Девушка без имени

– Чего ты от меня хочешь, Наталья? – спросил Иван. – Тебе неприятно, что у меня кто-то появился? – Он сдавил еще сильнее Иринину ладонь, словно умоляя ее и дальше молчать, сохраняя эту дурацкую маску найденной вчера на улице любовницы, в пику его бывшей жене. Ирина сидела прямая как палка и была близка к тому, чтобы закатить пощечину – все равно кому, ему или его высокомерной жене.

– Никого у тебя не появилось.

– Тебя это больше не касается.

– Ах, да. – Наталья пожала плечами. – Расскажи мне о том, какой плохой женой я была для тебя. Как я не готовила, совсем не интересовалась твоей жизнью, не посыпала тебе все корицей.

– Наташа, уйди, – попросил Иван. – Я… мне нужно работать.

– Работай! А пусть твоя нимфа и мне кофе сварит. В конце концов, мы ж теперь не чужие люди. Мы ж почти семья. Раз уж она сидит тут и слушает, как мы с тобой ругаемся? – все громче говорила Наталья.

– Это неприлично, в конце концов! – прорычал Иван. Наталья устраивала ему сцену, а он ничего, ничего не мог с этим поделать.

– Неприлично? А мне плевать! И на работу твою плевать. Думаешь, я поверю, что ты запирался и часами рисовал каких-то девиц просто потому, что они тебя вдохновляли?

– Хочешь убедить себя в том, что я тебе тоже изменял, – пожалуйста! – крикнул Иван. – Ты вполне можешь сделать это и без меня. Всегда так делала. Зачем же теперь тебе нужно орать у меня в доме?

– Когда-то это был наш дом! – крикнула она.

– Да, Наташа, был. И ты все разрушила, – процедил сквозь зубы Иван. По лицу его бывшей жены пробежала сразу туча эмоций. Отвращение, злость, желание что-то сказать в ответ, сожаление о том, что уже было утеряно безвозвратно. Желание найти какой-то аргумент, продолжить бесконечное выяснение отношений. Интересно, со своим чертовым любовником она тоже так часами припиралась, придиралась к мелочам, упрекала во всех смертных грехах на свете?

– Знаешь, Чемезов, а ведь ты скотина, – сказала она, найдя наконец правильные слова.

Иван кивнул с облегчением.

– Наконец-то ты об этом вспомнила, – улыбнулся он, а затем выпустил из рук Иринины ледяные пальцы и вышел в коридор, открыл входную дверь.

Наталья же не спешила выходить, словно не желая облегчать Ивану задачу. Если уж он решил выгнать ее, то ему придется сделать это по-настоящему. Схватить за руки, выволочь по полу, вытолкав взашей. Наталья знала, что на такое у него кишка тонка. Слишком хорошо воспитан. Он просто тюфяк, слюнтяй.

Но он всегда был – ее тюфяк, ее слюнтяй.

Наталья стояла на кухне и курила. Ирина сидела рядом, на соседнем подоконнике, и смотрела на улицу.

– Между нами ничего нет, – бросила Ирина.

Наталья обернулась и криво улыбнулась:

– Я знаю, дорогуша. Поверь, ты для него – никто.

– Я верю, – холодно кивнула Ирина.

Чемезов стоял за дверью, прислонившись горячим лбом к металлической пряжке дверного крепления. Наталья обожала это – ставить его в невыносимое положение на людях. Катастрофа, ходячая Хиросима. А он еще Ирину в это втянул. Теперь она уйдет – и будет права. Иван-дурак.

Наталья проскользнула мимо и вышла, не оглядываясь. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить. Иван оторвался от двери и посмотрел на Ирину, стоявшую в коридоре. Сейчас она уйдет.

– Она не купилась, – сказала Ирина и ухмыльнулась хитрой улыбкой.

Иван выдохнул с облегчением:

– Плевать.

– Вы все еще любите ее.

– Люблю, но странною любовью, – усмехнулся Иван. – Нет, пожалуй, уже не люблю. Просто после стольких лет… Это как отрезанная рука, Наталья у меня до сих пор болит. Фантомная боль. Не могу контролировать себя. Я не должен был…

– Да уж, не должны были, – согласилась Ирина.

– Вы не злитесь?

– Ужасно злюсь. С другой стороны, это не мое дело. Я могу от вас позвонить?

– Да, конечно! – обрадованно кивнул Ваня Чемезов. Поразительная какая-то принцесса. Не злится.

Ирина пошла к кабинету, где стоял стационарный телефон, но обернулась в дверях:

– Я не знала, что у вас есть дети.

– Да, двое, – улыбнулся он.

Ирина кивнула и исчезла за дверью.

Наталья подбежала к машине Ваньки Чемезова и со всей силы пнула ее колесо. Больше всего ей хотелось ворваться в мастерскую и выволочь оттуда эту сучку с каштановыми волосами, но она, конечно, не стала этого делать. Не потому, что боялась последствий. Плевать ей было на любые последствия, тем более это была бы далеко не первая модель Чемезова, которой досталось от ревнивой жены гения. Наталья вышла из дома бывшего мужа в глубокой задумчивости. Она вдруг почувствовала, что с ее Ванькой что-то случилось, что-то изменилось неуловимо на молекулярном уровне. Прав Сережа, прав. Что-то было не так с этой новой женщиной. И это было очень, очень нехорошо, что она попалась на пути именно сейчас.

Как раз тогда, когда Наталья решила, что их с Чемезовым развод был ошибкой. Когда она решила вернуть его себе.

Глава 9

Мария Николаевна Огарева стояла у дверей в квартиру, когда услышала телефонный звонок. И конечно же, ключи, такие массивные и заметные обычно, тут же потерялись, запрятавшись за потрепанным кошельком, за расческой и телефоном, между страниц взятой в библиотеке книги – «Записки…» Анненковой – да за пузатым очечником с драгоценными солнцезащитными очками с линзами. Проблемы со зрением у Марии Николаевны начались еще в юности, и теперь она и трех пальцев не могла разглядеть перед своим носом без очков. Дочиталась. И ведь совсем не старая же женщина. Книжный червь.

Но это не значит, что Мария Николаевна была слепой и не видела очевидных вещей.

Она с самого начала опасалась, что от Саши будут одни проблемы. Но не потому, что он был плохим человеком. Скорее, наоборот, в нем было слишком много намешано даров природы и любви. Высокий, широкоплечий парень с голубыми глазами, легкомысленный прожигатель безмятежной жизни, к тому же младшенький в семье, а это всегда налагает определенный отпечаток. Когда Саша улыбался своей открытой, беспечной улыбкой, он становился похож на юного Роберта Редфорда. Он любил Ирину, в этом тоже не было никаких сомнений.

Просто рядом с такими редко ночует счастье.

Мария Николаевна чуть не расплакалась, когда звонок за дверями стих. Не успела! Где эти чертовы ключи? Дернул черт выйти из дома. Надо было сидеть и ждать, и ничего страшного. Можно одно воскресенье и пропустить. Пережила бы, простилось бы ей. Ах, вот они, в наружном кармане. Старая дура, засунула ведь сама, чтобы не искать. Склероз, что ли?

Впрочем, не такая уж и старая. Совсем не старая. Как говорили в одном кино – в сорок пять жизнь только начинается. Марии Николаевне было сорок шесть, но чувствовала она себя в последнее время на все сто шесть. В последнюю неделю, если быть точной. До этого случались дни, когда ей хотелось петь и плясать хоть круглыми сутками. Когда родилась Ирина, Марии Николаевне только-только исполнилось двадцать. Юная скрипачка, студентка консерватории, практикантка, и Станислав Огарев – уже довольно известный к тому времени музыкант, дирижер, теплый, бархатный баритон. Разница в восемнадцать лет тогда казалась ничтожной. Счастье для фортепьяно с оркестром. Тягучие, сонные утренние часы под бормотание новостей. Стас в своем кресле, со своим кофе в руках. Иринка у него на коленях, и вьет из него веревки, и добивается от восторженного отца всего, чего только пожелает. Зеленоглазая принцесса.

Отец возвращался с концертов затемно, всегда поздно, и всегда настаивал на том, чтобы Маша не ждала его и обязательно вовремя ложилась спать.

– Будешь беспокоиться и нервничать – появятся ранние морщины. Я тебе потом за пластического хирурга платить не буду, так и станешь ходить как шарпей, – угрожал он с притворной суровостью.

Мария Николаевна возмущалась и даже кидалась в мужа тапками, больше в шутку. Но в конце концов привыкла ложиться в одиночестве, а просыпаться рядом с ним. И к цветам привыкла, которые он притаскивал домой с каждого концерта. Сама она с комфортом и полным удобством для себя работала в музыкальной школе и занималась Ириной. Она ее воспитывала, а Стас ее баловал. Однажды, вспомнила Мария Николаевна, она оставила на плите ужин и легла спать, как всегда. Иришка тогда уже была большая, училась на историческом, занималась до одури какими-то современными танцами, пропадала целыми днями и мечтала улететь на археологические раскопки в Казахстан. Уже поздно ночью Марию разбудил хохот Стаса, который она сначала приняла за крики о помощи. Тоже, скорее всего, под влиянием большого объема употребленных новостей.

Маша вскочила и в ужасе побежала в кухню, где и застала Стаса с крышкой от утятницы в руках. На крышке все еще висела записка, вставленная в ручку, – Машины инструкции по разогреванию гуляша.

– Что случилось? – хмуро спросила она, а Станислав только кивнул на кастрюлю.

– Посмотри сама, – хмыкнул он.

Мария Николаевна вспомнила, как склонилась тогда над пустой, даже помытой утятницей, на дне которой лежала еще одна записка. «Папа, ты опоздал» – написала их дорогая дочь и пририсовала рожицу. Стас продолжал хохотать, больше над недовольным видом своей супруги, чем над тем, что дочка слопала его ужин.

– Ты ее разбалуешь, и ее никто не возьмет замуж, Стас! – проворчала тогда Мария, еле сдерживая улыбку.

– Ну и пусть, Машуля. Себе оставим такую красоту! – так он ответил. Как в воду глядел.

Через год после его смерти появился Саша. Ира смотрела на него так, словно не могла наглядеться. Можно понять, красивый парень. И вовсе не плохой человек. Просто с такими, как он, очень сложно найти общий знаменатель. Они никогда не хотят простых вещей. С ними всегда сложно.

Как все быстро промелькнуло и испарилось в утренней дымке среди белых ночей… Вдова. Это слово никому не подходит.

Подруги говорили, что нельзя хоронить себя дома, нельзя жить интересами дочери. Но Мария Николаевна холодела от одной мысли о том, что кто-то другой, чужой будет ходить по их со Станиславом квартире, что кому-то другому она будет готовить ужин. Разве может выйти что-то хорошее из такой ерунды? Даже мысли об этом были – как предательство.

Одной лучше, спокойнее.

Лишь бы у дочери все было хорошо. Она ничем не заслужила такого. А теперь вот, возможно, она звонит своей матери, а той нет дома. Как же так! Может, что-то случилось и ей нужна срочная помощь! Может быть, наводнение. Говорили, в Москву идет северный фронт или циклон. В Европе беженцы.

Мария Николаевна, ты явно пересмотрела новостей, моя милая.

Она влетела в квартиру и подняла трубку старого, даже скорее старинного аппарата, хотя и понимала, что звонок уже оборвался. Три дня назад от дочки прилетела эсэмэска. «Добралась нормально, поезд очень удобный. Позвоню, как только будут новости».

Так и не позвонила. Может быть, не было новостей?

Мария Николаевна в сердцах откинула сумку в сторону и плюхнулась в кресло, где раньше любил сидеть муж. И что теперь делать? Нервничать? А что, если это вовсе и не Ирина звонила? Может быть, это звонили из ЖСК, хотели спросить, не нужны ли мне новые пластиковые окна. Они всем их предлагают по десять раз в год, а потом выясняется, что стоят они дороже, чем если просто заказать у фирмы. Да у Марии Николаевны и так окна хорошие. Зимой в квартире тепло. В их городе зима долгая, серая, плаксивая.

Мария Николаевна заставила себя отойти от телефона, серьезным усилием воли подавив порыв сесть напротив аппарата и просто ждать, ждать, ждать.

Нужно приготовить что-то на обед. Есть не особенно хочется, но нужно же соблюдать режим. Можно испечь кекс, но если она испечет его, то весь и слопает. Иринки-то нет! Может быть, заняться цветами? Вроде сегодня не так уж и жарко. Подрезать, сорвать подвядшие бутоны, подкормить цветочки.

Она почти расслабилась, когда телефон зазвонил снова.

– Алло! Я слушаю! Ира! – выпалила в трубку она. – Ты звонила?

– Алло! Алло! – Голос дочери звучал непривычно, издалека. Сквозь треск и шум было не разобрать, в каком она настроении. И, кажется, ей было плохо слышно.

– Говори, Иришка! – крикнула Мария Николаевна. – Как дела?

– Мама, ты меня слышишь? – проскрипело эхо в трубке, и Мария Николаевна испугалась, что их могут вообще разъединить. Но затем что-то щелкнуло, и шум исчез.

– Ира, ты здесь?

Пауза длилась долго, и было неприятно тихо в трубке. Затем Мария Николаевна услышала вздох.

– Ты была в церкви? – спросила Ира. – Я звонила, тебя не было дома.

– Я… ты не звонила два дня. Я думала, успею вернуться, – принялась оправдываться мать.

– Мама, это ничего. Все нормально. Я просто так спросила.

– Как ты, девочка моя? Что с твоим телефоном? Он все время недоступен.

– Я потеряла его.

– Что? Как? Когда? – Для мамы, как и для многих из ее поколения, техника была священна, а ее потеря равнялась катастрофе. Маленькой, конечно, но все же. Ирина покачала головой, бросая взгляд на дверь. Интересно, дорогой получается разговор? Нужно будет узнать.

– Я… все нормально, мам, телефон – это ерунда. Я как куплю новый, сразу дам тебе номер. Лучше скажи, мам… у вас там нет новостей? – В вопросе прозвучала невольная, неконтролируемая надежда. Мария Николаевна хотела что-то ответить, да не нашла слов. Так и молчала, и по этому молчанию стало понятно, что сказать ей нечего. Потом мама тихо сказала:

– Я молилась, Ира. Подала записку. Все будет хорошо, конфетка.

– Не говори мне этого, мама. – Голос дочери стал сухим, колючим, как кактус. – Не надо, я не хочу этого слышать. Мне все равно.

– Все равно?

«Ну вот, – подумала Ирина, – мать обидела. Трудно тебе было, что ли, промолчать? Трудно было бросить пару ничего не значащих, но таких успокаивающих фраз?» Ирина знала, как важно для ее матери это – знать, что бог на их стороне. Но что-то внутри, что-то злое и несчастное, не давало Ирине сделать это. Люди способны на все, но кое-что все же выше их сил. Ира вдохнула поглубже и сказала то, о чем думала весь вечер и ночь, что не давало ей покоя, ныло и кровило, как рана на стесанной коленке.

– Я была там, мама. Два дня простояла, и знаешь что? Мама, ее нет! – пробормотала Ира, и стало слышно, что голос дрожит. – Ее нет в квартире. Уже месяц как.

– Постой, дочка, откуда ты знаешь? – Мария Николаевна осела на пуфик рядом с аппаратом и схватилась за ручку, пришпиленную к большой, в линейку, тетради для записей. – Ты уверена? Ты там была, прямо в квартире? Ты говорила с ней?

– Я говорила с жильцами, мама. Они живут там уже месяц и собираются жить еще год. Еще ГОД, мама! – прошептала дочь и замолчала, пытаясь справиться с паникой.

– А ты спросила, где Анна Викторовна?

– Я спросила. Я сказала, что принесла телеграмму для нее.

– И что? – Сама того не замечая, Мария Николаевна принялась рисовать что-то на листке.

– Они мне не поверили. Решили, что я интересуюсь квартирой. Хочу перебить их контракт на аренду. Сказали, что у них был агент, что все оформлено по закону. Мама, ее нет. Она солгала, понимаешь? Ни в каком она не в отпуске и не была в нем. Она уехала, переехала куда-то. Прячется от нас. Ты понимаешь, что это значит?

– Успокойся, Ира. Ты должна успокоиться и позвонить Марку. Это может означать все, что угодно. Ты пробовала с ней связаться?

– Она не брала трубку, мама. С каких бы номеров ее ни набирали, с мобильных, с городских, с московских. Абонент недоступен. Она, наверное, сменила номер. А теперь, без моего телефона, я ведь никому и позвонить не могу. Мама, ты найди мою записную книжку у меня в комнате, ладно? Мне нужны телефоны Марка и ее телефоны. Я ни одного номера не помню, представляешь? Только наш домашний. Кошмар.

– Ты… – Мария Николаевна не замечала, что волнуется, что сердце стучит как заведенное, а ручка царапает исчирканный листок. Она не знала, что сказать Ирине. То, что Анна Викторовна соврала им и исчезла, было непостижимо и страшно. – Ты вернешься?

– Нет, не могу сейчас. Я останусь в Москве, пойду к ней на работу, буду искать ее друзей, знакомых, врагов. Ее парикмахера и маникюршу.

– Девочка моя, бедная моя девочка, – всхлипнула Мария Николаевна, и Ирина тут же почувствовала ощутимый укол в области сердца.

– Мама, ты не должна… Не обращай внимания на меня. Я рада, что ты ходила и молилась. Молись еще, мама, ладно? – Голос Ирины шелестел, а Мария Николаевна плакала. Но становилось легче. Слезами омоюсь.

– Где ты ночевала? – спросила Мария Николаевна, справившись немного с эмоциями. – Ты правда в порядке? Хочешь, я тоже приеду? – предложила Мария Николаевна, но Ирина тут же отказалась. Еще не хватает маму втянуть в эти бессмысленные кошки-мышки с Анной Викторовной, змеей подколодной.

– Нет-нет, не волнуйся за меня. Я буду звонить. Мне… мне пора, мам. Мне еще с Марком… объясняться. Ты лучше скажи, ты таблетки пьешь? Спишь нормально?

– А ты? – с вызовом уточнила мать. – Нам с тобой одни и те же таблетки прописали.