Рассказы

Все ошибки в раз воротятся. Прозрение наступит, да поздно.

– Ты же не оставишь меня? – тихонечко спросила Малинка исподлобья, ноги мамины омывая после песка и маслом облепиховым смазывая.

– Что ты, дорогая! Я и отец всегда за твоей спиной стеной стоять будем. Вот влюбишься, замуж выйдешь, будете дом свой строить. Поможем и двор сколотить, и баньку с огородом организовать. Пойдет новая жизнь у тебя, на эту совсем не похожая. Ты взрослая да умелая – справишься. Но жизнь человеческая порой на погоду похожая, гром среди ясного неба грянуть может. И в миг все испортится… Окажется все не так, как думалось и грезилось. Тьфу-тьфу-тьфу, конечно, – поплевала через левое плечо матушка, – да муж твой неверным окажется, сердце разобьет или еще какой изъян вылезет. Вот тебе мой третий совет, девушка: жизнь у тебя одна, не нужно ее попусту тратить, поэтому дай счастью и примирению три попытки. Не рви сразу. А коли в три раза так и не вышло – собирай свои пожитки и возвращайся в отчий дом, одна ли, с детьми ли. А коли нас не станет, к сестрам иди или еще куда, к добрым людям, но себя не растрачивай, бесполезным уговорам не поддавайся. Все так устроено в мире по-доброму, что если у тебя плохо все – не конец это. Ибо конец всегда хороший у былиц. А ты сама красавица дивная, у таких, как ты, должна быть не жизнь, а сказка.

– А тебя обманывали, матушка? – спросила Малинка.

– Моя мать говорила: никогда не верь обманщикам. Раз обманул – жди следующий. Но несмотря на совет верный, я свой нашла: три раза людям шанс давать. А уж потом решать. И не подвело меня сердце. Слава богу, не пришлось три раза оземь кидаться в отчаянии. Поэтому порой, Малинка, и взрослые ошибаются. В твоей жизни ты ответственна за такие решения будешь. Но совет и бабкин, и мой прими к сведению. Расставь руки в стороны, на одну ладонь любовь положи и будущее с прощением, на другую – гордость с правдой. Не всегда первое перевешивает, и не всегда второе.

И улыбнулась Заря Милославна, крепко дочь к груди прижимая. А в душе и в теле от своих же слов сердце материнское до боли сжалось. Говорилось в баньке не только хорошее, но на всякий случай, и про самое страшное оговаривалось.

* * *

– А было ли такое, матушка, что жалела ты, что замуж за батюшку пошла? Не желала вернуть ли прошлое? – серьезно спрашивала Малина Филипповна.

– Много раз, не буду скрывать, – просто ответила Заря Милославовна. – Да только это все наносное было: поначалу, по молодости и характеру переменчивому, потом от усталости или от болезни какой, когда и божий свет не мил. Ибо если по правде я так считала бы – то не раздумывала бы ни минуточки. Бывает, Малинка, такое – проходит любовь. Правда это… И сил нет под одной крышей оставаться. Несмотря ни на что.

– Любить ведь можно головой, – указала Заря Милославна на голову свою светлую прекрасивую, со лбом высоким белым и глазами синими глубокими, будто озеро.

– Сердцем, – и положила руку беленую на грудь красивую оголенную, четверых детей вскормившую, и только краше ставшую от материнства счастливого.

– И телом любят, – рукой провела по красоте чувственной, стройной и ровной, которой любая девушка позавидовать могла.

Глупые и молодые в тело бросаются и забывают про все. Поэтому установили мудрые правила раньше шестнадцати да без позволения родителей не жениться. А мы не торопились с отцом, детство твое ласковое продляли, которое никогда, поверь, не повторится. До восемнадцати тебя берегли.

Жить без любви – это как хлеб без масла и варенья кушать. Есть можно, да скучно и постно. Тот счастливый, который всеми тремя частями любовь понимает, и в этом силу и радость черпает.

Но должна сказать, с годами все меняется: ослабевает тело, тускнеет ум, сердце черствеет. И люди остаются друг с другом лишь из уважения за время проведенное. И этого тоже дорого…

Разлучает порой судьба супругов на долгие года, и ни головой, ни телом такое не понять, а вот сердце одно остается любить. И так возможно. Поэтому как сложиться у тебя – не знаю. Да ты старайся любить от души. Ухаживай за своим чувством, как за цветком. И увидишь, что любовь не данное, а приобретенное. А когда детишки появятся – это главным станет, что связывает на веки вечные взрослых людей.

И серьезно Заря Милославна в Малинку всматривалась, через очи и беседы пытаясь внушить дочери веру в себя, в людей и в будущее.

* * *

– Вот восхищаюсь я тобою, матушка. Как это у тебя получается всегда веселой и радужной быть? Кого не увидишь – приветишь. Все у тебя по местам – по полочкам. Всем успеваешь подарочки послать, весточку передать, поцелуйчики отвесить. Ничего не забываешь. Люди про тебя говорят – добрая. Что ни день – у тебя будто праздник, – вопрошала Малинка маму.

– Это только со стороны, глупенькая, кажется, что я все успеваю, – засмущалась матушка. – Но скажу тебе так: не всегда таково было. По молодости, так уже случилось, бестолковой росла. Думала – мне все должны: растить, любить, подарки дарить, ухаживать и заботиться. Да только ждать долго приходилось, пока мне принесут, уберут и так далее. Легче и быстрее получалось самой все сделать, а еще и другим помочь по дороге. И как только за работу такую бралась, силушки во мне прибывало невиданно, что вокруг я еще десять дел успевала сделать. И заметила тогда я такую особенность, чем больше для других делаешь, не ожидая ничего взамен, а так мимоходом вроде – тем больше силушки на свои дела становится. А уж если толк от дел получался или нежданная благодарность приходила – так и вовсе счастье под потолок, когда пользу свою чувствуешь. И подарком лучшим становились друзья верные, от которых гостинцев и даров да помощи сваливалось – не сосчитать.

Понимаешь, Малинка, у каждого человека в сердце будто сосуд хранится. Наверху страх лежит. Коли не жалко себя на других растратить, не боязно новое начинать, людям не страшно поверить как самой себе – страх вдруг исчезает, – вещала матушка трепетно.

– Дальше злость хранится. Злых людей, Малинка, не бывает. Злость она у всех на одно лицо. Вот как маслом раскаленным на руку капнешь, ожесточаются все как один. Ибо не злость это вовсе, а боль. Душевная или телесная. Не важно. И чем больнее, тем яростнее. Звереет на глазах человек, в животное обращаясь. От того не принято в наших краях братьев меньших есть. Знают люди, кровь человеческая закипать от боли животной начинает и перепрыгивает ярость с одного на другого, будто хворь или чума. Ведь и зверям больно не меньше.

Стоит только в чужом человеке увидеть причину злости, за которой боль-то прячется, как он тебе понятным покажется. И злость на этого человека проходит. Глядишь, все не так уж мрачно и плохо. Как только из сосуда боль выветривается – наполняется он чудесным ароматом – любовью благодушной ко всему вокруг. Хочется все любить, всех обнять, сделать что-то, подарить чего. Прибывает силушка для дел больших и маленьких.

Добрыми людьми не рождаются, а становятся. Кто в любви и заботе рос – тому полегче немножко, на родителей-то глядючи. Есть пример. Ну, а кого пронесло – тот должен сам докумекать, и на плохой пример смотря, стараться вверх да вперед расти. Как дерево…

* * *

Долго шли разговоры между матерью и дочерью. Много предстояло обсудить. Вопросы сложные и простые, важные и неважные, мирские и душевные. И плакали, и смеялись вновь, грустили и радовались вместе. Парились, отдыхали, спали, кушали и вновь за беседы принимались. Чтобы ничего не оставить недосказанным, недоопределенным, непонятным.

И под вечер вышли из баньки томлеными и умиротворенными, свежими и красивыми, будто розы цветущие. Малинка, та и вовсе молчала, ощущая себя чашей наполненной, боясь расплескать благодушие от внимания родительского. Алым платком, подарком дорогим материнским, волосы русые распущенные покрывая, так и пошла спать, напевая что-то душевное, не отужинав. Полна была одной лишь лаской материнской.

А семья встретила радостно матушку: расцеловал муж жену хорошую, поластились дети дружные, откушали яств домашних и разбрелись отдыхать и почивать. Завтра ждал добрых людей праздник большой – Новый год.

* * *

И не было счастливее дня на всей земле добронравной, чем празднество Нового года. И чувствовался он слаще праздника дня рождения. Ибо в свой день подарки получаешь лишь ты, а на новогодний праздник – все вместе! Все дарят и все получают! Повсеместно, от души, любя. Это людей радует и объединяет общим чувством.

Собиралось общество со всей округи на амарантовом поле, что имело красоту необыкновенную, веяло ароматом чудесным, Новому году под стать, где столько волшебства, чудес и удачи ожидалось и грезилось.

С утра расстилали шатры алые, нарядные, расставляли столы да скамьи парадные, украшали их плодами зрелыми и хлебами пышными, разжигались костры высокие для приготовления кушаний лакомых и для священных действ во благо всевышних сил, что каждый день добрым людям помогают и оберегают. Для развлечения приезжали веселушки с веселухами со всех концов народ радовать, разные мастеровые свои ремесла раскладывали и тут же обучали молодежь любопытную, рассаживались знатные забаутники и выдумщики сказки сказывать и новостями удивлять население, становились в хороводы отрадные молодые ребята и девушки, что первый раз «в люди» выходят, себя показать – людей посмотреть, ну, и ребятня носилась в разные стороны, щебеча и вереща, гоняясь за змеями воздушными.

Мудрые отцы и матери семейств, основоположники и продолжатели традиций тем временем гостей принимали со всех краев, знакомились, общались меж собой и с другими, совещались, выпивали, кушали и отдыхали после года работы и перед тяжелой зимней порой.

Погода стояла золотая. Божественная.

* * *

Встала Малинка по утру раннему, не спалось, сердце девичье колотилось невозможно, от него родимого, от стука галопом мчащегося, запылали щеки, будто зарей опаленные. Умылась, расчесалась, оделась в лучшие свои одежды, что сама весь год шила-вышивала в образах женских и, помолившись, попрося благополучия, спустилась к семье.

* * *

Встала Заря Милославна по утру раннему, сердце женское билось радостно, хоть и волнительно. Однако, зная прописные истины: «чему быть – того не миновать» да и «что делается – все к лучшему», умылась, расчесала волосы свои благородные, украсила стан свой перламутрами речными и ожерельями из бусинок радужных, что дочери умелые наплели ей в подарки, оделась в лучшие свои наряды и платки и, помолившись о радости видеть семью свою счастливую и благоденствующую, спустилась к столу.

Через время и малые девицы в косынках праздничных поспускались, отец уж печку затопил. Поели пирогов с морковкой, взяли лукошки, полные подарков да гостинцев для родни и друзей и отправились на празднество всеобщее – на Новый год.

* * *

Новый год наступил. Красивый это праздник. Радостный. Долгожданный. Самый любимый.

Кто грустил в тот день, потеряв надежду или близкого, обретал малек счастья глоток.

Кто разочаровался в чем – дыхание второе открывалось.

Ну, а кто умел по жизни радоваться, после работы благородной отдыхать, тот и вовсе счастьем весь светился и других заражал.

Прибывали гости, все больше поле, благоухающее ароматом сладким и чудесным, наполняя. Приезжали, приходили, обнимались и расцеловывались крепко, от души да в уста. Кто ведь друг друга год целый не видел?! Только на празднике всеобщем и встречались. Счастливые лица вокруг. Кто болел – выздоровел. Кто на сносях ходил – уж на руках потомство убаюкивал. Кто молод был – подрос для хороводов. Ох, и летит время-времюшко, растут чужие дети быстро. Не поспеешь!

Приехала семья уважаемая и Филлипа Матвеевича, доброго гражданина своей земли, кого в округе «ювелиром» назвали в шутку добрую. Ведь на хозяйстве у него было аж пять девиц. Жена – благородная и мудрая мать семейства, сама раскрасавица, Заря Милославна, и четыре дочери – одна краше другой, глядючи на которых, люди оборачивались, дивясь прелести сестер. Не уродилось в благородном семействе помощника мужского пола, к сожалению. Однако ж дочери, будто жемчужины в бусах дорогих, одна к одной шли, и говорили все, такое богатство может и получше будет. Ну, а сегодня выходила в свет старшая из них – Малина Филипповна.

Зашли в круг почетный, где выборные главы всех деревень встречали-привечали гостей; смеялись, радовались встрече. Мужчины побратались, женщины расцеловались крепко, щебеча и курлыкая, подарками обмениваясь. Показал Филипп Матвеевич старшую дочь товарищам своим, с которыми еще в детстве змеи воздушные запускал. Показала Заря Милославна Малину подругам своим закадычным, с которыми еще с молодости кашу из песка варила. Заохал народ от восхищения, похвалил семью, говоря, что Малинка – украшение праздника. Стали товарищи и своих представлять сыновей, у всех парни как на подбор. Давай хвалить-расхваливать и свой огород.

Закраснела Малинка, заробели ребята, и отпустили их родители на поляны хороводы водить да в свои разговоры разговаривать. Ибо хвали не хвали, а сердцу не прикажешь. «Насильно мил не будешь». Только попортишь все противостоянием своим родительским.

А родители, будто десять лет последних с себя сбросив, сами помолодели на глазах, надели женщины на головы своим мужьям венки чудесные из осенних цветов да трав и сами в пляс да танцы кинулись.

Ох, и весело на праздниках Полянских! Люди других верований и традиций поглядеть заглядывали. Всех принимали. Всех угощали. Широкая душа у народа, всех вмещает, главное, что не тесно и дружно. Кто уставал от песен да плясок или от вина хмельного молодого, так и падал на траву счастливым, весь в венках да соломинках марантовых.

Наконец, многие дела побросав, шли на молодежь смотреть, где жизнь и будущее искрилось во взглядах молодых, улыбках открытых, рукопожатиях многозначащих.

Стояла Заря Милославна и радовалась, глядючи на мужа своего, словно в мальчишку обратившегося, с другими такими же сорванцами на кулаках силушку богатырскую носясь, проверяючи. Силен был муж ее любимый, крепок. Смеялись и кричали задорно вокруг мужицким забавам. Сердце радовалось смотреть на игры шутливые.

Кинула взгляд на девчонок своих, что уж по пять венков наплели себе да подружкам, а потом принялись в горелки бегать играть. Это побросали в пылу юности и побежали, пятками сверкая, на веселушек смотреть, что представление давали на потеху.

Наконец, взглянула на поля с березами у реки, где, не уставая, хороводы кружились, смехом юным, будто ручейком горным, переливаясь-журча. Сжалось сердце материнское, завидев Малинку-голубку у березы голову преклонившую, щеками пылающую, а рядом молодой парень знакомый, из Полянских, волнительно что-то вещал. Всматривалась глазами своими материнскими, опытными и чуткими, и не заметила, как сзади подошла подруга ее давняя; обняла за плечи Зарю Милославну.

– Здравствуй, Зорюшка! С Новым годом! Я тебя ищу, никак не сыщу. А ты вот где, – радовалась встрече подруга верная.

– Здравствуй, Аленушка! С Новым годом! Как рада видеть тебя. Совсем не появляетесь с Антонием в наших краях. Неужели дела важные не дают оторваться? Празднику порадоваться? – обрадовалась Заря.

– Ох, работка у нас, скажем прямо, не сахар. Да кто-то должен следить за мироустройством в округе. Не все так просто, дорогая подруга. Счастья много везде, да и беды хватает. И счастливые несчастным помогать должны. Вот нас и избрали на такие дела, чтоб гармонию везде равновесить. Да ну что мы все про нас, – и посмотрела Алена Васильевна на березовую опушку. – Вижу праздник у вас большой да перемены счастливые. Начинается новая жизнь и новое счастье.

– Как время пролетело, сама не заметила, – согласилась Заря Милославна.

Замолчали обе, внимательно вдаль глядя.

– Ну что скажешь, подруженька? – спросила родительница.

– Смотрю и вижу только хорошее. Как две капли воды на один листочек падают, в свете солнечном отражаясь радугой, сливаются в общее и ручейком дальше текут, все вокруг орошая и питая, – всмотрелась еще, – две половинки одного яблочка.

– Ведаешь? – спросила Заря серьезно.

– Ведаю, хоть и на старуху бывает проруха, – засмеялась Алена.

Обнялись.

– Да я не так просто пришла, хоть всегда рада видеть тебя. Есть разговор у меня к тебе дружеский.

Удивилась Заря Милославна, но ничего не сказала.

– Вот вылетит голубка из семьи родительской. Заживет своей жизнью птичьей, молодой. А место ее в семье запустеет. Знаешь ты, подруга, что место свято пусто не бывает. Его обязательно чем-то заполнить надо будет. Или оно само заполняться начнет… Плохим или хорошим. И хоть вижу я совсем не изменилась первая красавица на селе, как была краше всех, так и осталась, да поздно вам с Филиппом за сыном на базар ходить. Да и незачем.

Еще больше удивилась Заря таким разговорам, но опять ничего не сказала в ответ. Мудра ее подруга была, без дела серьезного не стала бы о таком разговор заводить.

– Вот сама и подумай: место пустует и надо чем-то его пополнять. Люди вы сильные, добрые, с любым справитесь. Только зачем силы высшие испытывать? Найди сама себе труд или дело, которое достойно твоим качествам благородным будет.

Насторожилась Заря Милославна и посмотрела туда, куда подруга закадычная стала указывать, в лес да в траву высокую. Повернула голову набок и узрела, как что-то в траве зашевелилось. А потом, присмотревшись, разглядела пару черных глаз, сверкающих сквозь травинки, наблюдавших за ней все это время.

– Жила-была одна семья в соседнем поселении. Хорошее село. Много людей добрых. Выпустили из гнезда они девицу молодую. Здоровая, красивая, ничего не скажешь, сама на свадьбе гуляла, видела, да только своенравная на характер… Женили на чужаке пришлом, совсем из далеких земель, где кровь густая горячая течет. Крепкие люди там обитают, но самовольные, норовистые. Мужчины у них высокие, как те горы, красивые, как те луга заливные, и гордые, как те птицы величавые, что в небе возвышенном летают. Прошло время, да только бедой обратился союз этот. На следующий год захотели вторую дочь замуж выдать, да только не успели. Сбежала девчонка с тем красавцем, мужем старшей сестры. И словно в воду канули оба. Искали их – да без столку. Говорят, видели их в разных местах. Вроде как живы-здоровы. Прошел еще один год. Вроде поутихло все, да только ранним утром, прямо на пороге обнаружили лукошко берестяное, а там ребенок лежит. Вмиг узнали в облике малютки и сестру глупую, и мужа обманного. И не смогли родные, как ни старались, принять чадо любви грешной в свою семью. Больно смотреть на свои ошибки и огорчения. Их я в этом очень понимаю. Вот росло дите на попечении разных добрых людей да при помощи кровных родственников, пока к нам не попало. Нету этому исчадию места нигде. Мы бы взяли, не раздумывая, да у нас таких черноглазых четверо.

Нету места, а у тебя вроде как освободилось. Вот я и подумала… – спокойно закончила с чем пришла Алена Васильевна.

Внимательно Заря Милославна подругу слушала, взглядом глубоким в суть разговора проникая. Каждый волос ее благородный чутко по ветру колыхался, каждому слову внимая.

И в третий раз ничего не сказала женщина, только в траву проницательно вглядывалась. И игрой света подсвеченное, вдруг появилось личико смуглое девичье. Выскочило, показалось и опять в траву бросилось.

Разглядела Заря Милославна все, что хотела: совсем маленькая девчушка-то, худенькая, как тростинка, смуглая, как уголек, ротик алым бантиком, а поверх усики уже черненькие. А глаза, глаза-то смоляные, как бусины агатовые. Ничего в них не видно, как в омуте.

– Взгляд колкий, будто иголками стреляет. Так и сил в них с иголку тонкую. Утыкано сердце обидами, совсем духа нет. Долго придется каждую занозу из сердца вытаскивать и медом любви чудодейственным смазывать. Вдвойне или втройне вниманием обласкивать, чтоб жить такая душа захотела заново, счастливо и без мук, – сама себе под нос заговорила Заря Милославна.

– Все верно. Тяжелое это дело чужих детей воспитывать. Да я и не тороплю. Пока у нас поживет. Вот таскаю везде за собой, а вдруг Боженька смилостивится – подарит девчонке прощение за грехи родителей, – и улыбнулась Алена Васильевна тоже сама себе.

Тем временем ребенку надоело в траве прятаться, раз так и так ее обнаружили. Привстала она и давай кувыркаться по траве, веселясь простыми забавами, глазами иногда посверкивая в сторону мудрых подруг.

Пока стояли, смотрели – не заметили, как сзади подошел Филипп Матвеевич, радужно супругу обнимая и с подругой здороваясь:

– А я думаю, куда моя жена запропастилася?! А она с дружкой беседы беседует, – посмотрел на обеих и удивился их серьезности. Глянул в лес, куда они уставились и опять поразился. Забавная картина его очам представилось.

– А это что за чертенка-медвежонка тут кувыркается? – расхохотался муж по-доброму, сам себя веселя.

И случилось тут непредвиденное, как в народе говорят, волшебное. Вдруг привстала на носочки девочка инородная, протянула ручки свои тщедушные в сторону мужчины светлого и побежала к нему стремглав, будто ждала этой встречи всю свою жизнь злополучную.

Раскрыл объятия свои крепкие Филипп Матвеевич на нежданный порыв детский и обнял тепло и крепко. А пока обнимал тельце беспомощное тщедушное, посмотрел вопросительно на жену свою, чьи глаза васильковые слезами, щемящими сердце, наполнились. И понял все.

– Видать, топить и топить мне баньки Бог работу послал. На долгие года…

Конец.

Девочка и Пляж

Однажды Пляж в неимоверном ребяческом порыве, задорно разгоняя громоздкие тучи и шутя превращая их в формы разнообразных животных, стремился по берегу и неожиданно сам для себя ударился о невидимую стену. Его сознание или то, что составляло сущность Пляжа, разбилось, как зеркало, на мелкие осколки так, что все гости этого ветреного, но солнечного денька на побережье могли услышать страшный треск. К слову сказать, сам Пляж никогда не задумывался о своем сознании или о том, кто он есть на самом деле. Самое важное было то, что каждый день был уникален и неповторим, а также похож на праздник. Именно поэтому Пляж был каждый день по-новому задорен, весел, безмятежен и всегда готов к новым забавам и воплощению новых идей. Поэтому то, что разбило вдребезги веселый настрой и устремления, привлекло его внимание. Сосредоточившись до одной маленькой черной точки, он доплыл до того места, где споткнулся о непонятное…

На этом месте сидела девушка. Грустно склонив голову, обнимая своими тонкими белыми руками колени, она писала что-то на песке. Соединившись с ее сознанием, взглянув на буквы ее глазами, Пляж вдруг осознал, что написанное принадлежит ему… Она писала Пляжу! Удивившись, что случалось с этим существом очень редко, а может быть, часто, Пляж толком никогда не вспоминал прошлого, он вдруг понял, что она не только пишет ему, но и разговаривает с ним, слышит все его мысли… Пляж изумленно стал слушать. Девушка выводила своим тонким пальчиком на песке:

– Мне очень грустно, Пляж…

Он был так поражен, не зная, что ответить на это… Она не торопила его и ждала. Еще раз соединившись с ее сознанием, войдя во внутренние глубокие представления об устройстве этого мира, в ее сны, Пляж решил материализоваться в обычном и понятном для Девушки облике, чтобы можно было поговорить с ней.

Из песка, вскружившись мелкими волнами, перед ее грустным обликом возник небольшого роста мальчик, весь сделанный из песка. Она подняла голову и удивилась такому милому образу Пляжа. Исполненный искусно и гениально до подчеркнуто мелких деталей, Песчаный Мальчик приблизился к Девушке и взял ее за руку. Она разглядела золотые глаза с длинными тонкими песчаными ресницами, золотые завитушки на мальчиковой голове и радостную юношескую улыбку. И своим красивым нежным девичьи голосом будто пропела:

– Мне грустно…

– Этого не может быть! – вскричал он. – Смотри! – и неожиданно вскочив, побежал по пляжу, заигрывая с потоками ветра. От такого порыва соломенные и тряпичные шляпы загорающих взлетели вверх, будто разноцветные воздушные шарики. Мальчик схватил руками ветряные потоки, словно ленточки и, хохоча переливчатым смехом, стал кружить, разгоняя вокруг себя.

От такого вихря все маленькие собачки, еще секунду назад семенившие за своими хозяевами по песку, будто по волшебству взлетели вверх и переминались с ноги на ногу уже в воздухе, повизгивая и размахивая ушами. Другие ребята, мальчишки и девчонки, тоже поднялись со своих мест и задорно побежали за Песчаным Мальчиком, поддаваясь его шутливому настроению.

Неожиданно вся эта шумная компания упала на песок, хватаясь за живот от безудержного смеха, видя, как один толстяк с наушниками в ушах и с большим воздушным змеем в руках стал подниматься вверх. Его шлепанцы и наушники попадали на песок и он в изумлении таращился вниз. И был он такой пухлый и забавный, что сам стал походить на большой розовый воздушный шарик. Мальчики и девочки стали улюлюкать взлетевшему увальню, который хоть и был напуган, но тоже прыснул от смеха и удовольствия. Это было его давнее желание – почувствовать себя легким и научиться летать. Песчаный Мальчик смеялся больше всех, но, обернувшись, увидел, что Девушка, печально вздохнув, опустила свою голову на колени, так ничего и не сказав.

Он отставил свои забавы: пухляк с воздушным змеем и маленькие собачки опустились на землю под общий ободряющий хохот, а Пляж вернулся к Грустной Девушке.

– Разве может быть грустно на пляже? – сказал он, опускаясь рядом. – Посмотри, как весело играют родители с детьми? – и указал на забавную сценку, разыгравшуюся неподалеку. Несмотря на ветер и приближающийся вечер, одна семья не на шутку увлеклась стройкой водных каналов. Для этого были припасены лопаты и, судя по мастерству и масштабу построек, по которым журчали струйки морской воды, начали они строить с самого утра. Были увлечены все три поколения, даже собака не осталась равнодушна к семейному хобби и весело перепрыгивала с одной речки на другую.

Девушка кивнула, а потом ее взор вновь опустился куда-то глубоко, где жила необъяснимая и непроходящая грусть.

– У тебя нет семьи? – спросил Песчаный Мальчик.

– Есть… – проговорила Девушка.