No problem

Славик шел по проходу обратно, снисходительно улыбаясь в ответ, на дружеские похлопывания по плечу, поднятые вверх большие пальцы и цоканье языком. Под мышкой у него колыхался гигантский, только что полученный сертификат, его первые цифры скрывали полы и рукав пиджака, и виднелось только четыре огромных нуля. Да и он сам полный ноль. Огромный большой ноль. Почему он, а не я? За что? Зачем ему все это? У него и так уже все есть: и за бугор давно уехал, и работает в престижной фирме. А я? Сижу в этом совке и не понятно чем занимаюсь, с моими-то знаниями и способностями. И так, похоже, до конца дней здесь и останусь. Неужели это уже все? И в моей жизни ничего больше не произойдет?

Славик шел, заслуженно улыбаясь, а я из последних сил пытался вымучить эту самую улыбку. Так хотелось расплакаться, как в детстве от первой двойки. Он все ближе. Дернул меня черт сесть рядом с проходом. Надеялся, а вдруг меня на сцену вызовут. Вот и опускай теперь голову ниже, чтобы с победителем взглядом не встретиться. Не помогло.

– Биня, – меня так уже лет сто никто не называл. – Я Слава Бобров, мы с тобой в интернате вместе учились. Вспомнил?

– Славик?

– Да, фамилию вот с именем пришлось поменять, как сюда перебрался, для благозвучности. А я тебя, Бинь, сразу узнал.

– Не мудрено, я-то ведь ФИО не менял.

– Ну, ты как? В России? Как у вас там?

– Да нормально в общем-то, живем.

– Я читал твой реферат. Интересная, по описаниям, приблуда получилась. А не хочешь к нам? Допилим чуть-чуть программулину твою и двигать начнем. Хорошо должна пойти. Ты как? Серьезно предлагаю. Подумай.

– Да поздно мне уже к вам ехать. Родители старенькие там, в России, остались, болеют часто. Я у них один. Дочка опять же только в институт поступила. Куда ж тут ехать-то?

– А зачем обязательно ехать? У нас в Москве, да и в Питере свои центры разработки имеются, и ехать никуда не надо. Ты где сейчас обитаешь?

– В Москве.

– Ну, вот и хорошо. А сколько программеров в твоей команде?

– Хватает.

– Не бойся, всех возьмем. Не обидим. Ты так старшим над ними и останешься.

– У тебя там, в реферате, e-mail указан, он действителен?

– Да, действителен.

– Ну, вот и спишемся тогда.

– Точно… спишемся. Только ты обязательно напиши, а в теме укажи «интернат МГУ», чтобы в спам не ушло. Только обязательно… а то мне тут пора уже, извини.

– Конечно, иди… спишемся… железно.

Скачки

– Привет, Серега. А ты в курсе, что на эти выходные «скачки» отменили?

– К-к-а-а-к отменили? С какого бабая? Они чего там во-о-о-бще? Ждешь их, ждешь… А тут, на тебе, отменили. А почему? Не говорили?

– Да, говорили. Вроде как из-за того, что Биню и Леху из «Г» класса в изолятор положили с подозрением на желтуху.

– Да их когда положили-то? Еще на прошлой неделе, а «скачки» только сейчас запретить решили. Нестыковочка получается. А я уже двух «морковок» местных на эти пригласил.

– Это что, тех что ли, с которыми я тебя у «Минска» видел?

– Ага. Нормально склеились. Не выпендрежные, не то, что наши. Наших-то «красавиц» принимали, блин, из расчета один к шести, вот они и гонору в шесть раз больше, чем надо, набрали. На «скачках» подойдешь к ним, пригласишь потанцевать, а они, понимаешь, морду воротят. «Не хочу», видите ли. А местные, хоть и москвички, попроще будут. Я их через окно в переходе в учебный корпус проведу.

– Только зря все это. Скачек-то, похоже, не будет.

– Тогда делать надо что-то. Не оставлять же так.

– А что ты тут сделаешь?

И все-таки, что делать горячие и светлые головы «детишек» из нашего физико-математического интерната, нашли быстро. Ничего лучше не придумали, как устроить голодовку. Инициатива, особенно дурная, в замкнутом коллективе распространяется быстро. На первый же завтрак в тот день пришло где-то с треть учащихся. Второй завтрак посетили уже исключительно отдельные уникумы (сейчас таких «ботанами» кличут), плюс ряд «ежиков», из классов Е и Ж которые. Они только один год учились, и к моменту событий еще не все ходы-выходы знали, да и попервоначалу побаивались последствий.

Мероприятие набирало ход. К обеду только единицы в столовую пробрались. Кто не понял – тому объяснили. Тут уж пришла пора взрослым заволноваться. Как это так? Молодые, растущие организмы, а калории отказываются потреблять. В чем дело-то? Причину быстро выяснили. Не иначе как стуканул кто-то, а может, просто донес «законные» требования учащихся до вышестоящих инстанций. Инстанции подсуетились, быстренько комсомольские собрания провели. Довели до нашего сведения, что у болезни Боткина (в простонародье именуемой «желтуха») инкубационный период может больше месяца длиться. И, что самое главное, голодовка это совсем не наш путь в эпоху развитого социализма. Не знаю, что уж там взыграло (обращение к нашей комсомольской совести или просто банальная потребность в жирах, белках и углеводах), но голодовка действительно пошла на убыль. Но история на этом не закончилась.

Тускловато желтое дежурное освещение едва-едва разгоняет мрак. Из раскрытой в душевую двери периодически слышно, как капли звонко падают на кафельный пол то ли из крана, то ли с потолка. Вся вентиляционная решетка, находящаяся практически под потолком, утыкана бычками от всевозможных сигарет, даже и папиросы встречаются. Так и не скажешь, что это девичья душевая. Хотя нет, на некоторых окурках есть характерные следы помады (а мальчики в наше время ею еще не пользовались). Из чуть приоткрытого маленького окошка, размером с форточку, ощутимо сквозило. В это отверстие был выброшен провод, используемый нами в качестве антенны к самодельному радиоприемнику. Иначе в этом подвале хрен чего поймаешь. И что же мы ловили? Знамо что – вражий голос или «глоток свободы», как кому нравится. А женская душевая была выбрана по причине того, что дежурные воспитатели, по большей части мужчины, при обходе после отбоя в нее не заглядывали.

– Ну, скоро ты там? Давай уже настраивайся. Сейчас новости пойдут. Опять пропустим.

– А я что? Не пытаюсь что ли? Как раз и ловлю волну эту чертову, только вот уходит она, или наши глушат.

Из треска и хрипов радиоэфира периодически вылетали обрывки музыки, морзянки и голосов, преимущественно на чуждых наречиях, а нужной передачи все так и не нащупывалось. Поэтому палец Сереги упорно микроскопическими движениями подкручивал колесико потенциометра, хотя, похоже, все зря. По времени буржуйские новости уже должны были закончиться.

– Ладно уж, пойдем спать. Нечего тут ловить. Вряд ли Лукаш соврал, что «Свобода» про наш интернат сообщила.

– Да он говорил, что ни номер, ни какой это интернат не сообщали. Вроде: «В одной из московских спецшкол-интернатов дети, возмущенные произволом администрации, устроили голодовку». А сколько в Москве таких спецшкол? Вон прямо напротив нас даунский интернат стоит. Может его Би-Би-Сишкники в виду имели.

– Ага, будут дауны голодовку устраивать. Как же. Им ума на это не хватит. Они только сиськи свои голые в окошко казать могут, когда мы футбол под их окнами играем. Пошли уже, спать очень охота.

Наш или не наш интернат имели в виду западные журналисты, теперь это уже вряд ли узнаешь. А вот то, что компетентные органы у нас тогда не дремали – это факт. Хотя для всех было б лучше, если в тот момент они покемарили. А так… судьба директора была предрешена. Не помог даже безупречный послужной список и множество благодарностей. Директора сняли, не удивлюсь, если с «волчьим» билетом. А скольким из нас он много чего хорошего сделал. До сих пор его добрым словом вспоминаю. А мы ему вот так отплатили. Собирались наши потом даже письмо в РОНО про директора писать, что б вернули его. Даже кто-то с листком для подписей бегал. Но, похоже, это все так и осталось в разряде «благих намерений». Директор на свой пост к нам больше не вернулся.

Проститутка

Я дошколенок, сижу в песочнице, причем отчетливо помню, что это не наш двор. Наверно, бабушке надо было куда-то по своим делам, а меня не с кем оставить. Вот и прихватила она внучка, а на обратном пути я, скорее всего, устав, закапризничал, увидев большое скопление играющих детей.

Бабушке ничего не оставалось, как присесть на лавочку для великовозрастных надзирателей, а я присоединился к песочной братии новых друзей.

Компания была большая и веселая. И очень мне среди них одна девочка понравилась, где-то моего же возраста или, может, даже помладше. Сейчас уже, конечно, ни черт ее, ни облика не помню, были ли у неё косички или бант, беленькая она была или темненькая? Сохранилось только общее впечатление чего-то очень светлого, солнечного и теплого. И так мне хотелось на эту девочку впечатление произвести? Но как? Песком что ли или камушком бросить? Но до этого вроде не дошло, хотя не знаю, лучше ли получилось?

Кроме нас, сопливых малявок, в песочнице еще играли и детишки постарше, уже тронутые тленом образования, как классического, так и дворового. И вот от этих перво-, или, может, второклашек, я услышал новое слово: «проститутка». Слово-то услышал, а значения не знаю. Кого спросить? Школьничков? Да они с такой мелюзгой даже общаться не будут. Побежал к бабушке и выпалил: «Бабуля, а что такое проститутка?» Бабушка на пару секунд стушевалась, а потом, собравшись с мыслями, ответила: «Это очень плохое слово. Вот, если парень очень хочет обидеть девушку, с которой гуляет, то он может ей такое сказать, но лучше это слово никому не говорить». Выкрутилась-таки моя любимая бабулечка.

И ведь понимал я уже к тому времени и что такое «обидеть» и «плохо», но так мне хотелось это слово воспроизвести, что меня аж распирало. Бабушка в таких случаях употребляла словечко – «грептится». Типа, не грептится ему.

Мне, действительно, грептелось. Кому бы это новое слово выдать? И я не нашел никого лучше, как ту очень понравившуюся мне девочку. Подбежал к ней, она очередной куличик лепила, остановился как вкопанный. Она отвлеклась от своего творенья, подняла на меня свой взор. Тут-то я и почти выкрикнул: «Проститутка!!!”

Девочка, наверно, даже не знала смысла данного термина, но моя интонация, поза и мимика подсказали ей, что ее обидели. Слезы навернулись на ее чистые глаза, и она, бросив свои игрушки, стремглав понеслась к лавке с ее бабушкой или мамой.

Вот так не срослась моя первая любовь. А может, надо было все-таки камушком?

Неужели это уже все

Лекции Шавковского слушать было невозможно, не говоря уж про конспектировать. Хотя уникумы находились, даже не уникумы, а уникумши. Четыре отличницы с нашего потока, которые всегда сидели на первых партах и писали аккуратным округлым и очень разборчивым почерком, поставленным, наверно, еще в первом классе. Если бы не эти ответственные девушки – полкурса предмет Шавковского не сдали. Как он, кстати, назывался, предмет его? Автоматическое проектирование систем? Нет, его Михин Николай Сергеевич читал, года два как скончался. Хороший мужик был, правильный. Может, «Теория управления»? Нет, ту Калинин вел. Да какая, впрочем, разница, читал что-то Шавковский и читал, что-то сильно устаревшее, лет эдак на двадцать. Это я, правда, только потом понял, когда сам преподавателем стал. Отслужил после института два года в армии и вернулся на свою родную кафедру Кибернетики.

Вернулся на кафедру, а Шавковский все так и читает свою тягомотину. Как в студенчество вернулся. А что ему еще оставалось? Что знал, про то и пел. Да и пел-то так, что половину слов не разберешь, ему же тогда уже за семьдесят было. Он слова как-то зажевывал, словно весь рот пищей непроглоченной набит. В общем, и что читал и как – сплошные вопросы. Однако те четыре отличницы как-то его понимали. Их конспекты потом по всему курсу гуляли, у кого под копирку, у кого сфотканные, а у кого на каком-то заморском звере – ризографе размноженные (ксероксов и принтеров тогда практически не было, да и к тем, что было, КГБ мало кого подпускал). Как сейчас вижу те лекции, точнее их копии разноцветные: фиолетовые, зеленые, красные и очень редко просто черные. А вот о чем? Хоть убей…

И тут подул свежий ветер перестройки, назначили в наше пред– и запенсионное кафедральное болото нового заведующего со стороны, профессора Лотова Евгения Семеновича. Соответственно Шавковский стал теперь третьим профессором кафедры, да к тому же безо всякой опоры. Лотов пообжился, пообтерся какое-то время и начал пытаться новое как в предметах, так и в людях у нас вводить. Я тогда хоть и еще совсем зеленым ассистентом кафедры был, но уже по языку Си семинары вел, и по компьютерной алгебре двум группам лекции читал. Оба предмета на тот момент вполне востребованными были, и меня новый курс не заставили готовить. А вот Шавковскому не повезло. Его заставили. Целый семестр ему на подготовку милостиво предоставили. Только вот, что он подготовить-то мог, кроме Фортрана, уже на тот момент мало кому нужного? А что делать остается? Готовить все равно надо, иначе конкурс не пройти, хоть ты и профессор.

И вот стали мы с моим коллегой и товарищем Толиком Калистратовым замечать, что Шавковский начал прислушиваться к тому, о чем мы между собой болтаем. Причем, только если по работе. Как только о чем-нибудь в области перспективного программного обеспечения, так тут у Шавковского сразу ушки на макушке. А Толик большой хохмач был, он даже на защите своей кандидатской такое отчебучил. Мы все знали, что Миронов Сергей Константинович, секретарь нашего ученого совета, очень Швейка уважал. Вот и тогда, как стал Миронов у Толика выпытать, сможет ли его программа синтеза допусков балку с закрепленным концом рассчитать, то Толик понял, что настало время Гашека цитировать (ведь про балку он не помнил ничего, да и не должен был помнить). Его программа с математической моделью оперировала, а уж что ей подсунут: балку ли с закрепленным концом или аппарат космический, то для программы той абсолютно фиолетово, главное математическую модель описать. Но ведь это Миронову не скажешь, вот и пришлось Толику к помощи чешского юмориста прибегать.

– Сергей Константинович, вы своим любимым вопросом про балку, мне одну сценку из Швейка напомнили.

– Да, и какую? – явно заинтересовался Миронов.

– Ну, ту, где старый полковник спрашивал новобранцев, почему винтовка Манлихер называется винтовкой Манлихер? На что старослуживые всегда под нос бормотали: «Ну вот, опять наш полководец манлихировину развел».

Последовала сколько-то секундная пауза, а затем Миронов аж подпрыгнул, не зря мы его еще студентами резиновым дедушкой прозвали. Подпрыгнул, подбежал к другим оппонентам, и, обращаясь то к одному из них, то к другому, восхищенно восклицал: «Нет, вы представляете, с кем меня сейчас Анатолий сравнил? Ни за что не поверите. Со старым полковником из Швейка» Дальше он, да и все остальные, абсолютно забыли про злополучную балку с ее закрепленным концом. Теперь все обсуждали только ассоциативное мышление Толика. В результате Толик успешно защитился, хотя и без этого он бы тоже, разумеется, защитился, правда, не так бы эффектно.

Вот такой прикольщик Толян был, да и сейчас нет-нет, да и выкинет какой-нибудь фортель, только теперь значительно реже. А с Шавковским Калистратов вот что удумал. Раз, говорит, он нас подслушивает с целью выявления современных тенденций в области программного обеспечения, то давай выдумаем какой-нибудь несуществующий язык программирования и будем про него в присутствии Шавковского тереть. Восхищаться какой этот язык крутой, что неплохо бы его самому изучить, а то лучше курс про него подготовить, потому что на нем пол-Америки и чуть ли не вся Европа программирует и так далее и тому подобное.

Толик даже дальше пошел, не один язык несуществующий придумал, а целое семейство, и название им дал «концептуальные языки программирования». Он придумал, главную роль в спектакле для одного зрителя Шавковского несколько раз сыграл, ну, а уж массовку – я естественно. Только не повелся, похоже, Шавковский. Ну, выступили мы так раза три и бросили, а зачем? Если зритель этот ни разу даже не спросил нас про те самые концептуальные языки программирования. А потом и вовсе про этот эпизод забыли.

А тут вызывает меня завкафедрой нашей Лотов по поводу моего автореферата, а уже в самом конце разговора, поинтересовался: «Сергей, а что это за такие концептуальные языки программирования?» Я не сразу въехал, а как вспомнил, то прыснул. У Лотова удивленное лицо, пришлось рассказывать всю предысторию нашей с Толиком шалости. Лотов все время моего рассказа головой качал и языком цокал, а в конце отрезюмировал: «Ну, вы с Анатолием и дураки. Ко мне Шавковский перед тобой подходил и сказал, что новый курс свой вчерне уже приготовил, а называется курс, как ты уже понял, «Концептуальные языки программирования». Так что давайте – ноги в руки, и быстренько с Толиком бегите к Шавковскому извиняться, пока он курс целиком не подготовил. Юмористы, блин».

Толик в то время на конференции в Минске присутствовал. Так что мне пришлось одному за шутку ту отдуваться. Шавковский меня выслушал, спокойно так (со слухом у него проблем не было), ничего особо не сказал, но потом год со мной не здоровался. Я ему: «Здрасте, Игорь Львович». А он голову отворачивает. Да и ладно, не очень-то и хотелось. А года через два Шавковский с кафедры куда-то исчез, может, на пенсию ушел, а может… честно, не помню. Давно это было, больше двадцати лет как минуло.

А вчера мне недавно назначенный завкафедрой посоветовал новый курс готовить. Видишь ли, мой Notes, который теперь уже и не Lotus вовсе, а просто IBM, в настоящее время больше не является современным средством разработки приложений.

Значит, двадцать пять лет, получается, он таковым являлся, а сейчас, видишь ли, не является? Хотя, если честно, есть в его словах доля истины, сдает Notes свои позиции. Когда-то его из списка Форчун девяносто пять процентов компаний использовало, а сейчас только пятьдесят. Но ведь пятьдесят-то используют. И что же мне читать-то? Си я когда-то знал. Нет, Си++ на параллельной кафедре Смирнов читает. Может, Java, она в Notes как-то присутствует, и я ее более-менее понимаю. Хотя ее, кажется, тоже кто-то читает. Это что же получается? Со мной все, как с Шавковским, повторяется? Но ведь мне же еще и полтинника нет, и до официальной пенсии почитай больше десяти лет трубить. Что же делать-то?

Тут недавно одна сотрудница рассказывала, как в телефоне мужа любовные СМСки от другой нашла. Вместе с мужем они семнадцать лет прожили, двух детей воспитали, а тут такое… Говорит, что первая ее мысля была: «Неужели это уже все, и больше ничего в моей жизни не будет?»

А у меня как? Нежели и у меня это самое уже все?

Сиделка

– Сынок, ну поменяй ты мне сиделку эту, Бога ради. Да на любую, но только чтобы обязательно русская была. Пусть хоть какая, хоть самая завалящая, но только чтобы наша. Я вон вчера, ночью просыпаюсь, а она надо мной стоит, руками над пузом моим водит, ну там где шов, и все приговаривает чего-то на своем: «Аллах, да Аллах». Я ее: «Чего ты там бормочешь?» А она: «Это чтобы вы выздоровели быстрей, что б заживало лучше». Как же… нужно ей, чтоб я быстрей выздоравливала. Ей же пока она со мной – денежки идут, а как поправлюсь, так ей фьють, ищи новую бабку. А как она мне градусник мерить дает? Только поставила, еще и минуты не прошло, а она его уже обратно выдергивает. А спрошу: «Сколько там?» Она: «Все нормально, все нормально». Может, у них в Киргизии все так меряют, у них же там жара стоит, а у меня, если больше тридцати семи и двух, то я помираю просто. У меня-то нормальная температура – тридцать пять и восемь. И сестры мне здесь укол жаропонижающий до тридцати восьми не делают. Говорят, до тридцати восьми организм сам с температурой борется, а я помираю, дышать просто нечем. Задыхаюсь. А они ни в какую. Я вон вчера им скандал закатила. Сказала, что если не уколют, то я тогда орать буду. Только тогда и сделали. Вот такие вот дела. А Анна эта еще специально градусник мой сестрам не показывала. Даже когда мне укол положено было – мне не делали. Вот так вот, сыночек. Я так думаю, она еще и порчу на меня наводит…

– Мам, ну ты че-е-е? У тебя же высшее образование, а ты порча…

– Не перечь мне, сынок. Слушай меня, я же сейчас больная, мне перечить нельзя. Она, конечно, расторопная, все делает, иногда даже предугадывает. Но ты б, сынок, видел какой у нее злой взгляд, порой бывает. Черный такой. Вот сегодня с утра, когда она меня перебинтовывала, я случайно на нее глянула. Так меня аж передернуло. Злоба такая на лице, и прям так и прет на меня. И опять губами чего-то шевелит. Не иначе как заговаривает, чтобы я не поправилась. Вот так-то вот. Вот почему я тогда тут уже пятую неделю лежу? И четвертую операцию терплю? Ты что же думаешь, у врачей здешних просто нитки гнилые что ли, которыми они меня штопали. Как же. А чего ж тогда все в палате моей уже поменялись, да выписались? Одна только я кукую. То-то и оно. Это все она, Анна, будь она не ладна. Поменяй ты ее, ну, пожалуйста. А если нельзя поменять, то вообще откажись. Я до туалета и так как-нибудь доковыляю. Да и сестрички местные помогут. Должны помочь, им же за это государство деньги платит.

– Хорошо, мам, хорошо. Завтра я попробую этот вопрос решить.

– А чего там пробовать? Ты уж, пожалуйста, реши, а то я не выкарабкаюсь с ней. Угробит она меня. Тебе это надо?

– Хорошо, мам. Не волнуйся, решу я это завтра. Обязательно.

– Ну, вот и славненько. Когда у тебя автобус обратно?

* * *

– У-у-у… шайтан-болезнь… уходи, уходи… Аллах всемилостивый… дай этой женщине здоровья и сил для выздоровления. Помоги ей на ноги побыстрее подняться. Чтобы и ей полегчало, и детям ее… Вон сын ее почти каждый день сюда ездит, из своего Королева до Химок через Москву, а потом еще до этого Новогорска… А вот мой сынок ездил бы так ко мне? Ему же еще дальше, он сейчас в Бишкеке…

– А-а-анна, что ты там бормочешь, дай лучше градусник и посмотри, не подтекает ли повязка?

– Да-да, сейчас-сейчас.

На другой день Анну, а если уж быть совсем точным, то Айнагуль, сменила жизнерадостная хохлушка-хохотушка Гала. И хотя рвения к работе у Галы было значительно меньше, чем у Айнагуль, через некоторое время мама все равно пошла на поправку. То ли природа свое взяла, то ли нитки на этот раз более крепкими оказались, но факт остается фактом. Ну, и слава Богу. Только вот какому? Христу или Аллаху? Да и какая, впрочем, разница. Хоть Будде…