Придумано в СССР

– Ты знаешь, – спрашивает, – что ты Осёл?

– Я осёл? – удивляюсь. – А ты… ты в таком случае знаешь кто??

– Знаю, – говорит. – Я Змея!

– Вот это верно, – говорю. – Откуда узнала?

– Из гороскопа, – отвечает.

– Хороший гороскоп, – одобряю. – Читай чаще!

А она чуть не плачет:

– А ну признавайся, что у тебя с Люськой?

– При чём тут Люся, не понимаю.

– Ах, не понимаешь? В гороскопе ясно сказано, что Осёл со Змеёй только в том случае дружно жить могут, если у Осла на стороне Крыса есть!

– Так разве она крыса? – удивляюсь. – Вчера же только коровой была.

– Крыса! Форменная крыса! Эгоистична, меркантильна. В транспорте платит только за себя, за едой чавкает, к Ослам пристаёт…

– Ну всё! – говорю и чувствую, что потихоньку заводиться начинаю. – Завтра же твоему начальнику на работу позвоню, чтобы он тебя делом каким занял.

– Бесполезно, – отвечает, – начальник баран.

– Врёшь, – сержусь уже не на шутку, – нет такого созвездия даже у японцев!

– А он… без японцев баран. Сам по себе! – отвечает.

Попробовал я в последний раз взмолиться.

– Отпусти, – прошу, – а? Я есть хочу…

А она как обрадуется:

– Вот! Прожорливый! Сошлось! А значит, и всё остальное сойтись должно.

– Это что ещё, – настораживаюсь, – за остальное?

– А вот, – говорит, – слушай! Все Ослы до еды голодны! После еды инфантильны. А если Осёл интеллигент, то ему уже никогда не стать ни великим полководцем, ни председателем колхоза.

Вот тут я и не выдержал. Обидно, знаете ли, стало такое от собственной жены слышать. И потом, почему это великим полководцем я стать не могу? Схватил я все её книжки, рвать и метать их начал…

А она:

– Вот, и всё остальное сошлось! Рвач, тиран, неврастеник… У-ю-ю! Другим вон и Быки, и Кабаны попадаются, а мне – ну полный Осёл!

Ну уж за полного осла я ей выдал. Насилу заснул потом. Наутро встал, а её уж и след простыл. Записка одна: «Надеюсь, теперь ты видишь, что гороскоп прав и что наш союз обречён. Ухожу к Ларисе, она – Лошадь, она поймёт!»

Долго мы с ней порознь жили. Пока ей на работе новый гороскоп не показали. Европейский. Прибежала как рак красная. И действительно:

– Я Рак! – кричит.

– Очень приятно! – отвечаю. – Давай клешню!

А она:

– Прости, милый, я всё перепутала. Ты не Осёл. Ты этот, как его, ну, с рогами который. Козерог, вот!

Снова душа в душу зажили. На десятилетие даже гостей пригласить решили: Стрельцов с Весами и Скорпионами. Они не прожорливы, ноги при входе вытирают и чай без сахара пьют. Только зря старались. Потому как моя к тому времени уже карате увлеклась. Гордая теперь ходит. Всю мебель в квартире перерубила. Недавно на моих глазах последний дверной косяк одной левой перешибла.

– Вот десятилетие отпразднуем, – говорит, – я тебе тогда такой приёмчик покажу – упадёшь, не встанешь!

Словом, я точно решил: если после приёмчика жив останусь, обязательно начальнику её на работу позвоню. Не может как инженера нагрузить – пускай общественной работой охватит. Только чтобы у неё на хобби времени свободного не оставалось.

Аншлаг

Не знаю, может, я давно в театры не ходил. Только не понимаю я что-то современных постановок… Ну посудите сами… Прибегает моя Настя недавно домой и говорит: «Я, Стёп, тебя на гениальный спектакль сводить решила! Мне билеты по знакомству через вторые руки за тройную цену достали». Обрадовался я. Туфли чистить начал. Как вдруг останавливает она меня.

– Ты куда собираешься?

– Как куда? В театр, естественно.

– Эх ты, неуч! Этот театр – новое слово в мировом искусстве. В него похуже одеваться надо и потеплее. Потому как спектакль, на который мы едем, за городом играется, на болоте, в лесу и при луне…

– А если луны нет? – спрашиваю.

– Билеты обратно в кассу сдаются.

Пока мы в электричке ехали, Настя мне всё про этот театр рассказывала. Режиссёр в нём – гений! Такого контакта со зрителями добивается, какого ещё никто не добивался! Сегодня спектакль вообще особенный, потому что по старинным русским былинам создан. Эти былины режиссёр все до единой за одну ночь сам написал. А ночью тоже не просто так играется. Этим тёмное прошлое нашего народа символизируется!

Поначалу всё действительно интересно было. Прямо на перроне нас волхвы в лаптях и мешковине встретили:

– Люди добрые, следуйте за нами! Вон тот лесок за полем видите? До луны успеть надо! А ведь ещё плыть придётся…

Интересно, словом, с фантазией! При входе на болото три богатыря билеты проверили. В повязках дружинников. Илья Муромец с фонариком нас на наши места проводил. На что-то мягкое и кусачее усадил. Муравейник, оказалось! Вот тогда я и насторожился. Возмутиться хотел, но Настя сдержала.

– Не смей, – говорит, – свою необразованность показывать! Это режиссёрская находка. Стулья-муравейники! Они эмоциональное воздействие на зрителя усиливают. Так что сиди спокойно и делай вид, что тоже интеллигентный человек – всё понимаешь!

Сдержался я, губу прикусил, терплю, как настоящий интеллигент. За голову комары кусают, за ноги – муравьи. Такая темень, что никого вокруг не видать. Только по тому, как все от насекомых отбиваются, чувствую, что на болоте аншлаг.

Наверное, артисты наши шлепки за аплодисменты приняли, потому что тут же начали. Из-за кустов Соловей-разбойник вышел. Сначала сам посвистел немного, потом всем зрителям по очереди два пальца в рот засовывать начал, чтобы те посвистели. Мол, в каждом человеке одновременно и соловей живёт, и разбойник…

Только я возмутиться опять хотел, как вдруг из-за всех кустов славяне древние повыскакивали! С палицами, факелами… Да как начали орать: «Хазары! Печенеги! Спасайся, кто может!» Всех богатырей вмиг с нашего болота сдуло! И неудивительно. Глянул я направо – хазары! Видимо-невидимо! Глянул налево – печенеги! Настя мне на ухо шепчет: «Не бойся, это театр!»

Ну уж не знаю я, что это за театр, только началось тут невероятное! Славяне с деревьев смолу горящую льют, хазары лес поджигают, промеж ушей стрелы отравленные свистят… Только успевай пригибаться. Даже у меня по всему телу мурашки побежали. Потом-то я понял, что это просто муравьи от такого шума из муравейника ко мне под костюм перебежали. Но и мне уже не до них стало. Потому что в это время кочевники проклятые окончательно распоясались и начали всех зрителей женского пола в плен уводить. Мою двое подхватили. Я и оглянуться не успел, как они с ней в темноте сгинули. Вот тут-то я и не выдержал. Видать, контакт на себе почувствовал! Только вскочил я со своего муравейника весь в смоле да как закричу: «Братва! Доколе мы будем терпеть это безобразие? А ну, бей проклятых!»

Ну и суматоха тут началась… Помню, славяне тут же с деревьев попрыгали и почему-то на стороне кочевников против нас биться начали… А вот что дальше было – ничего не помню. Помню только, что очнулся уже на рассвете. Вокруг в чистом поле в лучах солнца восходящего зрители побитые лежат. И вороны над ними кружат. Растряс я их.

– Братцы, – говорю, – как же это мы одни-одинёшеньки домой возвратимся?

А один – всё лицо в синяках, – видать, заядлый театрал.

– Ничего, страшного, – говорит, – я вчера последним отпадал. Так мне объяснили, кто захочет свою жену обратно получить, тот должен через три дня сюда на вторую серию приехать. Полонённых возвращать будут. Спектакль символично на рассвете состоится.

Только мы возмущаться начали, мол, это хулиганство – заставлять людей с рассветом вставать. Как вдруг откуда ни возьмись старушки в халатах с вениками набежали…

– А ну давай, не задерживайся, – кричат на нас, – нам наше болото к следующему спектаклю готовить надо! Муравейники новые устанавливать, муравьёв свежих завозить. Вон сколько их надавили, а ещё зрители называются! Культурные люди. В театр пришли.

Словом, через три дня, как и приказано было, чуть свет я за своей на вторую серию приехал. Только пришёл на опушку, а там пусто. Дощечка одна к столбику прибита:

«Спектакль отменяется. Театр уехал в Сибирь на гастроли!»

И вот стою я теперь перед этой дощечкой и думаю: «А может, и в самом деле не такой уж это и плохой спектакль?!»

В поликлинике

К вечеру в приёмной районной поликлиники стихло. Только настенные часы теперь разрушали неожиданную тишину да большая синяя муха, жужжа, билась о плафон. Но вот она перелетела на стенгазету, нарисовавшись сбоку от заголовка «Мухи – источник заразы!», и тут же присмирела, словно задумалась над тем, что бы это значило.

Маленькая седая старушка, не в силах больше молчать, искоса взглянула на сидевшего рядом мужчину. Тройной подбородок, слегка расставленные ноги, рюкзаком нависший над ними живот, «Вечёрка». Он то и дело отрывался от чтения, смотрел на часы и при этом каждый раз так тяжело вздыхал, точно вот-вот попросит пропустить без очереди. Старушка тоже вздохнула: мол, вы, конечно, правы, очень долго, но и я тороплюсь не меньше, поэтому рассчитывать на меня не стоит.

На ней было чёрное платье из немодного материала; видимо, не раз перешивалось оно за последние двадцать лет. Ей было лет семьдесят, но она всё ещё подводила губы, припудривала морщины, перешивала платья давно минувшей молодости и от этого выглядела моложе – всего на шестьдесят пять с небольшим.

Вздохнув, так же украдкой она перевела взгляд на девушку слева. Совсем молодая. Скорее всего, недавно окончила школу. Сидела аккуратненько, как за партой, коленки вместе. Одной рукой перелистывала страницы книги, другой, в местах особенно волнующих, теребила шёлковую закладку, поднося её к губам всё по той же, школьной привычке грызть или жевать, когда приходится думать.

– Интересно? – спросила у девушки старушка.

– Очень! – вдохновенно ответила та.

– Симонов?

– Нет, Кафка!

– А-а! Тяжёлая?

– Тяжёлая! – так же вдохновенно ответила девушка, гордая тем, что уже в таком возрасте читает тяжёлые книжки.

– Значит, не для меня, – искренне пожалела старуха. – Я, знаете ли, ослабла – тяжесть долго в руках держать не могу. Выпадает. Так что теперь всё больше лёгонькие люблю. Вот Симонова, например. Читали?

Мужчина свернул газету и подмигнул девушке, кивнув в сторону старушки: бабка-то с приветом!

В это время из кабинета вышла пациентка, и медсестра позвала следующего.

– Да-а, умная нынче молодёжь пошла! – сказала старушка, когда девушка вошла в кабинет. – Нам уж теперь не угнаться за ними. Павку читает, а глаза, как у мадонны Литты…

Она подождала немного, но мужчина не собирался поддерживать разговор. Он только сильней нахмурился да снова взглянул на часы, точно её здесь вовсе и не было.

– Торопитесь? – участливо спросила его старушка.

– Му-гу. – Тройной подбородок нехотя шевельнулся. Потом вдруг весь подобрался, оживился и дружелюбно заговорил: – Видите ли, меньшому сегодня пять лет стукнуло, а я вот тут сижу…

– Да что вы, целых пять?! – перебила его старушка. – Сколько же их у вас?

– Четверо! – не без гордости ответил подбородок и ещё сильнее подобрался, став ненадолго двойным.

– Неужто четверо?! Так это же настоящее счастье. Только, знаете. Простите, как ваше имя-отчество?

– Фёдор Иванович.

– Очень приятно. Просто по-царски звучит. Олимпиада Вениаминовна…

«Ну точно, чокнутая, – подумал мужчина, и подбородок его снова отвис. – Разве такая пропустит?»

– Так вот, дорогой Фёдор Иванович, – продолжала Олимпиада Вениаминовна, – мой вам совет. Когда ваши дети подрастут, ни за что не отдавайте их в институты, пока они хоть чуть-чуть жизни не узнают. Эта мода нехорошая. Так только глупые родители делают.

– Какие?! – возмутился Фёдор Иванович. – Не вижу ничего плохого, – резко сказал он, – в том, что мой сын сразу после школы поступил в институт.

Испуганная яростью своего собеседника, старушка съёжилась и уже что-то хотела сказать, но в это время в приёмную вошёл молодой человек:

– Простите, кто последний в двадцатый?

– Я, я последняя, – опередила мужчину старушка. – Сначала был вот этот мужчина, – она виновато улыбнулась, – но я филантроп и поэтому пропускаю его вперёд.

– Спасибо! – примирительно пробормотал Фёдор Иваннович и в который раз взглянул на часы. – Может, успею ещё. В общем, премного благодарен.

– Пустяки. – Тон у Олимпиады Вениаминовны был такой, словно она всю жизнь пропускала вперёд себя. – Мне торопиться некуда, да и с врачом о многом поговорить надо… Кстати, на чём мы с вами, Фёдор Иоанович, остановились? Ах да, вспомнила. Вы чем больны, если не секрет?

– Я инвалид войны, – сдержанно ответил Фёдор Иванович.

– Инвалид войны! – с радостью воскликнула вдруг Олимпиада Вениаминовна. – Очень, очень приятно!

– В этом нет и не может быть ничего приятного! – побагровел Фёдор Иванович. – По-моему, вы не совсем отдаёте себе отчёт в том, что говорите.

– Ой, только не сердитесь, пожалуйста, – чуть не заплакала от обиды на себя Олимпиада Вениаминовна, – просто я тоже. Вот, можете потрогать, – она наклонила голову и прикоснулась рукой к раненому месту, – след от осколка остался.

Но мужчина уже её не слушал, потому что медсестра, назвав его по имени-отчеству, пригласила к врачу. «И кого только в нашей районке нет! Завтра же надо будет поговорить о переводе всей семьёй в закрытую поликлинику», – подумал он и хлопнул дверью, оставив Олимпиаду Вениаминовну в растерянности с рукой за виском.

– Вот так, молодой человек, бывает. – Она отдёрнула руку от виска и смахнула мизинцем слезу с маленького, затянувшегося шрама под щекой. – Война, война… Она до сих пор не даёт людям покоя. – Старушка нашла в сумочке платок. – Мужа на фронте убили, я в больницу попала, ребёнок на чужих руках умер. Заболел. Извиниться бы надо перед этим человеком. Ах ты, несуразность какая! Сколько вам лет?

– Двадцать два.