Помоги проекту - поделись книгой:
На следующий день в Троицком соборе Александро-Невской лавры была совершена хиротония архимандрита Тихона во епископа Люблинского. Преосвященный Тихон, самый юный из современных ему иерархов Русской Церкви, уготовил себе «постоянное умирание от забот, трудов и печалей». Он задержался еще на неделю в Петербурге, чтобы принять участие в посвящении во епископа архимандрита Вениамина (Муратовского). Спустя три десятилетия архиепископ Вениамин (Муратовский), став одним из главарей обновленческого раскола, позорно подпишет постановление о лишении томящегося в тюрьме патриарха Тихона сана и монашества.
Епископ Тихон понимал нужды своего разноплеменного края, умел смягчить противоречия между польским и русским населением, содействовал умиротворению народа и добровольному, желанному переходу униатов в лоно Русской Церкви. Многие римо-католики доброжелательно отзывались о новом православном епископе, видя в нем «архиерея, примиряющего и объединяющего всех не мерами прещения и угрозами, а благодатным зовом доброго сердца, рукою помощи и счастья».
Архимандрит Евлогий[7], назначенный ректором Холмской духовной семинарии, вспоминал:
«Епископ Тихон, добрый, веселый, приветливый, встретил меня радушно.
— Я так вам рад…
Завязалась беседа, мы хорошо поговорили. Я почувствовал себя в той братской атмосфере, в которой нет и тени покровительственной ласки. Я понял, что всякую официальность в отношениях, к которым я привык во Владимире[8], надо отбросить и к моему новому начальству относиться попросту, с открытой душой… Милый и обаятельный, он всегда был желанным гостем, всех располагал к себе, оживлял любое собрание, в его обществе всем было весело, приятно, легко».
За десять месяцев своего епископства в Холмской Руси владыка Тихон посетил 110 монастырей и сельских приходов и в каждой церкви служил — где всенощную, где литургию, где молебен с крестным ходом вокруг храма. Народ в селах толпился возле него, благодарил, «що прыихалы подывитыся на нас, помолитыся з нами, благословиты нас».
Но владыка умел быть и твердым, требовательным. Ревизуя привислинские монастыри, он нашел в одном из них, при станции Лесная Полесской железной дороги, отсутствие всякой отчетности и полный произвол графини-игуменьи в распоряжении монастырским добром, о чем Преосвященный Тихон заявил своему архиепископу. Когда об этом доложили графине-игуменье, она, воспылав гневом, помчалась в Петербург к влиятельным знакомым требовать управы на молодого епископа. Святейший Синод решил не портить отношений с высокопоставленной игуменьей, тем более что почитавший владыку Тихона за своего духовного сына архиепископ Флавиан покинул Холмско-Варшавскую епархию[9], и 14 сентября 1898 года государем императором был утвержден доклад о бытии «викарию Холмско-Варшавской епархии, Преосвященному Люблинскому Тихону — епископом Алеутским и Аляскинским».
Жители Холмской Руси уже успели сродниться со своим православным епископом, и, когда до них дошла весть о расставании, по словам эконома Холмской семинарии диакона Владимира Очередко, «весь край пришел в смятение и обильно проливал слезы разлуки с любимым архипастырем». Народ недоумевал: зачем берут из края епископа, для которого невозможно найти заместителя, равного ему по опытности и знанию местных условий?
Прощание с владыкой сопровождалось трогательными картинами выражения скорби со стороны паствы. Храмы, где совершал службы Преосвященный Тихон по получении известия о перемещении, переполнялись плачущими богомольцами. Бедняки ходили смущенные, что отнимается их кормилец. Даже евреи недоумевали, зачем берут из Холма такого хорошего архиерея.
Когда настало воскресенье 11 октября, люди всякого возраста, звания, состояния и положения усеяли святую холмскую гору вокруг кафедрального собора. Они представляли из себя не блуждающих без пастыря овец, а сплоченное стадо Христово, скорбевшее о разлуке со своим пастырем. Владыка Тихон служил в этот день последнюю литургию на Холмской земле, в конце которой обратился к богомольцам с прощальной речью:
— Ровно год тому назад в сей самый день было совершено мною последнее богослужение в семинарском храме, я уезжал из Холма для того, чтобы, восприяв благодать архиерейства, возвратиться сюда же. По человеческим соображениям, казалось, что я долгое время буду иметь утешение жить во граде, любезном мне, и трудиться с людьми, мне ведомыми и желанными. Ничто не предвещало скорого отшествия моего отсюда. Но Господь судил иначе. Ныне совершаю последнее богослужение в сем святом храме, и один Бог ведает, придется ли когда-нибудь мне быть здесь и видеть вас. Покоряясь воле Божией, изреченной через высшее начальство, иду ныне от вас в страну далекую к людям, мне неведомым, и вас покидая, может быть, навсегда.
Итак, прости ты, святой храм мой кафедральный, прости и ты, драгоценное сокровище храма, кивот Нового Завета, чудотворная икона Богоматери; здесь приносил я молитвы Всевышнему о пастве моей и о своем недостоинстве, здесь утешался молениями и песнопениями, здесь пред иконою Богоматери изливал свои радости и скорби, здесь находил подкрепление и обличение. О Пречистая Владычица Богомати! Пробави милость Твою ведущим Тя, но и не ведущим и не ищущим Тя явлена буди. Рассеянныя собери, заблудшия на путь правый настави. Буди града и страны сея всемощною Заступницею и скорою ходатаицею. Даруй всем вся по коегождо потребе.
Прости и ты, гора святая, и град Холм, на верху горы стоящий, прости и ты, многострадальная и многопечальная Холмская Русь. К вам я привязался и с вами сроднился за шесть лет пребывания здесь. Потщуся и по исходе своем отсюда память о вас творити, наипаче же молити о том, да высится все больше и больше гора сия и храм на ней стоящий, да устремляются люди, и да текут языцы к сему свещнику, да приидет сюда Царство Христово, царство правды, мира и любви, да раскуются здесь мечи на орала и копья на серпы.
Простите вы, духовные отцы, пастыри, сомолитвенники и соработники мои. В вас я находил в своем делании помощь и совет, вы радовали меня и утешали своим усердием к делу и покорностью высшему водительству. И в предняя не ослабевайте в ревности и бдении о душах и в преданности святительскому сану, образы бывайте стаду словом, житием, любовию, верою, чистотою, духом.
Прости и ты, первая моя паства возлюбленная. Ты встретила меня с любовью, с вниманием слушала мои наставления, с усердием посещала мои служения, не без сожаления расстаешься со мною. Да воздаст тебе Господь за сие блага и вечныя, и временный, небесныя и земныя, да утвердит тя в единомыслии и православии и да дарует тебе изобилие плодов земных, благорастворение воздухов.
Простите мя, отцы и братья, простите, аще кого из вас укорих, оклеветах, досадах или опечалих, простите, аще на кого прогневался, лукавое помыслих, неподобная глаголах, аще пред кем величахся, разгордехся, аще над кем смеяхся, простите, аще нерадих о молитве за вас, о научении вас, или ино что содеях лукавое, не помню; та бо вся и больша сих содеях. Оставити ми и отпустите моя прегрешения, простите мя, да с миром отъиду от вас. Наипаче же молю вас, вознесите моления о мне ко Господу, да направит Он стези мои на путь правды и да сохранит мя цела, честна, право правяща слово истины. Аминь!
Грустный и величественный, в сопровождении двадцати двух иереев владыка вышел на середину храма на молебен. А вечером того же дня отбыл на вокзал, где собрался весь Холм. Многие не могли примириться с этой разлукой и настаивали на необходимости силою держать у себя епископа Тихона, для чего в большом количестве вошли в готовый к отъезду поезд, удалили поездную прислугу и легли на полотне железной дороги, чтобы не дать поезду отойти. Лишь просьбы начальствующих лиц и сердечное обращение владыки отпустить его с миром на указанное ему Богом новое поле делания успокоили народ. Раздался третий звонок. Все торопливо сняли шапки. Поезд медленно, при благоговейном молчании тронулся. А Преосвященный Тихон с площадки вагона все благословлял и благословлял удаляющийся Холм.
МИССИОНЕР В АМЕРИКЕ
Первыми принесли христианство на Аляску и Алеутские острова в 1794 году иноки Валаамской обители. После них святое дело продолжили преемники-пастыри, и более других святитель Иннокентий, с 1823 года в иерейском сане совершавший миссионерский подвиг на Алеутских островах.
В 1870 году по почину владыки Иннокентия, ставшего московским митрополитом, была учреждена Алеутско-Аляскинская епархия с кафедрой в Сан-Франциско. Окрепла же православная миссия в Америке при предшественнике Преосвященного Тихона — епископе Николае (Зиорове), «иже бысть муж силен и словом и делом».
1 (13) декабря 1898 года[10] океанский теплоход «Шампань», на борту которого находился епископ Алеутский и Аляскинский Тихон, прибыл из Гавра в нью-йоркскую гавань.
— Доселе мы были чужды друг другу и не ведали один другого, — обратился с первым словом к своей новой пастве владыка, — отныне самим Господом мы становимся в тесную связь, во взаимные отношения епископа к пастве и паствы к епископу. В святоотеческих писаниях отношения эти приравниваются к брачным и епископ считается женихом, а паства — невестою его. И как муж любит свою жену до того, что оставляет отца своего и матерь и прилепляется к жене, сродняется и сживается с нею, так и епископ должен возлюбить свою паству; и как жена повинуется мужу, так и паства должна повиноваться своему епископу. Понимая так отношения епископа к пасомым и будучи обручен алеутской пастве, я покинул любезную родину, свою престарелую мать, близких и знаемых мне, милых сердцу моему и отправился в страну далекую, к вам, людям мне неведомым, для того, чтобы вы отныне стали моим народом и моими возлюбленными.
Из Нью-Йорка, с короткими остановками в Аллегени и Чикаго, за две недели епископ Тихон пересек Североамериканский континент и наконец добрался до Сан-Франциско.
Как только владыка вступил в кафедральный храм, из Царских врат вышел его предшественник — епископ Николай и, приветствуя его, вручил посох святителя Иннокентия, апостола Америки, напомнил его завет своим преемникам: «Только тот, кто избыточествует верою и любовью, может иметь уста и премудрость, ей же не возмогут противиться сердца слушающих».
На огромной территории Северной Америки, где насчитывалось до трехсот исповеданий, привилегии, честь и достоинства которых охранялись законом, проживало около сорока тысяч православных верующих, разбросанных по всему континенту. Половина из них пребывала на Аляске — в суровом диком краю, еще недавно бывшем частью Российской империи. На много верст друг от друга стояли в этой ледяной пустыне глухие селения, добраться до которых уже было равнозначно подвигу. Но в Кадьяке, Кенае, Уналашке алеуты, креолы, кенарцы, даже не зная русского языка, прекрасно пели воскресные стихиры, песнопения божественной литургии, содержали в чистоте свои бедные храмы и неизменно спрашивали приезжих, хотя уже три десятилетия числились гражданами Америки: «Как поживает наша Москва? Не холодно там сейчас?»
Большую часть времени епископ Тихон проводил в дороге. Его пастырские поездки мало походили на путешествия знатных особ, когда ради покоя и удовольствия господ прислуга обязана перевернуть весь мир. Архипастырь утруждал в путешествиях лишь себя, стремясь полнее удовлетворить духовные желания своих пасомых. Все дни его многомесячных поездок по бескрайней епархии могут показаться похожими один на другой, похожими для спутников, но не для паствы, для которой приезд владыки был праздником из праздников, событием, о котором помнили всю жизнь. Вот хроника нескольких обычных дней из его трехмесячного путешествия в глубь Аляски в 1900 году:
Преосвященный Тихон плывет на пароходике по реке Квихпаку. Остановка в селе Нунапыхлюгмюте, где живут сорок крещеных эскимосов. Владыка благословляет всех православных, раздает им крестики. И вновь в пути. Испрошено у капитана позволение поднять на пароходе русский флаг как знак присутствия здесь Преосвященного. Капитан любезно разрешает. Показалось село Икогмюте. На берегу бьют в колокол и тоже салютуют русским флагом. Народ радостно бежит навстречу своему архипастырю и ведет его в храм. Настоятель Квихпакской миссии священник о. Иаков Корчинский произносит в храме Воздвижения Креста Господня краткую встречную речь:
— Ваше Преосвященство, милостивейший архипастырь и отец! Полвека истекает с тех пор, как во святом храме веси сея была принесена первая бескровная жертва, и в течение этого полувека ни один из архипастырей не мог проникнуть сюда. Сретая тебя, архипастырю, как благостнейшего отца своего, пекущегося о спасении чад своих, снисшедшего к нашему духовному убожеству и подъявшего трудный подвиг посещения сего отдаленного и в большинстве своего населения сидящего во тьме и сени смертного края, — мы благоговеем перед твоею верою, презревшей все препятствия врагов видимых и невидимых, от всего сердца благодарим тебя за оказанную нам милость и горячо молим — вразуми, настави нас, немощных, на всяку истину, покрой твоею многою любовию все в нас недостающее и благослови нас архипастырским твоим благословением на все благое! Да просвятится свет твой, владыка святый, пред нами, чтобы мы, видя твои добрые дела, прославляли Отца нашего небесного не только устами, но и сердцем и жизнью своею. Благословен грядый во имя Господне!
Наутро владыка Тихон совершил первую архиерейскую литургию в Воздвиженском храме и возглавил крестный ход в Иннокентьевскую часовню, где отслужил молебен святителю Иннокентию. У памятника столетию православия на Аляске он провозгласил «Вечную память» всем почившим проповедникам и ревнителям православия в сей стране.
Вечером пришли славить владыку дети, которые, по его словам, «пели стройно и задушевно». Он раздавал им крестики и экзаменовал по школьным предметам.
На утро следующего дня на байдаре — небольшой кожаной лодке — Преосвященный Тихон отправился со священниками и туземцами вниз по реке Квихпаку. Останавливаясь в каждом селе, встречавшемся на пути, владыка не гнушался посещать бедные и грязные жилища туземцев, учил их молиться и жить по-христиански, дарил иконки и серебряные крестики, служил молебны. Нередко в пути архипастыря сопровождали целые флотилии лодок. Как дети, жители Аляски радовались приезду «Алютухта» и салютовали ему ружейными выстрелами. Болота и речушки зачастую оказывались мелки для лодок, и владыка наравне со спутниками нес груз на своих плечах, испытывал и холод и голод, принимая невзгоды с радостью, и, несмотря ни на что, оставался бодрым и ласковым. Он был единственным среди спутников, кто ни разу не заболел за все три месяца путешествия.
Обозревая свою епархию, владыка никогда не имел страха перед неизведанной далью, препятствиями пути, всецело и всего себя предавая в руце Божии. Протодиакон Петр Попов вспоминал, что им нужно было вернуться из селения Тайунак в Кенай на пароходе, до которого было четыре мили по воде. «На берегу никого, кроме нас, не было, — рассказывает отец Петр, — все спали. Долго нам пришлось ходить по бараборам[11] и искать гребцов. Наконец гребцы нашлись, оставалось подыскать лодку. Здесь-то мы и встретили большое затруднение: на берегу хотя и было несколько лодок, но все они оказались испорченными, кроме одной самой маленькой, устроенной только для двух пловцов. Положение наше было ужасное! Но ехать нужно было, и вот владыка, осенив себя крестным знамением, первый отважился сесть в эту «душегубку» с одним хромым гребцом. С первым валом оттолкнуло их от берега, и они легко понеслись по высоким волнам… С глубоким замиранием сердца следили мы за движением лодки, которая то поднималась, то опускалась в пучине морской! Через несколько времени лодка эта благополучно возвратилась, оставив владыку на пароходе. Следовала очередь за нами. Страх и ужас овладели нами…»
Сам же владыка Тихон не считал свои пастырские путешествия подвигом и лишь шутливо признавался, что зачастую, чтобы попасть в дальние приходы, ему приходилось «идти по тундрам пешком, спать двенадцать часов на земле, испытывать «короткость» в провизии и вести кровавую, но не всегда победоносную борьбу с комарами».
Служивший в благолепных храмах России, владыка был удручен, что не только на Аляске, но и во многих больших американских городах, даже таких, как Нью-Йорк и Чикаго, под православные церкви приспосабливали неподобающие строения — обыкновенные жилые дома. Где же взять денег на строительство? Святейший Синод как раз перед его приездом прекратил выдачу субсидий Алеутско-Аляскинской епархии, а собственных епархиальных средств, из-за разбросанности и малочисленности православных общин, едва хватало на содержание причтов. Владыка обращается за помощью в Россию, стремится привлечь жителей Америки к активному участию в деле постройки новых храмов, вместе с организованными городскими комитетами разрабатывает проекты церковных зданий. И благочестивые труды привели к желанным результатам. 9/22 мая 1901 года епископ Тихон заложил первый камень Свято-Николаевского собора на 97-й улице Нью-Йорка, а закончено было строительство уже через год. И в Чикаго под руководством архипастыря, на средства, пожертвованные императором Николаем II и богатыми американцами, по проекту «отца современной архитектуры» Луиса Салливана возвели прекрасный Свято-Троицкий собор.
На Аляске же, где было положено начало распространению православия в Америке, владыка уделял особое внимание строительству приютов и церковно-приходских школ, ибо после продажи этой территории Россией Соединенным Штатам сюда нахлынули проповедники множества конфессий, и, как печаловался православный архипастырь Тихон, «инословные миссии охотно берут в свои приюты детей туземцев, в том числе и православных, воспитывают их в духе своего учения, особенно иезуиты. Так расхищается православная паства! За неимением православных приютов, за отсутствием здесь и публичных (правительственных) школ бывали случаи, что даже священники наши отдавали своих детей и питомцев в иезуитский приют».
Большинство пастырей, окормлявших православных жителей Америки, до приезда в Новый Свет жили и учились в России, многих из них тянуло назад, где они оставили родных и близких, привычный уклад жизни. Владыка Тихон решил готовить священнослужителей не в далекой России, а в Америке, чтобы духовенство пополнялось за счет людей, выросших в здешних краях. Благодаря щедрым пожертвованиям ему удалось преобразовать миссионерскую школу в Миннеаполисе, созданную в 1891 году на земле первых обращенных из унии в православие, в духовную семинарию, которую каждый год оканчивали тридцать — сорок воспитанников.
Но разве мыслимо православие без монашества, в котором в полной мере выражается идея христианства?! Среди гор и лесов Пенсильвании, в часе езды от Майфилда, где сосредоточены работающие на каменноугольных копях русские эмигранты, епархиальным управлением летом 1905 года была куплена большая ферма с домом в восемь комнат и садом со 180 яблоневыми деревьями и началось строительство храма и келий Свято-Тихоновской обители. Уже год спустя, 17/30 мая 1906 года, архипастырь Тихон освятил монастырь, ставший оплотом православного иноческого жития в Новом Свете. В нем поселились восемь иноков, живших исключительно обработкой своих полей, и пятнадцать детей-сирот в возрасте от одного до одиннадцати лет. И ничего, что обитель была очень бедной — не хватало средств даже окончить иконостас, приобрести облачения и колокола — тем она еще более походила на первые русские монастыри, отличавшиеся простотой и скудостью. А ведь это помогало инокам взращивать обильный духовный плод:
Местные американцы, хотя и не торопились переходить в православие, каждое воскресенье посещали монастырь, присутствовали на богослужениях. Но особенно он стал дорог русским эмигрантам, обремененным суетой скорбной жизни, которые издалека приезжали в родную обитель на молитву, надеясь обрести душевный покой и связь с покинутой отчизной.
«Будущее сокрыто от ограниченного взора человеческого, — проповедовал владыка Тихон, — и мы теперь еще не знаем, что внесет в жизнь страны сей все усиливающаяся волна славянской эмиграции и мало-помалу возрастающая здесь Православная Церковь. Но хотелось бы верить, что не останутся они бесследными здесь, не исчезнут в море чуждем, а в духовную сокровищницу американского народа внесут присущие славянской натуре и русскому православному люду алчбу духовную, порывы к небесному, стремление к всеобщему братству, заботы о других, смирение, покаянные чувства, терпение».
Обширнейшая епархия владыки Тихона и исторически, и географически делилась на две части: на Алеутские острова и Аляску, где паства в основном состояла из коренного населения (индейцы, алеуты, эскимосы и др.), и на восточные штаты, где большинство прихожан были выходцами из Старого Света (славяне, греки, сирийцы и др.). Первые обратились к православию из язычества, вторые прибыли из стран, имевших глубокие православные корни. Первые жили в труднодоступных малонаселенных поселках, вторые — в крупных городах. Это разделение и в то же время общность веры выразились в новом названии епархии, утвержденном российским императором 7/20 февраля 1900 года — Северо-Американская и Аляскинская. На Аляске благодаря стараниям владыки Тихона было создано викарство и назначен особый епископ — Преосвященный Иннокентий Аляскинский. Получили своего епископа и православные сирийцы — Преосвященного Рафаила Бруклинского. Сербы, чья эмиграция все возрастала, тоже были выделены в особую миссию с начальником в сане архимандрита — отцом Севастианом. Добивался автономии владыка Тихон и для греческих общин. Сам же он, возведенный в мае 1905 года в сан архиепископа Алеутского и Северо-Американского, перенес свою кафедру из Сан-Франциско в Нью-Йорк, откуда было быстрее добираться в любой конец его обширной епархии.
С какой же целью владыка Тихон занимался преобразованием структуры епархиального управления? «Северо-Американскую епархию, — писал он в Святейший Синод, — следует преобразовать в экзархат Российской Церкви в Северной Америке. Дело в том, что в состав ее входят не только разные народности, но и разные Православные Церкви, которые, при единстве веры, имеют каждая свои особенности в каноническом строе, в богослужебном чине, в приходской жизни; особенности эти дороги для них и вполне терпимы с общей православной точки зрения. Посему мы не считаем себя вправе посягать на национальный характер здешних Церквей, напротив, стараемся сохранить таковой за ними, предоставляя им возможность быть непосредственно подчиненными начальникам их же национальности… Словом, в Северной Америке может образоваться целый экзархат православных национальных Церквей со своими епископами, возглавляемыми экзархом — русским архиепископом. Через него сохраняется связь Американской Церкви с Всероссийской Церковью и известная зависимость от нее; причем не следует упускать из виду того обстоятельства, что жизнь в Новом Свете по сравнению со Старым имеет свои особенности, с которыми приходится считаться и здешней Церкви, а посему этой последней должна быть предоставлена большая автономия (автокефальность?), чем другим русским митрополиям».
За восемь лет управления епархией архипастырем Тихоном тысячи униатов перешли в православие, участились случаи обращения в православную веру из других инославных вероисповеданий. Число приходов возросло с пятнадцати до семидесяти пяти. Возникло несколько приходов и в Канаде, объединенных в 1909 году в отдельное викарство. Были организованы Братство Нью-Йоркской церкви и Кресто-Воздвиженский союз сестер милосердия. Построены церкви, приюты и школы во многих американских городах и поселках. Переведены на английский язык православная литургия и Служебник, а сам Высокопреосвященный Тихон нередко совершал богослужения на трех языках — греческом, церковно-славянском и английском.
Владыка регулярно созывал пастырские совещания, которые, по его словам, «необходимы не только для совместного обсуждения дел, но и для совместного их решения». Он стремился создать соборное начало в епархиальной жизни и задумал уже в 1905 году провести Собор с участием епископов, священников и делегатов от приходов — мирян. Но, по недостатку средств, первый Собор Православной Церкви Америки пришлось отложить до 1907 года. И вдруг незадолго до его открытия пришла неожиданная весть — о переводе владыки Тихона в Россию, на Ярославскую кафедру. Это сообщение удручило православную паству Америки и чуть было не сорвало проведение Собора, который все же начал работу 20 февраля/5 марта 1907 года в храме Иоанна Крестителя в Майфилде. Открывая первое заседание, архиепископ — теперь уже Ярославский и Ростовский — Тихон поставил три главных вопроса на ближайшие годы: как ширить миссию? Какими путями идти к самостоятельности? Где изыскивать средства на открытие новых школ и приходов? Но решать эти вопросы вместе с американской паствой уже предстояло другому епископу.
Накануне Великого поста, в Прощеное воскресенье 1907 года, в кафедральном Свято-Николаевском соборе Нью-Йорка владыка Тихон прощался с православными жителями Америки:
— Ныне расстаюсь с вами. Итак, простите, отцы и братие святого храма сего, близкие мне не только по духу, но и по совместным нашим молитвам, трудам и жительству! Прости и ты, остальная моя паства, разбросанная по обширному лицу земли сея! Простите все вы, в пустынях скитающиеся и в горах и пропастях земных работающие, и на островах сущие в море далече!
Прости и ты, храм мой кафедральный. Дорог и близок ты мне. Во время моего святительствования ты был создан, при мне же благоукрашен и при мне сделан кафедральным. Быть может, для иных, видавших великолепные и обширные храмы в России, ты и кажешься малым и бедным и не блещешь золотом и серебром и камнями самоцветными, как те храмы. Но для русских православных людей, долгое время страдавших здесь без храма, ты являешься драгоценным сокровищем, и радуются они, что имеют тебя, как радовались евреи, возвратившиеся из плена Вавилонского, при построении второго храма, хотя он и был беднее Соломонова.
Прости и ты, страна сия! Для одних из нас ты являешься отечеством, родиною, для других ты дала приют, работу и достаток, иные на твоей вольной земле получили свободу исповедовать правую веру. Бог говорил в древности чрез пророка:
Так и мы молимся Господу, чтобы Он послал стране сей изобилие плодов земных, благорастворение воздухов, дожди и ветры благовременны и сохранил ее от труса, потопа, огня, меча, нашествия иноплеменников и междоусобной брани.
Да будут же благословенны страна сия, и град сей, и храм, и на всех вас да почиет благословение Господне благодатию и человеколюбием всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь.
Пассажирский лайнер «Кронпринц Вильгельм», принявший на борт архиепископа Тихона, отплыл к берегам Старого Света. Владыка вспомнил тихие улочки провинциального Торопца, Спасскую церковь, небольшой домик с прибранным цветником возле него, прикованную тяжелым недугом к креслу мать. Она пережила и мужа, и всех, кроме одного, детей. Однажды ей предложили исполнить и повесить в комнате большой портрет семьи. «Зачем? — отмахнулась она. — Они всегда передо мной… И владыка часто пишет… Я любовь их чувствую… Закрою глаза и вижу как живых — и почивших, и далекого. Храни их Господь!» Испытав и радости, и горе, примиренная с Богом Анна Гавриловна Беллавина скончалась 29 апреля 1904 года. У сына-архиепископа не осталось с ее смертью на земле родных. Остались лишь родные могилы.
Россия, в которую владыка возвращался, во многом отличалась от той, что он покинул восемь лет назад. Страна пережила два серьезных события: неудачную войну с Японией 1904–1905 годов и политические волнения 1905–1906 годов. В умах поселилась смута; участились террористические акты, богохульство и ложь в печати, пьянство и грабежи. Желая умиротворить страну, император Николай II и правительство приступили к большим преобразованиям. Но не всегда они приводили к добру. Так, созванная для составления новых законов Первая Государственная дума вскорости была прозвана Государственной дурой и распущена. Провозглашенные свободы совести, печати, собраний и стачек способствовали только «углублению революции». Революция прокралась даже за церковную ограду, и «всероссийский съезд семинаристов» призвал к неповиновению и даже убийствам руководителей духовных школ. Однако аграрная реформа 1906 года и ряд других экономических преобразований, а также ужесточение закона по отношению к вдохновителям и исполнителям террористических актов обнадежили и успокоили подавляющее большинство населения, привыкшего к труду и семейной жизни. «Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, — заявил во Второй Государственной думе председатель Совета министров П. А. Столыпин, — путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия».
Революция пошла на убыль.
«Больно читать сообщения о том, что творится в бедной России, — писал в ноябре 1905 года из Нью-Йорка владыка Тихон настоятелю Великолукского Троице-Сергиева монастыря архимандриту Аркадию. — Кажется, все правящие потеряли голову. Бог знает, к чему это все приведет. Ужели Господь до конца прогневался на нас? И скоро ли мы образумимся?..»
ЯРОСЛАВСКАЯ ЕПАРХИЯ
Кафедральный город Ярославской епархии носит имя основателя — Ярослава Мудрого, творца «Русской правды».
«В тех летех, егда великий князь Киевский Володимир просвети землю Русску светом христианския веры, тогда сей христолюбивый князь даде сынам своим киждому град во одержание, и град великий Ростов со областию предаде сыну своему Борису, а последи брату его Ярославу. Во области же сей, не на мнозе пути от града Ростова, яко на шестьдесять поприщ, при брезе рек Волги и Которости лежаше некое место, на нем же последи создася славный град Ярославль».
Ярославль, Ростов, Переяславль, Углич — города древнейшего, исконно русского края, каждый из них — наша слава, культура, история.
Ярославская губерния в начале XX века снабжала не только себя, но и другие губернии овощами и маслом. По всей России славились здешний молочный скот, знаменитые романовские овцы. В далеких краях были известны ярославское полотно, дунаевские шведские спички, вахрамеевская махорка. Множество профессий издревле принадлежит местным жителям, начиная от знаменитого ярославского полового, стремглав несущегося с подносом и полотенцем по московскому трактиру, до толмачей при русских консульствах и миссиях за границей.
И все же истинное своеобразие здешнего края, как и уездного городка Торопца, в ином. «Город Ярославль богомольем взял» — бытует поговорка. Куда ни погляди — от Ильинской ли площади или с набережной великой реки, — повсюду золоченые главки ласкают взор. Недаром же ярославских иконописцев, каменщиков, плотников, штукатуров и маляров выписывали в далекие края. Их трудами возведены церкви даже в столичных городах Москве и Петербурге.
Многие страницы русской истории связаны с Ярославлем. Здесь, в библиотеке настоятеля Спасского монастыря, сохранялось «Слово о полку Игореве». Здесь покоятся святые мощи защитников Родины в годы татарского лихолетья — благоверных князей Василия и Константина. Здесь юный избранник царь Михаил Федорович говел и провел свою первую Пасху в сане самодержца всея Руси.
«Что это за удивительная местность — Ярославская губерния! — восторгался Иван Аксаков. — Сколько исторических воспоминаний на каждом шагу… сколько жизни и деятельности в торговле и промышленности, сколько предприимчивости в крестьянах».
11 апреля 1907 года древний дивный Ярославль встречал своего нового архипастыря — архиепископа Ярославского и Ростовского Тихона. Благословляя народ, владыка с вокзала направился в кафедральный собор, где обратился со словом к своей новой пастве:
— Мой приезд совпал со днями, когда Церковь готовится к торжественному входу Иисуса Христа в Иерусалим, где множество народа встретило Его. Среди них были и враги, и друзья Христа, были исцеленные Им и любопытные, желавшие взглянуть на Галилейского Пророка. Множество народа встретило и меня. Не думаю, чтобы здесь были враги у незнакомого для всех собравшихся человека. Сюда стеклись посмотреть на нового владыку, прибывшего из далекой Америки. Но не любопытство одно привело сюда вас, а любовь к Церкви, к ее служителям. Еще до приезда я слышал много отрадного о вас, о любви ярославцев к благолепию храмов, о внимании к пастырям, и нынешнее стечение народа отрадно для меня. Храните эту любовь к вере и Церкви Православной, к посещению храмов!
На протяжении семи лет владыка Тихон окормлял ярославскую паству. Главная его деятельность состояла, конечно, в совершении богослужений. Верхом на лошади, пешком, на лодке, к чему уже привык в Америке, он отправлялся в уездные города и глухие села служить литургии, молебны, панихиды. Вот хроника обыденной недели его жизни в 1908 году.
20 июня добрался на пароходе до Рыбинска, далее на лошади в села Рыбинского уезда: Александровское, Покровское на Шексне, Огарково и Троицкое в Подъяблонном погосте[12]. Осматривал церкви, служил молебен, говорил поучение. Далее в город Пошехонье, где посетил духовное училище, церкви, служил Божественную литургию. Далее в Севастианов монастырь, в село Грамматино, села Ракоболо, Никольское на Ухтоме, Погорелое, Васильевское, Крутово, Ченково, Исаков женский монастырь. Во всех храмах архипастырь говорил народу назидательное поучение, осматривал святые антиминсы, дары, сосуды, иконопись, смотрел церковные документы, беседовал о нуждах церковно-приходской жизни, раздавал народу и всем детям крестики и иконы, заходил в дома священников и говорил с ними о предметах пастырского долга. 27 июня поспешил назад в Ярославль.
Владыка Тихон освящал новые храмы и приделы, экзаменовал учеников, наставлял пастырей и пасомых. Во время своих поездок он запросто останавливался у настоятелей бедных сельских церквушек, любил посещать семьи других членов причта, интересовался их повседневной жизнью. Рассказывают, что он всегда с любопытством разглядывал семейные альбомы, — фотографии родных и знакомых хозяев часто раскрывали их внутренний мир с самой неожиданной стороны. Никогда он не был чопорным и злым, его не боялись, а уважали и любили. Епископ Афанасий (Сахаров) вспоминал об одном случае, где проявились характерные для архипастыря мудрость и простота:
«В один из многочисленных объездов своей довольно обширной епархии владыка Тихон заехал в какую-то пошехонскую глушь, в дебри, и посетил находящийся здесь приходской храм, священником в котором состоял семинарист, только недавно получивший духовное образование и женившийся. Естественно, что появление в такой тмутаракани маститого и заслуженного архиепископа, хотя и известного своим благодушием и милостивым нравом, произвело «целое землетрясение».
Осмотрев храм, владыка по обычаю посетил домик батюшки и угостился предложенным скудным деревенским яством: какими-нибудь пирогами с морошкой, селедкой с луком или солеными грибами — обычными деревенскими деликатесами. Выпил, чтобы не обидеть радушных хозяев, и стопку… Словом, все обошлось.
Поговорив о деле и немного побеседовав о посторонних предметах, владыка, ввиду предстоящего ему дальнего пути, стал собираться. Когда он вышел в сени, здесь, по старой русской традиции, появилась снова молодая матушка со стопкой, которую она держала трясущимися руками на тарелке: «Посошок — на дорогу!»
И батюшка, и матушка, низко кланяясь, просили владыку «не побрезговать». Умиленный радушием бесхитростных юных хозяев, архипастырь взял стопку и, пригубив, почувствовал, что это какая-то гадость, поморщился и произнес от неожиданности: «Горько».
Услыхав это знакомое, еще недавно так часто слышанное ею слово, молодая матушка, приняв его за известный символический призыв, радостно и порывисто кинулась к своему молодому мужу и, крепко обняв, поцеловала его, смущенного и оторопевшего от неожиданности. Он и все присутствовавшие при проводах до невероятности смутились. Не смутился только один владыка. «Вот так и живите», — промолвил он при виде этой нежной пары, поцеловал
Владыка не единожды взывал к своей пастве, пытаясь уберечь ее от презрения к семейной жизни, от лености и стяжательства:
— Если мы обратимся к нашей жизни, то найдем в ней много-много примеров нашей духовной слепоты, которая происходит от наших страстей и пороков. Вот скупость, которая так ослепляет людей, что они только и заботятся о своих приобретениях и не обращают внимания на людей, нуждающихся в их помощи. Вот леность и праздность, которые так овладевают человеком, что он готов продать последнее имущество, чтобы только не трудиться. Вот пьянство, которое так порабощает человека, что он проматывает все свое достояние, удовлетворяя свою страсть к вину. И разве это не слепота духовная, когда люди заботятся только о мирских благах, совершенно забывая, что мы странники и пришельцы в этом мире?..
Но люди продолжали забывать, что их тело тленно, а душа бессмертна. Гордыня почиталась больше, чем добродетель. Участились церковные кражи. Террористические акты стали повседневностью. Часть интеллигенции, в стремлении походить на европейцев, бросилась в политические крайности, презрев народ и ненавидя власть. Экспроприации, а по-русски грабежи, стали получать научное оправдание руководителей плодящихся, как грибы по дождю, «прогрессивных партий». И вдруг среди разгула вседозволенности и презрения начали поступать сообщения о необычном наплыве крестьян-богомольцев в монастыри, создании новых благотворительных обществ, быстром, в сравнении с любой другой страной мира, экономическом развитии России, повышении в городах заработной платы и сокращении рабочего дня.
Так хорошо все в России или все плохо? Кому верить? Как жить? Чего желать? — задавались россияне вечными вопросами.
—
Но заботы наши о земном не должны быть чрезмерными, безрассудными и преступными. Заботиться о земном нужно постольку, поскольку это необходимо для нас, для нашего земного существования, и поскольку это не вредит главному — нашему спасению.
Главное начало в человеке — душа; душа и должна господствовать над началом земным, то есть над телом.
Заботы о земном, чрезмерные и безрассудные, — тем паче преступные — не угодны Господу. Человек, всецело заботящийся о земном и в земном богатстве полагающий все свое счастье, напоминает нам того евангельского богача, который, по случаю обильного урожая в поле, так рассуждал сам с собой:
Вот от подобного безумного «скопления» земного, тленного богатства Спаситель и предостерегает нас словами:
Но что в известных пределах необходимо заботиться и о нуждах житейских, это видно из того, что Спаситель не сказал: «Ищите царствия Божия и правды Его», но присоединил к сему слово «прежде» и сам заповедал нам: первее всего, прежде всего, прежде всякой заботы о телесных и временных своих житейских потребностях искать царствия Божия, первее удовлетворять своим духовным потребностям, запросам души, жить честно, добродетельно, богоугодно, быть исполнительными на всяком поприще своей служебной и общественной деятельности, иметь мир и любовь между собою, быть христианами.
«И сия вся», то есть все необходимые для нас и имеющие второстепенное значение блага земные: пища, одежда, жилище и прочее приложатся нам, присоединятся, как бы в придачу и воздаяние за труды и искание царства Божия.
И опыт жизни свидетельствует, что истинный христианин есть в то же время и лучший гражданин, и добрый семьянин и что истинно ищущие царства Божия, которое, по Апостолу:
Но чтобы поучать, нужно было и самому постоянно учиться. Архиепископ Тихон набирался мудрости не только из книг, но и из бесед со священнослужителями и мирянами, из переписки с друзьями, с настоятелями монастырей и епископами.
В 1908 году владыка Тихон посетил отца Иоанна Кронштадтского. Это было незадолго до кончины больного Батюшки. Оба сели рядышком, побеседовали, наконец Батюшка встал и сказал: «Теперь, владыка, садитесь вы на мое место, а я пойду отдохну». И вышел. Архиепископ Тихон не посмел сесть на место отца Иоанна.
Прошло несколько месяцев, и январским зимним днем архиепископ Ярославский и Ростовский Тихон, добравшись на лошадях до Успенского женского скита, совершил заупокойную божественную литургию в сороковой день по кончине в Бозе почившего устроителя скита протоиерея Иоанна Ильича Сергеева Кронштадтского.
«Теперь, владыка, садитесь вы на мое место, а я пойду отдохну», — вспоминал Преосвященный Тихон слова прозорливого старца, не сознавая еще их смысл до конца. Ведь не мог же он, архипастырь епархии, заменить того, кому поклонялась вся Россия?..
Архиепископ Тихон в короткий срок приобрел любовь ярославской паствы. Те личные качества, которые так высоко отмечали его в Холмской Руси и в Америке, не могли не привлечь к нему местных богомольцев, его торжественные богослужения стяжали ему глубокую признательность мирян и клира. Он был не только любимым пастырем, но и умелым администратором. Правда, и в эту работу привносил частицу духовности. Например, обратился к ярославской пастве с предложением анонимных писем-доносов ему не присылать, ибо таковым не только не будет придаваться значение, но они не будут читаться им.
«Благодарю судьбу, — пишет 25 сентября 1907 года преподаватель Ярославской духовной семинарии, — что она послала мне в лице архиепископа Тихона такого прекрасного начальника, который вполне и до конца терпелив был к моим метаниям: даже больше, он, очевидно, прекрасно понимает и участливо входит в психологию людей моего положения. Уже пять раз я имел удовольствие говорить с ним: в результате у меня — одно очарование его личностью».
Поделиться книгой: