной гул. Некоторые женщины пришли сюда с рукодельем: знают уже, что если собрали к шести, начнут не раньше восьми. В больших сенях шумела молодежь: у этих свои интересы. Визжали девчата, в углу торопливо сосали окурки подростки, пряча их в рукав. Осторожно пробиваясь сквозь шумливую толпу, Макар заметил сына. Хотел его спросить, почему это он пришел сюда, не заходя домой, но увидел молодых парней, выжидающе, с насмешкой смотревших на него, и молча вошел в контору. Сел на свое привычное место — в углу, возле печки.

Специально присланный из Акташа человек долго говорил о подготовке к севу, то и дело заглядывая в свои бумажки. Говорил правильные слова, только раз оговорился: вместо «культивация» сказал «яровизация». Его слушали молча, не прерывая, осторожно зевали в ладони, а кто-то вздохнул: «Охо-хо, кто не знает, что сеять надо быстро… Не первый год…»

Когда покончили с первым вопросом, председатель Нянькин поднялся, окинул собрание строгим взглядом и откашлялся.

— Вот тут у нас есть заявление Баймашева Ивана Никитовича. Он же Микта Иван. Вам он человек известный, поскольку местный уроженец… Уехал по собственному желанию в райцентр, работает в райисполкоме в качестве обслуживающего персонала. В данное время товарищ Баймашев просит принять его обратно в колхоз. Об этом имеется заявление на имя правления колхоза. По моему мнению, лишние руки нам в колхозном производстве не помешают…

Но Нянькину не дали договорить.

— Как стало трудно, так убежал из колхоза!

— Знаем, какой он работник! Если что, снова убежит…

— Ищет, где легче да прибыльней! Где он был раньше? Кукушке везде дом!

— Не нужен он нам!

Когда немного приутихло, дали слово самому, Микте Ивану. Иван вышел к столу — гладко выбритый, здоровенный детина в хорошем драповом пальто.

— Ишь и впрямь как обслуживающий! — заметил кто-то.

Не таким Микта Иван уезжал из Акагурта, а за то время, что кормил двух исполкомовских лошадей, видно, и сам неплохо подкормился. Да и то сказать: в тяжелые годы в Акагурте на трудодень приходилось по триста-четыреста граммов хлеба, а Микта Иван в исполкоме каждый месяц получал свои триста рублей. Мало этого: не спрашиваясь запрягал жеребца и отправлялся в лес за дровишками, на колхозных лугах скашивал травку, оставляя плешины в травостое. Попросту говоря, воровал Микта Иван, а если ему указывали, многозначительно усмехался: «Что, для исполкома нельзя? А может, меня сам товарищ Чепуров попросил?» Повстречав земляков из Акагурта, хвастливо говорил: «Сравнить ежели с колхозом, раз в десять лучше живу!» Однако, видно, безбедному житью Микты Ивана пришел коней, а может, острым нюхом своим Иван учуял, что конец уже близко. Неспроста он просится обратно в колхоз, ой, неспроста!

Микту Ивана слушали внимательно. В конторе, где сидело больше ста человек, было тихо.

— Между прочим, дорогие земляки, я… это самое… не убежал из колхоза. Был вынужден по слабому состоянию здоровья. Сейчас, можно сказать, здоровье мое пошло в лучшую сторону. Если мое заявление будет принято вами, дорогие товарищи, то я буду трудиться по силе возможности.

Микта Иван подыскивал жалостные слова, старался обойти выбоины, которых было немало на обратном пути в акагуртский колхоз. Да, спесь его как ветром сдуло. Не зря решил он вернуться в колхоз, ой, не зря!

— Ты кончил, Иван? Тогда садись.

Это сказал Однорукий Тима. Тима вообще-то не любит говорить окольно, выкладывает все как есть.

А на этот раз начал издалека, стал рассказывать о другом, будто забыл про Микту Ивана.

В эту войну было такое дело. Под Харьковом немец окружил нас, всем полком попали в мешок. Продовольствие кончилось, боеприпасы тоже к концу, а немец все наседает, жмет, чтобы кольцо, значит, совсем сжать и нас прикончить… Зарылись мы в землю, лежим, стреляем по крайней нужде. Смотрю: сосед мой, солдат вдруг скорчился, за живот схватился. Возился, возился он этак на земле, а потом, смотрю, уполз в кусты. Думаю, ранили парня в живот, плохо дело; но тут не до него стало — немцы который раз в атаку поднялись. Мы — навстречу, тоже озлились. Заваруха была, чисто как в котле. Опрокинули немцев, окружение прорвали, только вышло нас оттуда горсть невеликая… Через недельку встречаю того самого солдата, что в живот ранили. Ходит он, живой и невредимый. Оказалось, никакой он был не раненый, а просто уполз от смертного боя в кусты. Удалось ему выбраться из вражеского кольца… Судили мы его…

Тима замолчал. Кто-то из молодежи нетерпеливо спросил;

— А что с ним сделали, Тима-агай?

Однорукий Тима жестко, со злостью ответил:

— А что делают с дезертирами? Расстреляли, как паршивую собаку!

Сказал — и в упор посмотрел на Микту Ивана. Все тоже повернулись в его сторону. Иван сгорбился на своем сиденье, и, такой большой, стал он странно маленьким, словно мальчишка. Пошарил в карманах, отыскал носовой платок, вытер взмокшую шею.

— Будь моя воля, я бы Микту Ивана к колхозу за три версты не подпустила. Он такой: если не себе, так пусть на месте сгниет. Большой рот малым не сделаешь!

Это голос Параски. Макар Кабышев из своего угла незаметно покосился в ее сторону: «Однако, решительная баба, язык чище ножа работает!»

…Когда голосовали по заявлению Микты Ивана, Олексан увидел, как вместе с другими торопливо взметнулся желтый рукав отцовского полушубка, но, будто испугавшись, тут же исчез… Олексану почему-то стало стыдно, — показалось, что все заметили, как его отец испугался Микты Ивана. Он сразу почувствовал, что в конторе очень душно, с трудом пробрался меж коленей сидящих и выбрался в сени. Почти сразу за ним еще кто-то вышел крадучись; на обледеневших ступеньках поскользнулся и, качнувшись, исчез в темноте. Олексан узнал Микту Ивана.

Акагурт не принял его в свою семью, вытолкнул за свои двери, словно ненужную вещь.

Есть родники у подножья Глейбамала. Мальчишки часто бросают туда щепочки, бурлящая вода крутит их, на мгновение щепки исчезают в глубине, но тут же водоворот их выталкивает, отшвыривает к краям, выбрасывает на берег. Поэтому вода в ключах всегда чистая, прозрачная.

И тут же Олексан вспомнил, как он ходил в Акташ искать работу, вспомнил свой разговор с Миктой Иваном. Теперь ему стало стыдно: что, если бы люди, сидящие сейчас в конторе, узнали об этом? Иван и ему тогда сказал: «В колхозе добра не наживешь…» А здесь его назвали дезертиром. Выходит, у этого самого дезертира он, Олексан, помощи просил, спрашивал совета? Так? Так!

Дверь открылась, в темные сени ворвалась широкая полоса света. Вышли двое мужиков, закрыли за собой дверь, и в сенях стало еще темней.

Олексан слышал, как эти двое зашуршали впотьмах бумагой, свернули цигарки и закурили от одной спички. Помолчали, раскуривая горький самосад; в темноте вспыхивали искры. Олексан тихо стоял в своем уголке, — его, видимо, не замечали.

— Таких, как Иван, я бы из колхоза в шею гнал! — по голосу Олексан узнал Однорукого Тиму. — Они как песок: идешь в гору, а ноги вниз скользят, потому что песок. Гладкие, да скользкие они, как ужи. Попробуй схвати! Законы-то они знают…

— Да-а, это верно, голыми руками таких не возьмешь.

Чей это простуженный, сиплый голос? Олексан никак не мог припомнить. А голос неторопливо продолжал:

— У пчел есть вредитель такой, пчелиный волк называется. По виду будто и всамделе пчела, разницы нету никакой, а вредитель самый настоящий: мед из ульев ворует.

— Есть, есть такие! — это снова голос Однорукого. — Говоришь, пчелиный волк? Волк и есть! У нас еще много таких… И правда, трудно их по виду различить, приноровились… Я вот Макару Кабышеву не доверяю. — Олексан вздрогнул, замер, боясь пошевелиться, чтобы не выдать своего, присутствия, и ловя настороженно каждое слово. — Макар, он с тобой ласковый, смирный, а отвернешься от него — укусить норовит. Спереди золото, сзади — уголь. Не больно верю я ему… Давно не люблю я ласковых: не угадаешь, когда они тебя укусят, с какой стороны подступятся.

— Жена у него — чисто оса…

— Не знаю, кто кого там у них подпирает, одно мне понятно: с такими нам колхоза не поднять! Если бы только могли они, конечно, от колхоза начисто бы отказались, потому как не нужен им общественный интерес. А пока без колхоза они не могут — опять-таки огород нужен, скотину на наши луга выгоняют, дрова колхозные, тягло… Ничего, дай время, — справимся! Выяснится, кто честно трудится, а кто мед из общего улья таскает… Вот только с председателем у нас что-то не клеится…

Олексан устал стоять на одном месте, нога сильно затекла, но он не шевелился. Его слегка знобило, но не от холода, — было страшно слышать эти спокойные слова Однорукого, полные силы и скрытой угрозы. На его счастье, дверь снова широко распахнулась, из конторы повалил народ — собрание кончилось. Мимо Олексана потекла живая река, его толкали локтями, словно отталкивали обратно, в темный угол. Наконец ему удалось втиснуться, поток вынес его на улицу, в лицо пахнуло морозным воздухом. Людская река разделилась на отдельные рукава, растекалась по проулкам, постепенно исчезала, словно уходила в землю.

Олексан возвращался домой вместе с отцом. Макар впереди, Олексан шага на три сзади. Сколько помнит, он никогда еще не шел с отцом рядом, как равный с равным. Может быть, давно, маленьким, отец водил его за руку, рядом с собой, но этого Олексан не помнил…

Глядя на сутулую спину отца, Олексан неотступно думал об одном: «Почему он не поднял руку против Микты Ивана? Не хочет с ним ссориться? А почему другие подняли? Неужели правда, что говорил Однорукий Тима? „Не угадаешь, когда они тебя укусят… Колхоз им совсем не нужен…“ А как без колхоза? Тогда как — каждый порознь, за себя лишь? Неужели все так думают о нас? Почему нас так не любят? Кто мы?»

Так же молча дошли они до своего дома, у каждого — отца и сына — свои думы.

Глава VII

Учеба на курсах в МТС закончилась. Все сдали экзамены, получили права. Медлить нельзя было — поля открылись, не сегодня-завтра нужно выезжать пахать. Молодых трактористов распределили по бригадам.

Олексана записали в пятую бригаду, которая обслуживала акагуртский колхоз. Туда" же попал Андрей Мошков, а Сабит сам попросился зачислить его в одну бригаду с Андреем.

— Мне надо с Мошковым, на одном тракторе будем работать. Он знает, как помогать, а то и карбюратор с радиатором буду путать. Валла, обязательно!