Патриарх Тихон

1907–1913 годы, на которые пало служение владыки Тихона в Ярославской епархии, ознаменовались в России множеством событий, суть которых стала понятна позже, если вообще стала понятна. Среди них работа Второй, Третьей и Четвертой дум, реформы Столыпина («Дайте нам двадцать лет спокойной жизни, и вы не узнаете России») и его убийство, столкновение русских и немецких интересов на Балканском полуострове. Эти же годы остались памятными множеством дат, которые отмечала вся Россия: 200-летие Полтавской битвы (1909), 200-летие со дня кончины святителя Димитрия Ростовского (1909), 30-летие со дня мученической кончины императора Александра II (1911), 50-летие освобождения крестьян (1911), 100-летие Бородинского сражения (1912), 300-летие царствования дома Романовых (1913). Все эти праздничные и скорбные годовщины не прошли мимо Ярославской епархии. Но особое торжество пришлось на май 1913 года, когда государь император Николай II, государыня императрица с наследником и великими княжнами и царская свита посетили Ярославль и Ростов.

21 мая весь день сияло солнце. Жители Ярославля протянулись по всему пути от пристани до Успенского собора и с криками «ура!» встретили императора. Ликовал весь город, люди радовались, что сподобились лицезреть царя-батюшку, что верными оказались разговоры, будто он богобоязнен, скромен и не сребролюбив. И совсем весело было оттого, что дал ему наконец Бог наследника — значит, за будущее можно не беспокоиться.

В Успенском соборе архиепископ Ярославский и Ростовский Тихон обратился к всероссийскому императору с приветственным словом:

— Благочестивый государь. Не смолкли еще радостные пасхальные песни и «празднует вся тварь восстание Христово», а у нас «приспе день нарочитаго светлаго торжества», и град Ярославль радуется и ликует: Се грядет в онь Царь Праведный, — кроткий и спасающий (Зах. 9, 9), грядет в знаменательные дни, когда вся Россия празднует трехсотлетие воцарения Дома Романовых.

Триста лет тому назад Промысел Божий судил граду Ярославлю иметь важное благодетельное значение в судьбах нашего отечества. В Смутное время здесь окончательно сформировалось и отсюда двинулось для освобождения Москвы от поляков знаменитое ополчение Минина и Пожарского. В Ярославле действовало тогдашнее временное правительство. Сюда же направился из Костромы и царь Михаил Федорович, по избрании своем на царство, и пробыл здесь в древней обители боголепного Преображения Господня двадцать шесть дней. Отсюда были отправлены его первые царские грамоты и отдавались им первые распоряжения по государственным делам. Здесь в тиши настоятельских келий зарождались в душе юного царя планы и думы о счастии и благоденствии русского народа и в благодатной атмосфере монастырского строя полагалось начало благоплодному союзу Церкви Православной и царей из Дома Романовых.

Понятно, как велика была радость ярославцев при встрече юного царя, положившего конец тогдашнему «безгосударственному времени». Летописец свидетельствует, что при встрече царя Михаила Федоровича ярославцы «от радости не можаху промолвите в слезах». И эти чистые слезы любви и преданности царскому Дому Романовых ярославцы передавали своим потомкам из рода в род до наших дней. Подобно предкам нашим и мы со слезами радости встречаем тебя днесь, благочестивейший самодержавный государь, с августейшею твоею семьею и от всей души молим Господа, да исполнит Он и твое сердце радостью отца о нас — чадах твоих — веселящегося, да умножит дни живота твоего и во всяком благоспешствии да сохранит вхождение твое и исхождение во грады и веси Ярославской земли.

Благословен грядый во имя Господне!

Три с половиной года оставалось владыке Тихону до начала мученического патриаршего служения. Четыре года и сорок два дня оставалось императору Николаю II до мученической кончины.

Указом Святейшего Синода от 2 января 1914 года за № 3 дано знать о высочайше утвержденном в 22-й день декабря 1913 года всеподданнейшем докладе Святейшего Синода о бытии архиепископу Литовскому Агафангелу архиепископом Ярославским и Ростовским и архиепископу Ярославскому Тихону архиепископом Литовским и Виленским. Как утверждал журнал «Богословский вестник», владыка Тихон был переведен из-за того, что «не принимал никакого участия в монархических организациях; на последней почве, насколько нам известно, у него произошло столкновение с ярославским губернатором».

В воскресенье, 19 января, ярославцы прощались со своим архипастырем. Обширная Крестовая церковь Спасского монастыря была переполнена до тесноты. Богомольцы усеяли галереи и монастырский двор. Владыка совершил прощальную литургию и, разоблачившись, в мантии голубого цвета вышел на амвон. Владыка сказал, что сегодняшний день — день его рождения и он вступил в пятидесятую годовщину своей жизни. Уроженца Севера, его всегда тянуло в центр России, но волею Божией ему больше приходится служить на Западе. Отрадно поэтому было семилетнее пребывание в Ярославле, где владыка нашел обилие и благолепие храмов, истинно верующий народ. Он успел сжиться, сродниться с епархией, и вот новое, неожиданное назначение…

Владыка опускается на колени и кланяется духовенству и народу, прощается с ними. Гудят колокола по всему городу, войска берут «на караул», музыканты играют «Коль славен». Уезжает архиепископ Тихон на новое служение, уезжает в край, где через несколько месяцев разгорится самая жестокая из войн, которые дотоле знало человечество. И звучат прощальные речи, преподносятся прощальные адреса.

От гражданских и военных властей и именитых жителей Ярославля: «Неподражаемая простота Ваша является замечательным соединением обширного понимания вещей и самой широкой терпимости к людям, глубокого христианского смирения и досточтимого сознания своего человеческого и пастырского достоинства».

От городского управления: «Никто не уходил от Вас без утешения, ободрения, ласки, благословения; Вашим светлым умом и добрым сердцем Вы легко проникали в самое сложное дело, за разрешением которого к Вам каждый из пасомых шел прямо, не обинуясь, как к истинному отцу и постоянному душевному доброжелателю».

От корпорации Ярославской духовной семинарии: «Мы были возлюблены и почтены Вами, наслаждались Вашим начальством, насыщались Вашим человеколюбием. Нам невозможно забыть это. Чем же, владыко, воздать Вам за все это? Чем иным, кроме того, что у нас есть самое лучшее. Это молитвы, по которым да будете Вы сохранены, возлюблены и прославлены в новой стране служения Вашего. Если же Бог поведет Вас далее, на высшие и блистательнейшие степени пастырского положения и начальства — о чем хочется предречь нашей любви к Вам, — то мы принесем Богу совершеннейшее благодарение».

От духовенства города Ярославля: «Наше же сознание именно свидетельствует нам, что в основе всех ваших отношений к нам лежит истинная любовь Христова, та любовь, которая, по слову Апостола, не превозносится, не гордится, долго терпит, милосердствует, не раздражается, все покрывает».

От духовенства города Ростова: «Все мы были равны перед Вами, каждого из нас Вы встречали ласкою привета и добрым словом. Вы радовались нашими радостями и печалились нашим горем. Похвала, одобрение одних, вразумление и увещание других — вот те обычные средства, которыми Вы воспользовались для воздействия на добрых и ленивых из нас».

От членов Епархиального училищного совета: «Мы не чувствовали страха перед Вами, но по вызванной Вами же любви нашей к Вам мы старались делать все, что подсказывала нам наша совесть».

От Епархиального попечительства о бедных духовного звания: «Ваше многомилостивое око узрело и детей бедных псаломщиков, Ваши уши услышали стоны и вопли страждущих болезнями и претруженных старостью, Ваши стопы устремлены были и в богадельни, Ваша щедродательная десница простерта была на подаяние во всякое время и в особенности в дни предвеликопраздничные».

От воспитанников Ярославской духовной семинарии: «Вы чутким сердцем понимали, что поддержка и сочувствие в критические минуты жизни способны окрылить и возродить человека и принести плоды гораздо более обильные, чем плоды наказания».

От Епархиального Ионафановского училища: «Смиренно преклоняясь перед волею Божиего провидения, мы, однако, лелеем отрадную надежду, что оно направляет Вас ведомыми Ему путями к благу Вашему и Святой Церкви и поведет Вас со временем от славы к славе, от чести к чести до почестей высшего звания, когда должен шире осветить Церковь лучезарный образ Ваших добродетелей, как тот евангельский светильник, который не скрывают под спудом, но поставляют на свещнике, чтобы он больше осветил храмину (Мф. 5, 15). Может быть, в живительных лучах этого света нам нужно ощутить благодатное веяние новой пробуждающейся жизни — этой мучительно чаемой весны в нашей отечественной Церкви».

И уже в Литовской епархии владыка Тихон узнал, что ярославцы избрали его почетным гражданином своего города, подчеркнув этим желание навсегда иметь архипастыря Тихона рядом с собой.

МИРОВАЯ ВОЙНА

24 января 1914 года владыка Тихон прибыл в Вильну, в Свято-Духов монастырь — центр православной жизни Литовской епархии. Созданная в XVI веке, эта обитель в тяжелые годы борьбы православной веры с унией не угасила своего светильника и, несмотря на вековые испытания, не утратила жизнеспособности.

Издавна в Литовском крае бок о бок с католиками, иудеями, староверами жили и православные христиане.

— Я сознаю всю трудность святительского служения в этом разноверном и разноплеменном крае, — обратился владыка Тихон к духовенству и мирянам, собравшимся приветствовать его в кафедральный храм, — и прошу у вас помощи в моем служении.

В первые же месяцы архиепископ Литовский и Виленский Тихон объезжает города и села своей епархии и, как когда-то в Холмской Руси, потом в Америке, на Ярославской земле, повсюду посещает храмы, совершает богослужения, без устали, по нескольку часов кряду благословляет народ, раздает крестики, осматривает монастырские и крестьянские хозяйства, экзаменует в школе учеников, проповедует.

Для любящего во всем простоту архипастыря нелегко было поддерживать внешний престиж духовного главы господствующей в крае Церкви, где хорошо помнили польскую пышность и гонор. Но владыка не пытался менять своих привычек. Вот он едет из Вильны на свою архиерейскую дачу, Тринополь, в простой коляске и в дорожной скуфейке, и встречные — русские, поляки, евреи — низко кланяются ему, уже не удивляясь непритязательности нового владыки. А скажи им раньше, что архиепископ может ездить как простой монах, без подобающего великолепия и пышности, без эскорта и дюжины сопровождающих, они пришли бы в ужас или, не поверив, рассмеялись.

Во время прогулки по «кальварии» — так назывался ряд католических часовен вокруг архиерейской дачи, посвященных разным стадиям крестного пути Христа на Голгофу, — перед архиепископом Тихоном вставали и приветствовали его все католики, служившие при часовнях, хотя он был в подряснике и шляпе.

Прошло всего полгода со времени приезда нового владыки в Литовскую епархию, как пробил час великих испытаний для многих народов — началась мировая война, беспримерная в истории по числу жертв.

Россия к началу войны представляла собой огромную по территории империю с населением 175 миллионов человек и ежегодным приростом на 3 миллиона 700 тысяч. Быстрые темпы ее экономического развития волновали многих европейцев, и французский экономический обозреватель Эдмон Тери предупреждал в январе 1914 года: «Если у большинства европейских народов дела пойдут таким же образом между 1912 и 1950 годами, как они шли между 1900 и 1912, то к середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении».

Особенно такое положение дел беспокоило экономически более мощное, чем Россия, но значительно уступающее ей по темпам развития военизированное германское государство.

22 июля 1914 года в российских храмах был оглашен высочайший манифест, оповестивший русский народ о войне, объявленной ему Германией.

«Божиею Милостию Мы, Николай Второй, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем верным Нашим подданным:

Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови с славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования. Презрев уступчивый и миролюбивый ответ сербского правительства и отвергнув доброжелательное посредничество России, Австрия поспешно перешла в вооруженное нападение, открыв бомбардировку беззащитного Белграда. Вынужденные, в силу создавшихся условий, принять необходимые меры предосторожности, Мы повелели привести армию и флот на военное положение, но, дорожа кровью, и достоянием Наших подданных, прилагали все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров. Среди дружественных сношений союзная Австрии Германия, вопреки Нашим надеждам на вековое доброе соседство и не внемля заверению Нашему, что принятые меры не имеют враждебных ей целей, стала домогаться их отмены и, встретив отказ в этом требовании, внезапно объявила России войну. Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную Нам страну, но оградить честь, достоинство и целость России и положение ея среди великих держав. Мы непоколебимо верим, что на защиту Русской Земли дружно и самоотверженно станут все верные Наши подданные. В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри и да отразит Россия, поднявшаяся как один человек, дерзкий натиск врага. С глубокой верой в правоту Нашего дела и смиренным упованием на Всемогущий Промысл, Мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска Наши Божие Благословение.

Дан в С.-Петербурге, в двадцатый день июля, в лето от Рождества Христова 1914, царствования же Нашего в двадцатое.

Николай».

Сто лет назад Россия перенесла тяжелейшую войну с Наполеоном. Но оказалось, что мир за это время лишь ожесточился и создал смертоносные орудия, по сравнению с которыми средства убийства 1812 года — детские игрушки.

Война для христианина — зло, которое несет князь тьмы (Лк. 22, 53). Случилось обычное в жизни народов: сильнейший напал на слабейшего, опасаясь, что, если отсрочить войну на несколько лет, Россия станет уже непобедимой.

Отрекись от Христа и поклонись сатане — смысл военных завоеваний на земле (Лк. 4, 5–7).

Известие о начале войны — этот гнев Божий — заставило русских людей отрезвиться, осознать свои прегрешения, забыть распри между партиями и сословиями, чтобы всем миром встать на защиту Отечества. Утишилась напряженная политическая жизнь в России, дав место взрыву патриотических чувств.

Российская Православная Церковь с первых же дней приняла деятельное участие в помощи больным, раненым и пленным воинам, в организации лазаретов и богаделен. Молебны о даровании победы русскому оружию совершались после каждой литургии, во всех храмах звучали напутствия уходящим на фронт. Монастыри перечисляли в благотворительные фонды свои неприкосновенные и запасные капиталы, многие иеромонахи поступили в военные священники.

Одним из первых отозвался на всеобщее бедствие и литовский народ. В Декларации общественных организаций и руководителей литовской прессы от 21 августа 1914 года было сказано:

«…Ныне настал решительный час. Мы снова плечо к плечу с русским народом вступаем в упорную и тяжкую борьбу с тевтонским наследием — всепоглощающим германизмом, который теперь, спустя пять веков после нанесенного ему решительного удара, снова поднял голову и снова грозит славянству. Мы верим, что нынешняя борьба — это последнее звено в победной цепи, начатой под Грюнвальдом. Мы верим, что наши зарубежные братья по крови будут освобождены от германского ига и воссоединены с нами, ибо историческая миссия России — быть освободительницей народов. Россия их объединит не ради поглощения, а для мирного, культурного сотрудничества. Весь литовский народ окрылен этой надеждой».

Тяжелейшее служение выпало на долю архипастыря Литовской епархии. Удовлетворение религиозных нужд фронтовых частей, нравственная поддержка солдат и офицеров, врачебная помощь и широкая благотворительность имели в лице владыки Тихона горячего вдохновителя и бескорыстного дарителя. Он все время в дороге: освящает лазареты, совершает молебны в них, обходит тяжелораненых, выступает с успокаивающими словами перед беженцами, окропляет святой водой и благословляет полки, совершает панихиды с поминовением православных воинов за веру, царя и Отечество на брани убиенных. «А я все езжу, — пишет он, — возвратился вчера, а на днях опять поеду в другие места, и военные просят, и на позиции». А просьб с фронта с каждым днем все больше: «Не откажите в Ваших молитвах перед Господом о даровании нам победы над врагом».

Но уже занята врагом большая часть Литовской епархии, немцы под стенами Вильно. Архиепископ Тихон вывозит в Москву мощи святых Виленских мучеников Антония, Иоанна и Евстафия — первых борцов за православие в Литве. И снова во фронтовые города — Друю, Дисну, Лужки, в иные свободные от неприятеля островки своей епархии. И что удивительно: рядом фронт, кажется, одна думка должна быть у всех — как жизнь свою сохранить, голодом и холодом детишек не заморить, — так нет же! Как и сто лет назад, когда в Россию пришел Наполеон, война разбудила религиозное чувство народа, и всякий раз архиепископ Тихон служит в переполненных храмах. После молебнов о даровании победы над врагом к владыке зачастую подходили под благословение и католики, и староверы.

За труды во славу Отечества в 1916 году император Николай II пожаловал архиепископу Тихону бриллиантовый крест для ношения на клобуке.

На время мировой войны падает и присутствие владыки Тихона в Святейшем Синоде, куда он и раньше неоднократно вызывался из Северо-Американской и Ярославской епархий и где снискал себе уважение среди иерархов Российской Православной Церкви.

К осени 1916 года тяготы войны остро ощутило все население России: полтора миллиона убитых, четыре миллиона пленных, призвано в армию еще около пятнадцати миллионов новобранцев. Были, конечно, и радостные вести и надежды: наладилось сносное снабжение армии, перестроенная на военный лад промышленность утолила «снарядный голод», союзники признали притязания России на Константинополь и проливы Босфор и Дарданеллы, которые должны были отойти к ней по окончании войны. На март 1917 года намечалось решающее наступление на фронте, которое должно было закончиться победным шествием на Берлин.

Наступил 1917 год…

СЕМНАДЦАТЫЙ ГОД

Вряд ли москвичи когда-нибудь с таким упоением судачили о политике, как в 1917 году. Да и можно ли не порассуждать, когда настали времена похлеще Смутного, мир вот-вот перевернется, и, глядишь, кому-нибудь выгода будет, тут не упустить бы планиды.

Первым делом до Москвы докатился из Петрограда слух, что вот кончится зима — и на всех союзных фронтах перейдут в наступление. Так что жди к осени русских в Берлине. Москвичи от хорошей вести, конечно, приосанились и наговорили ворох патриотических речей. Но вскоре пришла иная весть: что в Петрограде хлеба нет, что там революция и все министры арестованы. Ну, арестованы, и ладно, мало ли господ проворовываются. Да и хлеб подвезут, надо только с железнодорожниками построже быть. А вот что поистине потрясло жителей Первопрестольной, привыкших короновать у себя государей, так это отречение от престола императора Николая II. С ужасом спрашивали друг друга: что же теперь будет? Ведь всегда были цари… Но многие радовались, опьяненные свободой. Повсюду мелькали красные банты, красные флаги, красные полотнища. Срывали царские портреты, распевали про императора скабрезные куплеты.

Один кричит:

— Марсельезу! Марсельезу!

Другой, несмотря на пост:

— Христос воскресе!

Третий затянул многолетие Временному правительству.

Лишь протодиакон в церкви плачет, читая народу последний манифест императора. Да офицер с пустым рукавом обескуражен:

— Что же такое? Две было святыни — Бог и царь. Одной не стало… Пойду пьянствовать.

Москва высыпала на улицу, будто в Светлое Воскресенье. Группы вооруженных рабочих и студентов радостно тащили в Думу пойманных на квартирах возле своих семей городовых. На Андроньевской, Рогожской, Таганской площадях каждодневно шумели митинги, завершавшиеся шествиями к Кремлю с пением «Интернационала». Даже воры собрали свой митинг в цирке Никитина, потребовав от нового общества оказать поддержку преступнику, приобщить его к свободной и радостной жизни.

Появились доселе неслыханные словосочетания: «коренная ломка», «платформа партии», «акт рабочей тактики». Ораторы разъясняли еще вчера патриархальным москвичам, что люди делятся не на мужчин и женщин — это для революционных преобразований несущественно, а на «левых» и «правых», «социалистов» и «черносотенцев», «либералов» и «консерваторов».

— Русские — святой народ! — размахивая пуком газет, радуется профессор Московского университета. — В России великий переворот — и ни капли крови! Невиданное в истории явление!

— Товарищ, посторонись! — кричит извозчик.

— Товарищ, все позволено! — светел лицом рабочий.

— Товарищ! Россия воскресе! — отвечает на пасхальное приветствие дезертировавший с фронта солдат.

— Товарищ! Грабь награбленное! — как молитву, повторяет пьяненький мужичок.

Наступило лето 1917 года. Радость сменилась тревогой за будущее, злобой, что нет хлеба, страхом перед грабежами и насилием, предчувствием надвигающегося хаоса, царства Антихриста.

Тыловые армейские гарнизоны громили винные лавки, а фронтовые в полном составе бежали с полей сражения в Москву. В городе появились бесконечные «хвосты» за хлебом, молоком, калошами. Картофель, морковь и свекла распределялись через домовые комитеты. С каждым днем росло число притонов, домов свиданий, тайных ресторанов.

Кондукторша в трамвае, рассердившись на пьяных солдат, вопила:

— Хоть бы немец скорее пришел, показал вам, где раки зимуют!

В Хамовниках толпы народа сутками ходили за вновь явленной чудотворной иконой Божией Матери «Державная», сжимавшей в руке царский скипетр.

В Церкви, как и во всем государстве, было тоже неспокойно, начался разлад среди церковного клира и мирян. Новым обер-прокурором Святейшего Синода стал В. Н. Львов, заявивший, что демократия и социализм ничем не отличаются от христианства. Он объявил свою персону «центром религиозного и общественного движения» и разослал секретарям духовных консисторий распоряжение следить за архиереями и доносить ему об их поведении. Шесть архиепископов, присутствовавших в Святейшем Синоде, и среди них владыка Тихон, не посчитали для себя возможным потакать политике «обер-милиционера» Львова и выступили с заявлением:

«Временное правительство в лице своего обер-прокурора В. Н. Львова 4 марта в торжественном заседании Св. Синода объявило нам о предоставлении Св. Православной Российской Церкви полной свободы в ее управлении, сохраняя за собой лишь право останавливать решения Св. Синода, в чем-нибудь несогласные с законом и нежелательные с политической точки зрения. Св. Синод во всем пошел навстречу этим обещаниям, издал успокоительное послание православному народу и совершил другие акты, необходимые, по мнению правительства, для успокоения умов. 7 же марта г. обер-прокурор объяснил, что Временное правительство считает себя облеченным всеми прерогативами прежней царской власти в церковных делах, он же, обер-прокурор, и представитель и участник в ней и уже, помимо Синода, получил от нее поручение выработать проект церковных преобразований. Таким образом, в Св. Синоде обер-прокурор не только остается фактическим хозяином и начальником, как при прежнем режиме, но, как член Исполнительного комитета, оказывается на неопределенное время до созыва Собора и безапелляционным вершителем церковных дел. Ввиду столь коренной перемены в отношениях государственной власти к Церкви, нижеподписавшиеся не считают себя вправе, без особых полномочий от российской иерархии, брать на себя ответственность за все мероприятия, какие Временное правительство или единолично г. обер-прокурор найдут нужным провести в церковном управлении, и потому нижеподписавшиеся не считают для себя возможным, без таких полномочий, оставаться присутствующими в Св. Синоде, сохраняя, конечно, к нему сыновнее послушание и должное повиновение Временному правительству.

8 марта 1917 г. Св. — Троицкая Александро-Невская лавра. Петроград.

Подписали: Сергий, архиепископ Финляндский; Тихон, архиепископ Литовский; Арсений, архиепископ Новгородский; Михаил, архиепископ Гродненский; Иоаким, архиепископ Нижегородский; Василий, архиепископ Черниговский».

В отместку архиепископам Львов сам подобрал и сам утвердил новый состав Святейшего Синода. Более двадцати «консервативных» архиереев он лишил кафедр и бросился в центр русской святости Москву искать поддержки «в борьбе против старого состава Святейшего Синода и епископата Русской Церкви».

Львов стремился то ли уничтожить, то ли надсмеяться над православием. Его детище — газета «Московский церковный голос» устами протоиерея А. И. Введенского советовала переходить в богослужении с церковно-славянского на русский язык. Устами епископа Вельского Серафима ужасалась, что московское духовенство не отметило праздничными богослужениями «праздник свободы» 1 мая по новому стилю. Устами священника М. Смирнова призывала «сбросить рясы»: «Не потому ли мы так и обособились в какую-то замкнутую классовую касту, что слишком разнимся от всех своей злосчастной рясой? А ведь согласитесь, что такая замкнутость — огромный тормоз в нашем деле. Не потому ли и миряне так обидно сторонятся нас, что слишком чужды мы для них своим внешним видом?.. А всему причиной — та же несчастная ряса. Снимите ее, оденьтесь, как все, и то же общество примет вас как своего; вы уже не станете посмешищем, а будете просто и даже с почтительным оттенком: «священник-гражданин»…»

Но как ни митинговал «обер-милиционер», Москва, этот милый каждому россиянину город, не допустила анархии и разрухи в Церкви, оставаясь верной древлеотеческому православию. Первопрестольная устала от безвластия и новшеств авантюристов и потому, отказавшись от ставленников Львова на Московскую кафедру, направилась 29 июня, в день первоверховных апостолов Петра и Павла, к Спасским воротам Кремля встречать нового своего архипастыря — владыку Тихона.

«Европейски просвещенный архиепископ Тихон, — сообщал о выборах московского архипастыря «Богословский вестник», — на всех местах своего епископского служения проявил себя независимым деятелем высокой честности, твердости и энергии и одновременно человеком большого такта, сердечным, отзывчивым и чрезвычайно простым и доступным как в деловых, так и в частных отношениях к людям. Замечательно, что при всей эмоциональности, которую иногда принимало обсуждение кандидатов на избирательном съезде, никто не мог бросить даже и тени чего-либо компрометирующего на личность архиепископа Тихона».

И, как и в былые годы, многие сотоварищи владыки Тихона связывали его деятельность с восстановлением патриаршества.

«29 июня 1917 года. Одесса.

Высокопреосвященнейший Владыка!

До нашей далекой окраины докатилась великая славная весть, что Вы избраны Собором духовенства и мирян Моcквы и Московской епархии на кафедру великих российских святителей Петра, Алексия, Ионы, Филиппа, Гермогена и Никона. Бесконечно счастлив за Вас, дорогой владыка, за наш академический курс, за Ваших избирателей. Сбываются и сбылись уже почти и, Бог даст, сбудутся мечты и пожелания Ваших однокурсников, соседей по номеру, видеть Вас российским патриархом. Всемогущий вручает Вам жезл первого устроителя отечественной Церкви митрополита Петра. Дай Боже Вам, Владыка, полноту даров Святого Духа, дабы вести корабль Церкви путями славными. Помоги, Господи, чтобы голос Московского архипастыря пронесся по России от края до края, соединил разрозненных, угасил пожар страстей человеческих, принес всем мир и успокоение.

Вашего Высокопреосвященства бывший академический однокурсник и товарищ протоиерей Сергий Петровский».

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ПАТРИАРШЕСТВА

Мечта о русском патриаршестве возникла в середине XVI века как осознание Русской Церковью перехода к ней от павшего Царьграда Вселенской миссии православия. 26 января 1589 года среди древних патриарших кафедр появилась новая — Московская, что стало доказательством духовного авторитета Русской Церкви и силы Русского государства. Царь Федор Иоаннович, с благословения константинопольского патриарха Иеремии, на торжественной церемонии выбрал из трех кандидатов достойнейшего — митрополита Московского Иова и вручил ему символ патриаршей власти — посох святого митрополита Петра. В Успенском соборе Московского Кремля после Божественной литургии владыку Иова трижды посадили на патриаршее место с пением «Ис полла эти, деспота!»[13].

Царь поднес первому русскому патриарху золотую панагию с драгоценными камнями «да клобук вязан бел с камением, с яхонты и с жемчуги, наверху площ золот чеканен, а на нем крест; по клобуку ж дробницы золоты чеканены».

Деяния первых патриархов совпали со Смутным временем, с попыткой поляков уничтожить русскую государственность. Святитель Иов, не признавший Лжедмитрия, стал первым в череде русских патриархов-мучеников. Сторонниками самозванца он был схвачен в церкви во время молитвы, жестоко избит и заключен в Старицкий монастырь, где через два года умер. В то поистине Смутное время патриарх Иов показал силу своей воли, непоколебимую твердость и великую любовь к Отечеству.

Продолживший борьбу с иноземцами патриарх Ермоген был заточен в темницу, где и скончался от голода и жажды, но перед смертью успел послать с верными людьми проклятие изменникам, «а вам всем благословение и разрешение в этом веке и в будущем за то, что стоите за веру непоколебимо, а я должен за вас Бога молить».

Не единожды Русская Церковь во главе со своими святителями, жертвуя телом, но не духом, возглавляла спасение Родины от порабощения. Но только земля успокаивалась от пролитой крови, как Церковь, чуждаясь политики, становилась мирным богомольцем, привносящим в народ духовные заповеди, нравственные законы, миропонимание, красоту, память о прошлом, об обычаях и устоях.

Но 16 октября 1700 года, со смертью патриарха Адриана, император Петр I, испугавшись, что новый избранный Церковным Собором патриарх станет в России вторым государем и возглавит недовольных государственными реформами, решил подмять под себя Церковь, уничтожив патриаршество и, в подражание лютеранству, учредив для управления церковными делами Духовный коллегиум, или Синод.

Святейший Синод получал и обязан был исполнять указы, поступавшие из Сената, Верховного тайного совета и Кабинета министров. Обер-прокурор Синода стал государевым оком в Церкви, зорко надзирающим и властно повелевающим. Государство постепенно поглощало как органы управления Церкви, так и ее имущество и земли. Но православие на Руси, как и прежде, оставалось всенародной религией, свет его проникал в самые глухие селения, подвижники благочестия — святитель Тихон Задонский, преподобный Серафим Саровский, преподобный Амвросий Оптинский — сохраняли небесную чистоту христианства.

Ни в XVIII, ни в XIX веках не умирала в народе мысль о возвращении России патриарха — великого народного угодника, Святейшего отца народа православного, его Печальника и Заступника.

Наступил XX век, век растерянности и раздора, окончательной утраты силы традиции, начала распада Российского государства. И тут вдруг все вспомнили о Русской Православной Церкви, насчитывавшей более ста миллионов прихожан, двести тысяч священноцерковнослужителей, семьдесят восемь тысяч храмов, многочисленные общины в Северной Америке, Западной Европе, Японии, Китае, Персии. Вспомнили, что в каждом русском доме, в каждой конторе и магазине висит икона, а каждый русский крещен и миропомазан. Вспомнили, что единственное место в России, поделенной на классы, партии, богатых и бедных, где хотя бы кратковременно люди чувствуют радость единения, — Церковь. Взоры высших чиновников, из которых многие и в Бога-то не верили, с надеждой обратились к православию. Они, два века его уничтожавшие и разорявшие, теперь, боясь развала государства, возжелали сохранить Россию с помощью сильной Церкви. Председатель Кабинета министров граф С. Ю. Витте непрестанно торопил императора Николая II с созывом Собора. Ему вторили высшие православные иерархи, убедившиеся в необходимости борьбы с глубоко пустившими корни в русскую землю иноземными «измами» — атеизмом, марксизмом, анархизмом. Надеялись, что с восстановлением соборности и патриаршества установится постоянное взаимодействие между духовенством и мирянами, что все дела — и духовные, и государственные — будут решаться всем миром, соборно. Патриарх же станет добрым пастырем, отцом всех духовных чад, символом соборного начала.

Восстановление патриаршества, писал в Святейший Синод архиепископ Алеутский и Северо-Американский Тихон, «не только бы отвечало достоинству и величию Русской Церкви, но и управление ее более приближало к строю, начертанному в канонах».

Но партийные лидеры — как либералы, так и консерваторы — держались иного мнения. «Передовая интеллигенция» считала Церковь пережитком прошлого и не хотела, чтобы она смущала «новое общество» своей приверженностью к старине. Монархисты же довольствовались послушной властям Церковью и боялись, что, освободясь от опеки государства, она станет на сторону политических реформ.

Левая и правая печать дружно обрушила на читателей лавину ловких слов, доказывая, почему нельзя восстанавливать патриаршество.