No problem

– Хочет, чтобы все по-правильному было. Сначала требования заказчика, потом техническое задание. Если планируются какие-то отклонения от ТЗ, то запрос на изменение. Сплошное тестирование и с их участием, и функциональное, и нагрузочное. В общем, все по науке, как учили.

– Знакомая песня, он и у нас такое петь пытался.

– Только сейчас это обязательные требования их контракта… и в отпуск тебе надо.

– Это что, тоже требование контракта?

– Контракта не контракта, а Евгений на встрече открытым текстом сказал, что если ты разработкой рулить будешь, то ничего у нас не срастется.

– И что, ты на это пойдешь?

– Слушай, ты в каких-то розовых эмпиреях витаешь. Нам за аренду платить нечем, и к двадцать пятому на зарплату только половина суммы на счету есть. Почему об этом только у меня голова должна болеть? Да если б тебя сейчас надо было в рабство продать – ни минуты б не сомневалась. А тут всего лишь отпуск. Сходишь на полгодика, развеешься, а к тому времени мы и договор тот закроем. Про рабство – шутка юмора. Расслабься. А заявление – прямо сейчас садись у меня и пиши. Желание клиента – закон для генерального.

Почему-то думал, что в турфирме хоть немного удивятся полугодовому отпуску с перелетами из одной части света в другую, минуя Москву. Похоже, не удивились или вида не подали. Может, какие-нибудь деятели шоу-бизнеса и поболе отдыхают? Да нет, так надолго вряд ли из профессии выпадают. Можно потом и не войти обратно. И что же я буду делать в туре этом: Канары – Эмираты – Доминикана – далее везде? На лежаках коптиться и в море слеш океане отмыкать? Это ж так на третью неделю уже сдуреешь. Ладно, поживем (то бишь поотдыхаем) – увидим.

Тенрифе встретило восемнадцатью градусами в плюсе. В океане купаться еще холодно, зато в бассейне – самое то, и солнышко не по-детски припекает. Все лучше, чем в Москве с ее минус пятнадцатью. Съездил в Лоро-парк и на вулкан Тейде. Лоро-парк – это зоопарк в ихнем исполнении. Как же люди могут по уму все сделать. Вольеры просторные, звери все чистые, потом опять же шоу всякие: дельфины там, морские котики. Красота. И все удовольствие за тридцать пять евро. В прошлом году был в Московском зоопарке. Племянница из провинции приезжала – пришлось сводить. Такое удручающее зрелище было, разительный контраст: кругом грязь, клетки маленькие, животные все какие-то сонно-заторможенные. Вспоминать не хочется.

А вулкан Тейде? Тоже красота неописуемая. Пока по серпантину на автобусике экскурсионном поднимались – столько пейзажей неземных. Там долина с красным песком. Здесь, говорят, «Марсианские хроники» снимали. Там – с зеленым песком. Абсолютно ирреально. А на самой верхотуре, вообще, снег лежит. Молодежь даже в снежки поиграла. Сами в шортах, и в снежки. Классно-то как: захотел в снежки поиграть – поднялся на вулкан, захотел искупаться – спускайся и – в океан.

А вид какой! Весь Тенрифе на ладони, и близлежащие острова в дымке виднеются. Гид про каждый из островов что-то такое интересное рассказывал, да выветрилось уже. Только вот названия остались, но какие: Аанзароте, Гран Канария… Душа поет.

С Тенрифе через три недели в Арабские Эмираты перепрыгнул. Тоже недели на три, хотя там бы и двух хватило. Что же я там смотрел, кроме океана? Ну, Бурдж халифа – самая высокая башня Земли. Это понятно. Дубай-молл еще был, хотя я не шопоголик и большого впечатления он на меня не произвел. Сам Дубай как город, конечно, впечатлил. Даже уважение к этим арабам испытывать стал. Как они, молодцы, нефтедолларами своими смогли распорядиться. Не то, что наши чинуши.

После Эмиратов полетел на другой конец света, в Доминикану. Первое пристанище Колумба в Америке. Вот там, наверное, только начал в отпуск втягиваться. Перестал бояться без телефона на пляж выйти. До этого не мог. А тут, значит, смотрю, телефон две недели молчит. Получается, никому я не нужен. Была еще мысля, вдруг аппарат неисправен. Нет, и туда звонит, и обратно. И как-то так легко после этого на душе стало, что к телефону теперь не привязан. Свобода, что ли?

Еще из Доминиканы впечатления остались про экскурсию к водопаду какому-то, кажется, к Лимонному. Из русских в отель заехали только я и еще одна столетняя старушенция, сухонькая такая, как былинка. На встрече, когда гид помогал экскурсии выбирать, я вдвоем с этой ровесницей Пушкина чалился. Напротив экскурсии той в рекламке пометка была, что от туристов требуются определенные спортивные навыки, спросите совета у своего гида. Я и спросил. Гидша меня успокоила, сказала, что там в самом конце экскурсии будет небольшая прогулка к этому водопаду на лошадях. Ничего страшного для вас. Тут старушенция возбудилась: «А для меня?» «А вот вам бы я не советовала эту экскурсию, хотя все на ваше усмотрение», – практически мгновенно отшила бабушку распорядительница отдыха.

Экскурсия та, действительно, оказалась запоминающейся. И если честно, то знал бы все про нее, вряд ли б согласился. Хотя знал бы прикуп, жил бы… А и, в правду, где бы жил? Наверное, все-таки, на Тенерифе.

Путь к Лунному водопаду начался с маленького самолетика, перебросившего нас на противоположное побережье Гаити. Затем автобусики по каким-то мелким городишкам без остановок провезли. Потом на катерке к месту брачных игрищ китов сплавали. Действительно, их видели. Впечатляет, как такая махина из воды выныривает. Ну, и напоследок эта самая лошадиная прогулка, если так ее можно назвать, к водопаду.

Сначала мне лошадь никак подобрать не могли. Типа, шибко грузный я. Несколько проводников в голос орали: «No, No». Потом один погонщик, совсем молоденький парнишка, все-таки сжалился. Разрешил на свою коняку со специальной приступочки вскарабкаться.

Дорога оказалась каменистая, вся залитая грязью, со множеством ям, спусков и подъемов. Копыта лошадки или коня, хрен разберешь, периодически скользили. Я судорожно хватался за поводья, а рядом абсолютно невозмутимый парнишка-про-водник, придерживающий свое животное. Когда я совсем чуток к этой «прогулке» приноровился, то проводник голос подавать стал, и ведь на русском, я даже понимал: «Эй, дру-у-у-уг, посмотри – это манго». При этом он указывал куда-то в зеленый свод, нависший над тропой. Или: «Эй, дру-у-уг, посмотри – это кофе». А у меня в голове в это время одна только мысль крутилась: «Какое, на фиг, кофе, манго, мне как бы с лошади этой не сверзнуться».

Доехали мы все-таки до этого водопада. Вниз еще надо было спуститься, уже пешком, метров на двести-триста по земляной лестнице. Спускаться, слава Богу, не подниматься. Это, правда, потом тоже пришлось. Чуть не умер в подъеме после купания в каменистом том водопаде. Гид говорил, кто искупается там, что-то с ним такое хорошее случится. То ли жить будешь долго, то ли денег будет не мерено, то ли забеременеешь. А я зачем полез-то? Не помню. Но пока ничего из этого хорошего не случилось. Жив, правда, пока. Но поначалу как в гору от водопада поднимался – реально чуть не помер. Даже перед глазами картинка всплывала из каких-то новостей, как мое тело, если что, будут на носилках с вертолета поднимать. Но обошлось. Только после каждых десяти-пятнадцати ступенек земляных на одну из них присаживался. Воздуху не хватало. Думал – вот и все, сейчас ласты склею.

Как обратно на лошади скакал – вообще не помню. Запомнил только, как гид еще вначале сказал, что проводники лошадей живут только с чаевых – типа, дайте им хоть что-то. Я сразу после этого отложил пять баксов в левый карман, но когда мы все-таки вернулись, рука сама в правый карман с кошельком полезла. В итоге мой парнишка-погонщик получил в двадцать раз больше первоначально мной выделенного. Он после этого мухой метнулся за моей обувью, мы в сапогах выданных путешествовали. А еще тряпку какую-то не первой свежести нашел, и стал ей ноги мне от брызг грязи вытирать. Я даже не сопротивлялся. А всю оставшуюся дорогу до отеля не курил. Не хотелось, да и не мог. Подумал еще, вдруг бросил. Но на другой день опять смолить начал как ни в чем не бывало.

После Доминиканы я, почти как Колумб, пробежался по обеим Америкам, Южной и Северной. Отметился в Мексике, Перу, Чили. Конечно, не пропустил США с Канадой и по Бразилии с Аргентиной прошвырнулся. Только вот впечатления американские все перемешались. Где там пирамиды майя были, где Христос с крестом? А где дворец доджей или конкистадоров? Потом можно с ноутбука впечатления те освежить – там все фотки с датами.

За Америками последовала Европа, там к тому времени уже как раз лето наступило. И здесь список стран внушительным оказался, от традиционных, которые еще в детстве очень посетить хотел: Франция, Италия, Испания с Португалией, – до бывших социалистических: Черногории всякие там с Хорватиями. Самым главным доводом в выборе страны являлось наличие моря, и обязательно теплого. Посему всякие там Норвегии с Даниями и Германиями без меня обошлись.

Из Европы в Азию перебрался. Африку решил пропустить, очень уж там неспокойно сейчас. В Азии тоже было на что посмотреть, но, к сожалению, все хорошее имеет обыкновение заканчиваться. Завтра меня ждет рейс Бангкок – Москва, а в понедельник уже на работу. Надеюсь, не забыли меня там. А забыли – вспомнят. Пойду напоследок в бассейне на крыше отеля искупнусь, когда теперь еще выберусь.

Крыша встретила меня тропическим ливнем, но разве этим меня остановишь? Конечно же, нет. Окунулся в воду и снизу, и сверху. Вытерся пляжным полотенцем, здесь же имеющимся, выпил капучино под навесом и в номер. Ждать информацию о трансфере до аэропорта.

Сколько уже раз за эти полгода письма трансферные из-под двери получал. Много. Не счесть. А в этот самый последний раз так до двенадцати ночи и не получил. Ладно, рейс не утренний, завтра разберусь.

Наутро письма тоже не было. Надо звонить. В ответ тишина. По другому номеру автоответчик на тайском. А вот и долгожданное письмо под дверь. Нет, это просят освободить номер до двенадцати. Куда же еще звонить?

Оказалось, что туроператор мой обанкротился, пока я полгода по миру разъезжал. Обратные билеты до Москвы – оказались фактически пустыми бумажками, ничем не подкрепленными. Места на другие рейсы на две недели вперед раскуплены. Коллапс. Можно, конечно, через Европу рвануть, но оказалось, что у меня на карточке на такой вояж средств недостаточно. Стал Ленке звонить, с банальным: «Дай денег, на работу добраться не могу». А та в ответ, что де договор с нефтяниками еще на полгода продлили, и мне надобно этот срок еще где-то перекантоваться. Орать начал, скандалить с ней, ты что, меня совсем со счетов списываешь, фирма-то и моя на тридцать три процента. Но ругался я как-то неубедительно, даже сам понял. Наверно, за полгода отвык от этого дела. А потом, это же для дела надо, не так просто, не Ленкина блажь. В общем, сошлись на том, что деньги она мне переведет при условии, что я еще на полгода отпуск продлю. Это ж мечта для наемника, чего ж я тогда не доволен? Но ведь я ж и не наемник.

И вот сижу я на лежаке рядом с бассейном, на крыше этого самого замечательного отеля в Бангкоке. Опять пасмурно, но дождя пока нет. Сижу и думаю. И что же это получается? Я двадцать лет (даже поболе) руководил компьютерной фирмой, и неплохо, вроде бы, руководил, раз фирма столько лет просуществовала. А Ленка сказала: «Уходи», – ия ушел. Ну, не совсем, конечно, ушел, формально-то я еще числюсь. Да и не просто уходил, покочевряжился перед Ленкой. Но в итоге-то все-таки ушел. А сейчас, вроде, подошло время возвращаться, а Ленка говорит: «Погоди», – и я гожу. А с другой стороны, правильно ведь Ленка говорит: «А чего тебе еще надо? Вспомни, о чем мы мечтали, когда фирму организовывали. Что когда раскрутимся, сможем весь мир объехать. Захотели на Канары – пожалуйста, решили на Гаити – вперед». Вот же оно, так есть. А все равно чего-то не хватает, для полноты картины. Еще вспомнилось, как в юности в какой-то книжке усмехался, читая про мечты героя о маленьком домике на берегу моря ближе к пенсии.

Из-за туч выглянул кусочек солнца, и первый луч ласково пощекотал Сергей Ивановича за щеку. Стало как-то повеселей. Сергей Иванович встал с лежака и двинулся к бассейну. Надо бы искупнуться здесь напоследок, а потом новый план путешествий на полгода вперед строить.

Листочек в клетку

Николай Иванович Краснов, ассистент кафедры Кибернетики Московского института электронного машиностроения закончил свой трудовой день в родной alma mater. Впрочем, Николаем Ивановичем его только студенты на занятиях называли, да и то исключительно в глаза, а уж за глаза и занудой, и длинным, и каланчей, и глистой, это еще не считая непечатных эпитетов. День выдался колготной, приемная комиссия, однако. Никакого там «разумного, доброго, вечного» он сегодня ни в чьи головы не сеял. Даже диссертацию свою, застрявшую на второй главе, ни на строчку вперед не продвинул. Некогда было. Суета все: принимать у абитуриентов заявления, общаться с их родителями, рассказывать о факультете, кафедрах, распределениях, практиках, статистику для деканата готовить, бумажки носить, да мало ли чего еще. К концу рабочего дня рот напоминал пересохший колодец в Сахаре, а язык – пустое растрескавшееся ведро, скребущееся о воспаленное нёбо. Нагрузка на горло почище, чем после двух пар лекций подряд. То-то и не спешат преподаватели в приемную комиссию работать, отыскивать, так сказать, выдающихся самородков в серой руде абитуры. Он бы, Николай Иванович, тоже не спешил бы, но его завкафедрой, который к тому же еще и его научный руководитель, лично попросил. Именно попросил, а не приказал (приказ потом, конечно же, тоже вышел). Как тут откажешь? А то б видели его в этой комиссии. Лето же на дворе, отпуска у преподов. На Крымы с Кавказами у него денег за семестр не скопилось (перестройка чертова), но хотя бы с дочкой побольше погулял, пока она в коляске и не особо перечит, куда ее повезут.

Мысли продолжали крутиться в голове Николай Ивановича, а ноги уже несли его к выходу из храма науки. Пройдя вахтера и оказавшись на институтском крыльце, Николай Иванович притормозил. Сначала банально, чтоб закурить. Затем, вдохнув никотина вперемешку с теплым июльским ветерком, Николай задумался: «А куда ему, собственно, спешить?» Дома опять придется оправдываться перед женой за то, что зарплату, даже такую не шибко большую, все еще задерживают. Как будто он в этом виноват? Потом в сотый раз выслушивать, что у ее подруги Ленки муж в банке программистом зарабатывает полторы штуки зеленых, а он, Колян, даже сотни в пересчете по курсу из своей богадельни не приносит. А дочке их комбинезон новый нужен и памперсы, не говоря уже про питание детское. Нет, домой, явно не хотелось. Ну не прям сейчас. Конечно же, он туда пойдет, а куда еще? А сейчас может быть пивка? Кружечку? На это-то деньги имеются, даже на метро потом хватит. Тоже нет, благоверная зараз учует. Откуда у нее нюх такой? Ну, хотя бы просто спокойно покурить на крылечке своего института, после суматошного рабочего дня, никуда не спеша, на это-то у него есть право? И Николай Иванович сам себе ответил, что право у него такое, разумеется, имеется. Ответил, успокоился и продолжил курить уже не взатяг.

На крылечке никого, окромя Николая Ивановича, не было. И время уже позднее, и лето к тому же. Списков ни абитуриентов, ни поступивших еще не настал черед вывешивать, вот и пусто. Списков-то нет, но какой-то один несерьезный листочек в клеточку, неаккуратно вырванный из тетради и пришпиленным одной кнопкой к доске объявлений, колыхал-таки проказник-ветерок. В те далекие теперь девяностые годы, доски объявлений учебных заведений еще не пестрили сообщениями о продаже, покупке или обмене всего и вся, только официоз. Например, такого-то в аудитории XXX состоится семинар по проблемам «Искусственного интеллекта в теории управления». Явка сотрудников кафедры Математического моделирования строго обязательна. Правда, даже тогда на деревянных прообразах будущих web-board изредка появлялись частные записки типа: «Фунт, пьем пиво на Покровах. Подходи», но их быстро срывали, обычно, все тот же самый официоз. А тут, наверняка, аналогичное послание, и все еще висит, несмотря на конец рабочего дня. Николай Иванович, слегка заинтересованный, подошел поближе.

Аохотрон в чистом виде. Или тогда слова-то такого еще не придумали? На объявлении толстым синим карандашом (существовали в ту пору такие, с одной стороны синий, а с другой красный) было написано буквально следующее: «Ребята!!! Если Вы хотите поступить в МИЭМ, то оставьте на этом листке свой телефон и имя. И ни в коем случае не говорите об этом своим родителям!!!» Внизу объявления уже присутствовало две записи с координатами потенциальных жертв афериста. Николай Иванович, наклонил голову вправо, глядя на текст, затем влево. Потом щелчком отбросил докуренную сигарету в урну, достал из сумки ручку, и внес в этот список еще одну строку с именем Миша и реальным номером телефона Михаил Георгиевича, заведующего кафедрой Кибернетики, профессора и доктора технических наук. Усмехнулся и двинул домой к любимой дочке и просто жене.

К утру Николай Иванович начисто забыл про свою вчерашнюю шалость. Может быть, и вообще не вспомнил бы, да пришлось ему за списком трудов своих для автореферата на кафедру заглянуть. А там… фонтанируя и в лицах рассказывал о событиях своего вечера завкафедрой Михаил Георгиевич. Сидят они всей своей интеллигентной в N-м поколении семьей в составе: мать Михаил Георгиевича – Ольга Леонидовна, доцент на пенсии, жена Михаил Георгиевича – Наталья Владимировна, кандидат физико-математических наук и завлаб одного из секретных НИИ, дочь Ольга, младший научный сотрудник МГУ, сам Михаил Георгиевич – и мирно так вечеряют. Вдруг звонок. Дочь встает из-за стола, идет к телефону, быстро возвращается и, изобразив на лице гримасу удивления, говорит, что хотят Мишу. Михаил Георгиевич повторяет

Ольгин путь до телефона, берет лежащую рядом с аппаратом трубку со словами:

– Слушаю.

– Миша?

– Да, это я, а с кем имею честь?

– Миша, ты хочешь поступить в МИ ЭМ?

Несколькосекундное замешательство, а затем Михаил Георгиевич вспомнил и выдал в микрофон столько интересных слов из лексикона своего глубокого детства, что потом пришлось долго краснеть под укоризненными взглядами Ольги Леонидовны и Натальи Владимировны. А закончил свой рассказ Михаил Георгиевич риторическим вопросом: «Вот бы узнать, кто это надо мной так подшутил, я б показал ему кузькину мать».

Николай Иванович дипломатично поулыбался в процессе рассказа Михаил Георгиевича, но признаваться, что инициатором произошедшего послужил он – не стал. Ведь диссертация еще не защищена. Вот потом, когда-нибудь, став академиком, он опишет этот эпизод в своих мемуарах, и люди, прочитав его, так же будут смеяться, как над фразой Ландау: «Дирак – дурак».

«Науки юношей питают», правда, не всех. Диссертация Николай Ивановича так окончательно и замерла на второй главе. Почему? Да потому что дочери его реально был нужен комбинезон и не только…

Экзамен

Зимняя сессия и каникулы давно закончились. Я сижу в преподавательской и занимаюсь своими делами. Тут входит девица, оглядывает присутствующих и вопрошает: «А кто здесь такой-то»? (называя мою фамилию). Я привстаю, втянув голову в плечи, и робко так подаю голос: «Это типа я». Девица продолжает: «Я экзамен тут должна сдать», при этом глядя в бумажку зачитывает название курса, который я в прошлом семестре читал. Я спрашиваю: «А допуск у вас есть»? Она мычит: «Угу». Я продолжаю: «Девушка, я не знал, что вы сегодня ко мне придете, поэтому билетов у меня нет. Я вас так поспрашиваю». «Ну, поспрашивай», – соглашается она. Девушка садится на стул сбоку от моего стола. Закидывает ногу на ногу. Честно признаться симпатичная была, но с сильным налетом вульгарности и, кажется, этим бравирует. Я задаю девушке первый вопрос по теме курса. Она молчит. Второй – та же реакция, третий – аналогичный результат. Тут я набираю в легкие воздуха, чтобы сказать дежурную фразу: «Придется, вам девушка, в другой раз прийти». Воздух-то набрал, но сказать не успел. Потому что девушка, пронзительно так глядя мне в глаза, выдала: «А зачем вам все это надо»? И без паузы продолжила: «Может, мы с вами как-нибудь по-другому договоримся»?

Немая сцена. В преподавательской сидело еще несколько моих коллег. Шел тихий разговор, шуршали ручки по бумаге (компьютеров тогда у нас еще не было). Вдруг после этого – ша, тишина. На меня устремились взоры всех невольных свидетелей. Как же он будет с ней договариваться?

А я сижу, смотрю на эту девицу, с раскрытым ртом, так и не выдав свою дежурную фразу. Через какое-то время замешательство проходит, и я мямлю что-то типа: «Вы не по адресу обратились, приходите в другой раз, подготовившись».

Интересно все-таки, а чтобы она мне могла предложить? Так ведь уже никогда и не узнаю.

Мачо физико-математических наук

Где скорее всего можно встретить мачо? Воображение почему-то в первую очередь рисует пляж: белоснежный, обжигающий песок, лениво накатывающиеся на него лазурные волны моря, чи океана, прозрачная синева неба без единого облачка, вдали в легком мареве высятся горы. На лежаках, у стойки бара рядом с бассейном, у кромки прибоя – везде масса красивых, загорелых, женских тел цвета от молока с кофе до эбена. Парео, саронги, бикини, топлесс, закрытые купальники и даже в сочетании с хиджабами. И все они украдкой смотрят только на него. А он… Он только что вышел из прибрежной пены (почти Афродит), капельки воды скатываются по накаченному торсу, пресс, сплошь состоящий из квадратиков, длинные, черные, слегка вьющиеся волосы, небрежно падающие на гордо расправленные плечи, трехдневная щетина довершает безупречный образ пожирателя женских сердец.

Но не всех мачо можно только на пляже встретить. Не каждому же из них бабушка наследство оставила для беззаботного и безработного времяпрепровождения.

Некоторым и на работу ходить приходится. А некоторые из этих некоторых даже чего-то умудряются на работах своих достичь. И среди ученых мачи тоже встречаются. И не только в гуманитарных областях (к чему, казалось бы, сама природа мачей этих предназначила), но и среди служителей точных наук – нет-нет, да и вдруг нарисуются мачи эти самые. Чего далеко ходить. Вот Ландау, например. Сужу исключительно по фильму «Мой муж – гений». Неоднозначный, судя по отзывам, фильм. Но дыма-то без огня не бывает, или стаканчик-то нашелся, а осадочек остался. А так, по фоткам-то, и не скажешь.

Вот и в нашей alma mater на моей родимой кафедре (где я сперва студентом отметился, а затем уже и попреподавал трошки) тоже был свой мачо. Не Ландау, конечно, по масштабу научной личности, но как-никак доктор физико-математических наук. Это при условии, что остальные кандидаты и доктора нашей кафедры все сплошь технических наук были, а этот даже здесь выделялся. И что же в нем такого мачистого было? Хотя в те времена оные, социалистические, даже термина такого «мачо» не существовало. Говорили проще и брутальней что ли: «бабник», «ловелас», «любовник» или «полюбовник», «серцеед» и т. д. Именно так или близко к так называли за глаза нашего доктора физмат наук и исключительно по причине того, что примерно каждые два-три года он женился на новой студенточке. И чего они, студенточки эти, только в нем находили? Ведь не исключительно же из-за меркантильности в сдаче экзаменов и зачетов. Или это во мне зависть мужская говорит? От меня-то девушки штабелями в разные стороны не падали. И внешность у него далеко не аполлоновская была, и ходил он всегда черт-те в чем. Не в рванье, конечно, но как-то даже по тем меркам не шибко презентабельно. Хотя, с другой стороны, чего хотеть-то, он же ползарплаты на алименты от предыдущих браков отдавал. Больше половины наше тогдашнее человеколюбивое государство отбирать у граждан своих не разрешало. Даже на будущее поколение.

Когда на кафедре подарки детям к Новому году раздавали, то нашему мачо самый богатый улов завсегда доставался. Коллеги периодически и за глаза, и напрямки по данному поводу языками проходились. Обычно беззлобно так, все ж таки храм науки. Но ежели долго в одну точку долбить, то ведь оно и взорваться может. Помню, было у нас как-то совместное заседание с еще одной кафедрой. Присутствовал исключительно профессорско-преподавательский состав, а это значит без женщин (шовинизм, однако). Женщины на обеих кафедрах только на ниве научно-исследовательской работы трудились. А дело было близко к восьмому марта. Посему ведущий собрания решил попутно поднять вопрос, как будем своих кафедральных представительниц лучшей половины человечества поздравлять. Вопрос-то поднял, ну и подшутить решил, обратившись к нашему мачо: «А вот Вы, Иван Иванович, что на этот счет думаете? Вы же у нас известный дамский угодник (хе-хе)». Иван Иванович встал, медленно обвел взглядом всех собравшихся, а затем гордо так, глядя на ведущего, ответил: «А я вот, в отличии от вас, все свои взаимоотношения с женщинами регистрирую!!!» Легкий шепоток, обычно присутствующий на таких сборищах, мгновенно стих. Мы переваривали. И ведь, действительно, нам нечего было ему ответить.

Желание

Игорь практически успел на занятия. Когда он вбежал по лестнице на пятый этаж, то увидел, что лектор закрывает за собой двери в нужную ему аудиторию. Значит, у него есть ещё пару минут, пока препод до кафедры идёт. Тихонько просочившись из коридора, Игорь быстро огляделся. На последних рядах практически все места были заняты. Ан нет, вон дырка на втором с конца, да ещё Танька там сидит, две удачи сразу. Игорь стал пробираться к выбранному посадочному месту. Сел, успел ещё до первых слов лектора шепнуть Татьяне: «Привет» и стал доставать из сумки тетрадь и ручку для конспектирования, но не успел. От толчка слева, где только что ещё никого не было, ручка вылетела из его рук и укатилась куда-то под парты.

– Двигайтесь давайте, вон сколько места заняли, а у меня полпопы со скамейки свисает. Неудобно, – хохотнуло и еще плотнее прижалось слева к Игорю однозначно девичье тело, скорее всего ещё какой-то его однокурсницы. Игорь долго ползал под партами в поисках ручки, а вовсе не стройными ножками своих соседок интересовался. Наконец орудие труда было найдено, под лавку, оказывается, закатилось, и Игорь принял стандартное сидячее положение. Слева в него плотно впечаталась ещё одна Татьяна из группы «К» по фамилии Древцова. Плотненькая такая девочка, но совсем не рыхлая. Про её буфера ещё Серёга Горцев говорил, что они однозначно вторые у них на курсе. Первые, вне всякого сомнения, у Светы Шаинской были, с этим никто спорить и не собирался.

– Значит, желание загадывать можно? – переводя взгляд слева направо, прошептал Игорь.

– А чего тут загадывать, знаем мы все ваши желания, – хихикнула левосторонняя Татьяна.

«Ага, получается, ты не только полненькая, но ещё и умненькая, раз все знаешь», – подумал Игорь, но вслух произносить не стал, а тут еще лекция реально началась, и следовало с девушек уже на общественно полезное переключаться.

Эта пара закончилась, следующая, и последняя на сегодня, по расписанию стояла «Организация управления социалистическим производством». Игорь собирался с неё слинять и побыстрей выбраться из этой душной аудитории до прихода следующего лектора, но не тут-то было. Татьяна из группы «К», как нарочно, собиралась, словно в замедленной съёмке, перекрывая Игорю дорогу к выходу. Ему уже хотелось ее поторопить, как она сама подала голос:

– Игорь, а ты не поможешь мне с курсовой по программированию? Ты же у нас умный.

– М-м-м, ладно. Только давай не здесь посмотрим. В «Селену», например, спустимся, а то если прямо сейчас не уйдем, придётся следующую лекцию слушать.

– А у меня курсовая дома осталась, а завтра уже последний день для сдачи. Я рядом с метро «Пражская» живу, всего два дома от выхода. Может, заедешь?!

– М-м-м.

– А я конспекты работ Ленина, что для сдачи «Научного коммунизма» нужны, тебе подарю. Мне с предыдущего потока отдали. Ты только обложку со своей фамилией переклеишь и вперёд. А ещё как призовая игра – борщом тебя накормлю, сама готовила. Все лучше, чем в «Селене». Поедем, а?

Конспекты к «Научному коммунизму» – это заманчиво. Да и «Пражская» не такой уж дальний свет, и спешить ему, впрочем, было особо некуда. Почему бы тогда и нет?

Квартира Татьяны действительно оказалась рядом с метро. Сначала Игоря отвели на кухню, налили большую тарелку борща, а сама Татьяна села напротив, как-то очень по-бабски подперев ладонью подбородок. Сидела, смотрела, как Игорь ест, словно это кино какое-то, и чему-то улыбалась.

– А сама-то чего не ешь?

– Да я это… не хочу чего-то. Жарко сейчас, я бы окрошки похлебала… да квасу нет.

Две роскошные груди Татьяны лежали практически на столешнице, и Игорь, чтобы не запинаться об них взглядом, ещё ниже наклонил голову к тарелке. Наконец он доел свою немалую порцию.

– В старину, говорят, работников сначала за столом проверяли. Если хорошо ест, то и работает хорошо. Ты хорошо ел, приятно смотреть было. Пойдём, теперь отрабатывать будешь, – хихикнула Таня.

Они перебрались в комнату за письменный стол. Задачка была очень простая: вывести простые числа меньше N. То есть N сначала вводишь, а потом уже найденные простые числа выводишь, куда уж проще? Игорь сидел на стуле и смотрел тетрадку с курсовой, а Татьяна примостилась рядом на табуретке. Ей явно кто-то помогал, вряд ли бы она до цикла с шагом в два догадалась.

– А оператор вывода у тебя где? – поинтересовался Игорь.

– А где он должен быть-то, где? – проявляя деланную заинтересованность загдекала Татьяна, наклонясь при этом якобы к тетрадке с курсовой, но все больше и больше прижимаясь к Игорю. В какой-то момент она практически вся навалилась ему на спину, а правая ее грудь вдавилась Игорю в плечо. Несмотря на то, что оба они были пока одеты, Игоря окатил такой жар, исходящий от Татьяны, что у него на лбу даже выступила испарина. Как тут объяснять про программирование что-то, но Игорь попробовал:

– Да вот где-то здесь или здесь должен быть оператор write.

Татьяна не успела в очередной раз загдекать, потому что во входной двери повернулся ключ. Она резко отпрянула от Игоря, метнулась в прихожую, не забыв на ходу посмотреться в зеркало, а Игорю крикнула:

– Это, наверно, мама пришла, только почему так рано?

Все оказалось именно так. Дальше последовали представления: «Это моя мама, Наталья Сергеевна, а это мой однокурсник

Игорь, он мне с курсовой помогает». В ответ Игорь сказал, что ему уже пора, а то ехать далеко, в Подмосковье, не забыв спросить у Тани про конспекты работ Ленина.

Татьяна на прощание шепотом извинялась в прихожей, что совсем не ожидала, что мама так рано сегодня придёт. Игорь отвечал: «Да ничего, все нормально», а про себя подумал, что это очень хорошо, что её мама так вовремя домой вернулась.

Ночь при свечах

Ведущий назвал фамилию, и к сцене через проход, практически полностью заполненный стоящими, стал пробираться невысокий мужчина средних лет, где-то за сорок или даже ближе к пятидесяти. На мужчине был светло-серый костюм с однотонной рубашкой и галстуком в цвет по стандартам дресс-кода офисного служащего средней руки. Другие в зале смотрелись более демократично. Преобладали футболки всевозможных раскрасок, в том числе и линялые, и джинсы. Кое-где яркими пятнами выделялись гавайки, кто-то, не побоявшись утренней прохлады флоридской зимы, натянул шорты. Даже ведущий, хоть и сверкал ослепительно белой рубашкой, но тоже обошелся без пиджака с галстуком. Мужчина, наконец-то, пробрался на сцену, принял из рук ведущего документарное подтверждение своего успеха, наверно, какой-нибудь сертификат, начал смущенно кланяться, находясь в пол-оборота к залу, что-то неразборчиво говорить совсем не в микрофон, порождая шумок у собравшихся. Ведущий подвинул мужчине микрофон и указал на него ладонью. Мужчина как будто очнулся, поднял голову, на какое-то время задержал взгляд на ведущем, словно не понимая, кто это и что они вместе делают на этой сцене. Потом медленно обвел глазами зал, который на это время как-то попритих. Затем улыбнулся только краешками губ, наклонился к микрофону и почти выкрикнул: «I did it», параллельно воспроизводя характерный жест хоккеиста, забившего очередную шайбу, когда локоть резко идет вниз, а кисть хватается за воображаемую ручку сирены. Зал взорвался аплодисментами, свистом и разнообразными: «Ва-у-у…, о-у-у—, упс».

Когда же я последний раз так радовался? Что-то не припомню. Может, когда в интернат физико-математический поступил в восьмом классе? Я радовался, а мать плакала. Этого я, правда, не видел. Мать только пару лет назад мне об этом рассказала. Конечно, единственное дитятко от маменьки отрывают, хотя дитятку тому уже пятнадцать годков стукнуло. Да, наверное, именно тогда я в последний раз такой же восторг испытывал. А что? Десять человек на место, четыре экзамена, и я – в числе ста пятидесяти самых умных со всего СССР. Подучат чуток, а там хоть теорему Ферма доказывай, хоть гипотезу Пуанкаре. Все дороги открыты. Только вот почему-то это все другие потом пооткрывали да подоказывали.

Здесь конкурс тоже не хилый был. Сколько уж там человек на место – не знаю, но, думаю, не меньше, чем в интернат. Конкурс-то международный. Я сам случайно объявление увидел. В форуме бизнес-партнерском, когда решение одной технической проблемы для своих заказчиков искал. Решение тогда не нашел, а вот объявление в душу или куда-то там еще запало. А почему бы и нет? Конкурс-то на лучшее программное обеспечение. Что, я такое создать что ли не смогу? Ну и решил смеха ради поучаствовать. Почему «смеха ради»? Да потому что в фирмешке нашей всего-то полтора программиста числятся. Я как раз за половину схожу, так как по совместительству еще и генеральный директор.

Первый тур был заочным, надо было всего лишь заявку и саму программу по почте электронной отправить. Отправил, ни на что не надеясь. Вдруг бах – во второй прошел, а там и в финалисты в числе пяти. Вот и сижу сейчас в этом Орландо, жду, когда вызовут к интервьюеру. Очередь, понимаешь, ну, прям, как у нас в совке или постсовке, хотя это Штаты. Впрочем, уже одно то, что я здесь очутился – можно считать достижением. Почти что на халяву, за свои кровные я сюда вряд ли бы полетел. Да и английский я со слуха не очень. С листа да, если он наш, технический, а со слуха – нет.

И их осталось пять. Пять негритят. Конечно же, не негритят. Двое америкосов, немец, китаец или японец (по фамилии я их как-то не очень различаю), ну и я, россиянин, значится. Это только тим-лидеры проектов, а за каждым таким лидером может скрываться такая шобла программеров, что мама не горюй. А за мной только я один, и позади Москва… Один из пяти со всего мира. Нет, надо обязательно первым стать. Первому, кроме некой суммы в американских дензнаках, еще и другие преференции светят. Первое решение эта самая компания-организатор по своим каналам двигать начнет, с ярлыком «Рекомендовано для…» Все, вызывают. Интересно, пойму ли я то, что у меня на международном интернациональном спрашивать будут?

Как ни странно, я все понял. Или, может, мне это только показалось? Как финальный аккорд для определения победителя следовало заполнить последнюю анкету, где среди прочего надо оценить работы своих конкурентов. Там, правда, сносочка дана была, что: «Ваше мнение будет учтено, но оно не является решающим». Еще приложены авторефераты работ моих собратьев по счастью или несчастью. Это как смотреть. Ба, да тут и фотки авторов. Получается, что китаец оказался японочкой и очень даже так ничего себе. Ой, да вон же она, через два стола сидит, тоже ручкой шурует. А вон и немец, а те двое, скорее всего, оставшиеся представители самого крутого государства, в котором я как раз здесь и сейчас нахожусь. Точно, так и есть. Как же я сразу-то не догадался. А вон тот угнетатель индейцев, Боб Слэйв, кого-то он мне очень смутно напоминает. Где ж я его видеть-то мог? Не на отдыхе же в Сочи. Косая челочка из трех последних волосин, прилизанная к сверкающей черепушке, голова почти без шеи, вдавлена в плечи. Нет, не вспомню.

Так, посмотрим повнимательней на работы коллег-конкурентов. И что же получается? А ведь моя-то даже очень неплохо на их фоне смотрится. Ну, если честно, то работа Боба Слейва (опять он) покруче моей все-таки будет. У меня ведь только анализ и мониторинг, а у него динамическое управление. То есть я-то только анализирую почему, а он еще и управляет и перераспределяет в зависимости от… Зато остальные три работы этим ни в какие подметки не годятся. Так, до кучи.

Как же оценивать будем? Компания-организатор хоть и транснациональная, но штаб– квартира ее где находится?

Правильно, в Орландо. Значит, кого она, компания эта, любить больше других должна? Своих, разумеется. Значит, на первое место ставим второго пожирателя гамбургеров, на второе – Боба с его динамическим управлением. Ну, а на третье и четвертое – тут можно и по-честному сыграть. Немец – явный аутсайдер с его универсальным генератором отчетов. Сколько их других уже на рынке имеется. Не счесть. Вряд ли этот лучше. Японочка тогда на третьем месте оказывается. Так с этим справились. Осталось еще кой-какие галочки в анкете расставить, и я свободен.

Когда уже обратно через зал шел, заполнив и отдав анкету, то исподтишка очень пристально разглядывал Боба Слейва. Все пытался вспомнить, откуда же я его знать могу. И вдруг… меня осенило. Слейв – это же славянин по-английски, а еще, может быть, и Слава. А Боб – это тогда от Боброва. Получается – это Славик Бобров, которым я двадцать лет назад в интернате физико-математическом учился. Та же косая челка, только теперь уже значительно пожиже, та же голова, вдавленная в плечи. Вот только очков нет с толстыми стеклами и в массивной оправе. Если б они – сразу бы узнал. Наверно, сейчас линзы носит или, вообще, операцию сделал. Славик Бобров, Славик Бобров. Я ж два года в юности с тобой в одном классе учился и в комнате одной жил. А сейчас даже не подошел и не окликнул. Почему? Черт его знает. Интересно, а он меня узнал? Сейчас-то мы конкуренты, но ведь человеческие отношения никто не отменял, да и правилами конкурса это никак не лимитировано. Почему же тогда? А ведь и в интернате мы не шибко ладили. И это еще мягко сказано, на дух друг друга не переносили. А там почему? Тоже не помню. А может, все-таки вспомню? Узнал же я его сейчас. Не сразу, но узнал. Склероз, однако. Айв правду, почему мы тогда со Славиком конфликтовали? Реально, не помню. Вроде «толковище до кровянки» в умывальнике с ним никогда не вели. Почему же тогда? Может, потому что я его умнее был и удачливей? На уроках по результатам частенько впереди его оказывался. Кажется, вспомнил.

В одиннадцать в интернате был отбой. В жилом корпусе гасили свет, и только в коридорах оставалось мертвое, ночное освещение, чтобы до туалета дойти, не споткнувшись. Где-то минут за пять-десять до отключения электричества мы уже занимали исходное положение на своих кроватях и ждали прихода первых снов. Горячую пору сессий во внимание не берем, там мы всеми правдами и неправдами пытались пробраться в учебный корпус, затаиться, дождаться обхода дежурных воспитателей, а затем «учиться, учиться и еще раз учиться»… А еще были те самые «ночи при свечах». Кажется, в первый понедельник месяца и только в девятом классе, когда мы еще только притирались друг к другу. Почему они так назывались? Ведь никаких свечей и в помине не было. Их бы сразу в окнах взрослые заметили и пришли поинтересоваться, а чем это мы там таким в неурочное время занимаемся?

Одно дело, когда ты общаешься со своими друзьями-одноклассниками в школе, на улице, в спортивной секции, но ночевать приходишь домой, к родителям. И совсем другое дело, когда ты начинаешь жить со своими собратьями в одной комнате общежития. Тут-то все и начинается. Пионерлагеря здесь не в счет, там ты точно знаешь, что смена скоро закончится, и ты опять вернешься в свой родной дом. Интернат, конечно, тоже не на всю оставшуюся жизнь, но существенно продолжительней по сроку. Тут ты начинаешь замечать то, что раньше просто не видел: где, например, развешивает носки твой компаньон и постираны ли они, в каком состоянии он возвращает твой свитер, взятый напрокат, куда ставит свою обувь… Все на виду. И не со всем ты можешь мириться. А если с чем-то не получается согласиться сразу нескольким жильцам одного помещения? Тогда как? В семейной жизни есть цивилизованное решение, если уж совсем не невмоготу – тогда развод.

А у нас это решение приобретало рубленые очертания, вытесанные юношеским максимализмом, не без некой порции подросткового садизма. А как надо было по-другому? Я до сих пор не знаю.

Наверное, обычай этот был сначала выдуман под конкретного, самого одиозного сожителя нашего маленького сообщества. Ну а затем, это уже перешло в традицию. Минут через пять после того как гас свет и все обитатели нашей комнаты занимали удобное положение в своих ложементах, следовала затравка из уст непререкаемого авторитета, Олега:

– Ну что, господа, приступим? – и именно господа, хотя тогда все еще были товарищами.

– Для новичков… нам сейчас следует определиться – кого каждый из вас считает самым хорошим и самым плохим (в оригинале эпитеты были другими) жильцом нашей комнаты. Никакие объяснения конкретики выбора не требуются, только кандидатура. Положительный голос нейтрализует отрицательный, набравший три отрицательных на завтра покидает эту комнату. Все понятно? Тогда начинаем.

Следовала небольшая пауза и затем первым, как всегда, открывал судилище Славик. Его кровать была крайней от выхода, и на него падало тяжкое бремя делать зачин. Затем эстафету подхватывали оставшиеся восемь присяжных или прилежных, и я в том числе. За исключением совсем уж явных случаев, когда выбор большинства был очевиден (даже сговариваться не надо было), я всегда с ужасом ожидал очередной «ночи при свечах». Почему? Да потому, что, сколько я их ни помню, – Славик всегда в качестве наихудшего называл меня. Чем уж я ему там не угодил? Не знаю. А как вы думаете, кого называл я в качестве отрицательного персонажа? Правильно – Славика. Я знал, что буду отмечен первым, первым с конца. Знал, что в ответ обязательно, исключительно в отместку, назову Славика. Наверно, о наших предпочтениях догадывались и остальные участники мероприятия, а может, даже в душе и посмеивались. Как кукушка и петух, только наоборот. Но ни я, ни он так никогда и не набрали двух недостающих отрицательных голосов, и кровати наши так и остались стоять в двадцать второй комнате вместе с их временными владельцами. А другие периодически менялись.

* * *