Мозг: Тонкая настройка. Наша жизнь с точки зрения нейронауки

Леда Космидес и Джон Туби{66} из Центра эволюционной психологии Калифорнийского университета в Санта-Барбаре предположили, что для развития таких социальных привычек основополагающим является наличие так называемой мыслительной эвристики – «встроенных» в мозг правил, которые способствуют быстрому и эффективному принятию решений. По мнению профессоров Космидес и Туби, эти ментальные правила выработались путем проб и ошибок на том этапе истории наших древних предков, когда безопасность и выживание каждого из членов группы стали сильно зависеть от других ее членов. Исследователи считают, что подобное социальное поведение не является таким же древним и инстинктивным, как, к примеру, рефлексы ребенка, сосущего материнскую грудь. Скорее такие схемы социальных взаимодействий, способствующие быстрому взаимопониманию или предупреждающие о возможных межличностных конфликтах (по сути, поведенческие архетипы), возникли позднее в ходе естественного отбора и претерпевают усовершенствование в процессе приобретения личного опыта.

Здесь мы снова видим механизмы бессознательной операционной системы мозга в действии. Социальная интуиция, построенная на возникших в ходе эволюции мыслительных шаблонах, стала для каждого из нас досознательным хранилищем знаний и практических правил поведения в обществе, постоянно совершенствующихся под влиянием культурных и межличностных взаимодействий. Через такую рефлекторную досознательную интеграцию интуитивное мышление дополняет преднамеренную деятельность нашего рефлексивного сознания, помогая быстро и эффективно оценивать социальные нестыковки, возможности и риски. В процессе такой интеграции иногда возникает то самое «внутреннее чутье», которое «интуитивно» может показаться более ценным, чем результат сознательного осмысления ситуации. Это помогает объяснить рефлекторную реакцию отчуждения («не мой тип»), порой возникающую у нас при встрече с людьми. Только впоследствии, проведя рефлексивную оценку, мы можем осознать, что этот человек запустил в нашем мозге какую-то интуитивную схему – скажем, его громкий голос и напористость в общении напомнили вам о дядюшке, который все время дразнил вас за столом в День благодарения. На этом примере видно, как наши рефлексы подают нам сигнал тревоги (практически так же запах печенки в моей молодости рефлекторно заставлял мой желудок переворачиваться).

Отсюда можно сделать и более смелые предположения. Возможно, в человеческой культуре такие интегративные архетипы вышли за пределы личного опыта и стали основанием для качественных суждений – этических и моральных норм, сохранявшихся на протяжении многих поколений и формировавших представления об общественных добродетелях. На эту гипотезу проливают свет исследования Джонатана Хайдта{67}, профессора психологии Вирджинского университета, осуществившего масштабное исследование видоизменений моральных норм в разных культурах и при разных политических режимах.

Сравнительные исследования профессора Хайдта охватывают около 30 000 людей из разных стран мира, от Северной Америки и Европы до Южной Африки и Восточной Азии. На основе поведенческого анализа этой большой и разнообразной выборки Хайдт выделил пять универсальных мыслительных шаблонов. В их основе лежат такие качества, как забота о ближнем, честность, верность, уважение и нечистота, и на них в каждой культуре строилась собственная система моральных ценностей. Хайдт утверждает, что мы заботимся друг о друге и превозносим честность, поддерживая таким образом ткань социума даже в сложном современном мире, именно благодаря этим интуитивным схемам. Также основами социальной жизни являются верность семье, общине и народу и уважение к традициям и власти. Пятый кластер интуитивных эмоций, общий для всех культур, формирует понятие нечистота, которым мы определяем как отвратительные действия людей, так и загрязненную пищу и деградацию окружающей среды. Эти пять фундаментальных систем Хайдт рассматривает как интуитивные «модули обучения» развитого мозга, которые в ходе индивидуального развития помогают детям быстро научиться распознавать культурно-специфичные добродетели и грехи, во многом подобно тому, как они усваивают родной язык.

Рефлекторные мыслительные шаблоны, способствующие общественному объединению, также помогают в объяснении того, почему одни виды деятельности и институты в человеческом обществе существуют долгое время в самых разных этнических и культурных группах, в то время как другие прекращают свое существование достаточно быстро. Возьмем, к примеру, рыночный товарообмен, существующий в человеческом обществе уже тысячи лет (напомню, что он имеет особенно важное значение для наших рассуждений). Чтобы преодолеть захватившую Америку страсть к потреблению, необходимо понять, чем обусловлена наша тяга к искушениям свободного рынка. Может быть, она является примером того, как наше сознание превращается в марионетку наших рефлекторных привычек?

Нобелевский лауреат Дэниэл Канеман обращает особое внимание на то, что бессознательная система интуитивного обучения нашего мозга работает с тем, что воспринимает, а это восприятие порой бывает неверным. Таким образом можно объяснить, почему мы иногда совершаем иррациональные и импульсивные поступки под давлением привычных обстоятельств. Как нам ясно продемонстрировал финансовый кризис 2008 г., произошедший из-за того, что миллионы американцев взяли на себя долговые обязательства, которые были не в состоянии выполнить, интуитивное ощущение удачи не является автоматическим индикатором верности суждения. Канеман утверждает, что интуитивным озарениям можно доверять лишь в том случае, если ситуация, в которой находит озарение, типична, предсказуема и стабильна. В отсутствие таких обстоятельств, говорит Канеман, на интуицию полагаться не следует{68}.

* * *

Познать себя нелегко. Однако это необходимо для того, чтобы иметь хорошо настроенный мозг. На пути к самопознанию мы должны быть готовы принять установленные факты: многое из того, чем определяются наши действия, лежит за пределами нашего сознательного выбора; история зрелой, здоровой личности и значительная часть ее поведения формируются бессознательно, интуитивной частью мышления. Все мы «чужие самим себе», как образно выразился Тимоти Уилсон{69}, профессор психологии Вирджинского университета. Но само по себе это неплохо. Рефлекторные, интуитивные процессы сочетаются в мозге с рефлексивными, сознательными, и это обеспечивает его необходимыми для уверенной, безопасной и эффективной навигации в окружающем мире механизмами стабильности и ориентации (подобными килю корабля и компасу на нем). В идеале интуитивное мышление, принимающее на себя ответственность за повседневные задачи, экономит время и ресурсы, необходимые для сознательного принятия решений, при этом дополняя самоосознание деталями и функцией запоминания. Таким образом, в идеальном мире привычка формирует характер, который, в свою очередь, формирует персональную историю каждого из нас.

Однако мир, в котором мы живем, не идеален. Мы остаемся существами, биологические особенности которых сформировались эволюцией, но смысл жизни мы находим преимущественно в отношениях с другими людьми – и в культурном контексте этих отношений. Чтобы сохранить определенные личные свободы и наслаждаться ими, мы стараемся, живя вместе, достигать хоть какого-то подобия гармонии. Мы называем это демократией, которая представляет собой общественный строй, основанный на равенстве и разуме. С одной стороны, в частной сфере каждый человек обладает свободой принятия решений и несет ответственность за свои действия; никто не выбирает за нас, что нам делать. С другой – в правовой сфере все мы подчиняемся строгим законам, которые гарантируют свободу остальных людей в обществе. Между двумя этими сферами лежит обширная переходная область социальных взаимоотношений, в которой наш выбор и действия зависят (хотя и не полностью) от рациональных норм и общепринятых, поддерживающих культурное единство общества ценностей. Именно в этой переходной зоне во многом доминируют рефлекторные, интуитивные процессы мышления.

Какие же последствия для социума имеет тот факт, что мы, веря в сознательный контроль над своими решениями, на самом деле часто действуем под влиянием подсознания и имеющихся настроек поведения и правильность нашего выбора зависит от точности и эффективности этих рефлекторных привычек? Как отмечает Дэниэл Канеман, одно из скрытых последствий состоит в том, что рефлекторные привычки могут искажаться и терять адекватность, как и любое другое поведение. Наши привычки могут подпитывать сами себя, создавая порочный круг, как видно на примере американской эпидемии ожирения. В этом нет ничего удивительного. На интуицию очень сильно влияют опыт и культура, на которой мы выросли. И наоборот, наше интуитивное понимание мотивов и намерений других людей играет важнейшую роль в поддержании культурного единства. Таким образом, культура и интуиция образуют динамическое целое, взаимно подкрепляя друг друга, и тем самым цементируют все человеческие общества – к счастью или к сожалению.

Чем же эти знания о нас самих помогут нам в понимании нашей страсти к потреблению? В западных демократических государствах, в особенности в США, потребительский рынок считается гаванью личной свободы и сознательного выбора, сферой, где мы принимаем рациональные решения, направленные на достижение максимальной личной выгоды. Но цена и потребность не единственные факторы, оказывающие на нас влияние. На принятие решений в рыночной области, как я уже говорил, значительно влияют эмоциональные мотивы, культура и привычки. Как перед лицом сильнейших изменений культурного ландшафта в потребительском обществе, которое приобретает все более глобальный характер и главными движущими силами и идеалами которого являются непрерывный экономический рост, конкуренция и стремление к известности, мы можем продолжать верить, что в экономических вопросах мы остаемся преимущественно рациональными существами? И когда человек впервые решил, что обладает этим даром рациональности?

Я задал эти вопросы Мэтту Либерману во время нашего разговора в тот солнечный вечер в его университетском кабинете. «Да, в современном обществе концепция личности сильно изменилась, – согласился Мэтт. – За последние двести лет личность стали понимать совсем по-другому, чем это было прежде, например в Средние века. То, кем мы себя воспринимаем, больше не зависит напрямую от социального статуса, полученного при рождении, и церковных догм. Несмотря на свои недостатки, средневековое понятие личности было простым и стабильным. С наступлением эпохи Просвещения самоопределение стало очень сложным, даже проблематичным процессом»{70}.

Сегодня, в отличие от Средневековья, как подчеркивает социальный психолог Рой Баумейстер, личность должна сама определять себя в процессе свободного выбора.{71} Но мы считаем, что любой выбор должен быть сознательным, а важность социальной подстройки склонны недооценивать. Мэтт задается вопросом: объясняет ли это, почему в нашем все более усложняющемся обществе мы находим утешение в определении себя по «тем моментам в нашем прошлом, когда перед нами вставали задачи, которые… привычка… не помогала решить»? Мне это замечание показалось интересным. Может быть, действительно поэтому в претерпевающей значительные изменения культуре современного потребительского общества, с его социальным давлением и бесконечной рекламой все новых и новых продуктов, мы превозносим сознательный выбор на рынке как главную дорогу к самоудовлетворению? Считаем ли мы это единственной нашей точкой контроля?

Несмотря на то что доказательств значительного влияния интуиции на нас и наши действия становится все больше и больше, мы продолжаем убеждать себя в том, что всем правит разум. Как эта идея впервые появилась в век рационализма, а затем стала центральной в философском обосновании рыночного общества, я расскажу в следующей главе.

Глава 3

Эксперименты эпохи Просвещения: изобретение рыночного общества

Деньги порождают торговлю…

А торговля увеличивает количество денег…

Томас Ман{72}. Богатство Англии во внешней торговле (1664)

– А вы кто такой? – спросил он.

– Не перебивайте меня, – сказал я[9].

Лоренс Стерн{73}. Тристрам Шенди (1759–1767)

Если летним вечером вы проедете по тенистым дорогам графства Оксфордшир на запад от Бленхеймского дворца в Вудстоке, вы должны встретить на пути деревушку Ком. Ее дома сгрудились на небольшом холме, поодаль от того места, где она находилась когда-то, – у водяной мельницы на берегу извилистой реки Эвенлод. Местные жители утверждают, что мельница в том или ином виде существовала на этом месте еще до первой поземельной переписи, проведенной в 1086 г. королем Вильгельмом Завоевателем{74}. После того как деревню в XIV в. перенесли на холм, спасаясь от миазмов и черного мора, мельница продолжала работать. А в конце XVIII в. на смену воде пришел пар. В 2000 г. коммерческое использование мельницы прекратилось, но даже сегодня, когда она «под паром» – как это было в тот день, когда я посетил ее в 2012 г., – ее почтенная паровая машина шипит и бурлит жизнью, открывая окно в мир изобретений и технологий, которые более двух веков назад разожгли в Англии пожар промышленной революции.

Паровая машина мельницы Ком{75} – двигатель усовершенствованной конструкции, разработанный Джеймсом Уаттом и изготовленный предпринимателем Мэттью Болтоном на его фабрике в Сохо, нынешнем пригороде Бирмингема, в 60-х гг. XVIII в. Подобные машины изначально использовались для откачки воды из медных рудников Корнуолла. Благодаря таким паровым двигателям и огромным легкодоступным запасам каменного угля национальное производство Великобритании перестало зависеть от годичного цикла и погодных условий, и началась эра зависимости от ископаемого топлива{76}. Машины повсеместно стали заменять лошадей в качестве основной движущей силы, и технический прогресс охватил все отрасли – от добычи полезных ископаемых и металлургии до текстильного производства и транспорта.

Уатт и Болтон были членами так называемого Лунного общества Бирмингема{77}, которое первоначально представляло собой группу друзей, собиравшихся на неформальные встречи в доме энтузиаста Болтона по воскресеньям в полнолуние, чтобы делиться идеями за столом с обильными закусками и напитками. Одним из основателей общества был близкий друг Болтона Эразм Дарвин (философ, изобретатель, поэт и дедушка Чарльза Дарвина), имевший врачебную практику в близлежащем Личфилде. Членами общества были люди самых разнообразных талантов, и все они были захвачены научными идеями того времени и ратовали за их применение на благо общества (о Болтоне говорили, что, узнав о любом деле, он сразу же начинал искать возможности для его совершенствования). Среди них были Джон Уайтхёрст, мастер по изготовлению часов и различных инструментов, Джозайя Уэджвуд, начинающий художник-керамист и бизнесмен, и Джозеф Пристли, радикальный проповедник и химик, первым в мире получивший кислород; его дом сожгли в 1791 г. за то, что он открыто поддерживал Французскую революцию.

Это сборище ярчайших личностей интересовало меня уже давно. Впервые я узнал об их изысканиях из вышедшей в 1963 г. книги Роберта Скофилда «Лунное общество Бирмингема» (The Lunar Society of Birmingham), которую я прочел в свою бытность начинающим врачом в Лондоне. Скофилд пишет, что эта группа товарищей была «блестящим микрокосмом представителей тонкой прослойки провинциальных промышленников и мастеров, которые получили Англию аграрной страной с экономикой, полностью зависящей от сельского хозяйства, а оставили ее урбанистической индустриальной державой». После прочтения книги мы с друзьями тоже собрали свою группу по образу и подобию Лунного общества и стали регулярно встречаться в пабе для «дискуссий и выпивки». Хотя мы, конечно, не были такими блестящими умами, как те, кто послужил нам примером для подражания, все же у нас было некоторое количество безумных вечеров и мы действительно многое узнавали друг от друга.

Среди прочего я узнал, что Роберт Скофилд, автор книги, которая так меня захватила, был американским физиком и историком. Это вначале удивило меня как англичанина, но потом я понял, что на самом деле Лунное общество имело многочисленные связи с Америкой. Позже, особенно после того как в 1970-х гг. я сам уехал в Штаты, я еще более увлекся историей жизни членов Лунного общества из-за моего собственного интереса к Америке, которую я стал считать великим социальным экспериментом по применению принципов Просвещения. Бенджамин Франклин, который был в Англии в 1758 г. как представитель Пенсильванской ассамблеи, оказался связан с «лунатиками» благодаря их общему интересу к электричеству. А когда Уильям Смолл, который в начале 1760-х учил натурфилософии и математике Томаса Джефферсона в Уильямсбурге, вернулся в Бирмингем к своей врачебной практике, он быстро стал центральной фигурой интеллектуальной жизни Общества. Короче говоря, Лунное общество было удивительным товариществом умных и веселых людей, полных энергии, любопытства и любви к эксперименту, которые собирались, как скромно описал это Эразм Дарвин, чтобы «слегка философски посмеяться»{78} в неформальной обстановке.

Но Лунное общество было не просто забавным союзом. Как я поясню дальше, оно может служить символом перемены культурного видения, которое постепенно стало определяющим для сегодняшнего рыночного общества. Как и члены других клубов, они пили, шутили и спорили, но при этом были полны стремления реформировать культуру, в которой жили и работали. Страсть к материальным усовершенствованиям влекла их за пределы чистой философии – в сферу рынка. Вместе с выдающимися теоретиками экономики и социологии того времени – Смитом, Юмом и Локком – они верили в гибкость человеческого разума и мечтали о лучшем будущем, в котором блага общества должны проистекать из талантов его членов и сознательной работы над рациональным выбором. В этой главе мы поговорим о том, как развитие идей Просвещения привело к формированию системы человеческих взаимоотношений, которую мы теперь называем капитализмом, почему баланс этих отношений в современном мире изобилия оказался нарушен и как нейропсихология помогает нам разобраться в этом.

* * *

Во времена Лунного общества Британия уже была коммерчески процветающим государством, а Бирмингем – быстрорастущим индустриальным центром со сталелитейными, текстильными, керамическими и зарождающимися химическими предприятиями. Столетием ранее в результате революции и последовавших за ней политических пертурбаций в обществе повысилось влияние коммерсантов и богатых землевладельцев. Смерть Кромвеля, коронация Карла II и восстановление монархии в 1660 г. сыграли зарождающемуся торговому классу Великобритании только на руку. Карл многому научился за время своего изгнания в Нидерландах (голландцы были успешными торговцами, в предприимчивости соперничающими с англичанами), а кроме того, ему были нужны деньги{79} для выплаты долгов Кромвеля и восстановления своего королевского двора. Банкиры из разных стран Европы получали в Лондоне самый радушный прием, права собственности были упорядочены, а частные инвестиции приветствовались. Следующее десятилетие было неспокойным из-за повторяющихся попыток Карла утвердить свою власть над парламентом. Однако после смерти Карла и свержения его брата Якова II в 1688 г. союз с Нидерландами и Вильгельмом Оранским дал Британии политическую стабильность{80} и запустил революционные изменения в финансовом мире. К середине XVIII в. продуктивность британской экономики значительно выросла. Рост коммерческой мощи и расширение торговых связей давали возможность делать деньги.

В сфере философии и культуры также происходили огромные перемены: росла вера в разум и возможности человека. Особенно важное значение имели начинавшийся расцвет протестантизма и уменьшение влияния Римско-католической церкви, которая доминировала в европейской культуре на протяжении тысячи лет. В 1704 г. войска «короля-солнца», католика Людовика XIV, были разгромлены герцогом Мальборо в битве при Бленхейме.{81} Это была значительная победа, за которую Джон Черчилль был пожалован имением в Вудстоке (частью этого имения до сих пор остается мельница в деревне Ком); она ознаменовала окончательную победу идей протестантизма над католицизмом и имперскими амбициями Франции.

Рост торговли в протестантской Британии повлек за собой увеличение личных свобод и расцвет предпринимательства. В обществе царила религиозная толерантность, крестьяне стали пользоваться достижениями науки, общественные земли были огорожены, организовывались банки, строились дороги и каналы, резко увеличивалось городское население, в связи с чем местные органы управления получали все больше власти. В период с 1730 по 1780 г. Англия начала превращаться из аграрной державы в новое, «модернизированное» промышленное государство. С повышением благосостояния граждан неожиданно вырос спрос на предметы домашнего обихода, наличие которых сегодня мы воспринимаем как должное, – занавески, столовые приборы, ковры, часы. Для удовлетворения потребностей развивающейся экономики в грамотных людях были расширены возможности получить образование: по всей стране стали открываться средние школы и благотворительные учебные заведения для бедных. Появлялось все больше читающих людей – преимущественно представителей среднего класса с характерной для протестантов склонностью к бережливости и упорному труду; для них стали издаваться книги, газеты и брошюры. Члены Лунного общества, несмотря на свои связи с Лондонским королевским обществом, Обществом искусств и другими клубами лондонского истеблишмента, были представителями этой новой образованной элиты, людьми, имевшими свободу, возможности и деньги для того, чтобы воплощать свои стремления и идеи.

Эти свободомыслящие люди не только занимались политикой и коммерцией – они глубоко задумывались о человеческом поведении и смысле жизни. В те времена, когда в целом, несмотря на растущую урбанизацию, в обществе еще господствовала аграрная культура и зарождающиеся технологии еще не стали тем, чем они являются сегодня, человек был близок к природе. Мыслители тех лет были одновременно и философами, и естествоиспытателями. К примеру, Эразм Дарвин последние десять лет жизни посвятил своему уникальному труду «Зоономия, или Законы органической жизни»{82} (Zoonomia; or the Laws of Organic Life). В нем он не только предложил исчерпывающую теорию заболеваний, утверждая, что все болезни «от нервов» и «от нашей чувствительности», но и высказал гипотезу о том, что все теплокровные животные произошли от единого общего предка; дифференциация существ происходила под воздействием «живой силы», которая способствовала развитию приспособительных функций, необходимых для успешного решения задач пропитания, устройства убежища и защиты, причем эти полезные приспособления у каждого вида наследовались, обеспечивая его выживание и дальнейшее развитие. Эти идеи и стали толчком к исследованиям в области эволюции, которым посвятил всю свою жизнь внук Эразма, Чарльз Дарвин.

Параллельно с поисками фундаментальных принципов, на которых построена природа, мыслители задавались вопросами, касающимися основ организации общества. Что должно поддерживать мораль и общественный порядок при снижении влияния церкви? Является ли человек от природы общественным животным? И если это так, заложены ли в нем навыки социального поведения от рождения или они приобретаются в процессе обучения? Что такое свобода личности? Как достичь и поддерживать баланс между личностью и обществом в условиях меняющейся культуры? И какую роль в обретении этой гармонии может сыграть рынок?

* * *

Это была эпоха рационализма. Интеллектуальным двигателем Просвещения стал научный метод. Сбор и анализ фактов в ходе эксперимента и распознавание общих закономерностей и принципов вносили свой вклад в понимание человеком мира. Общая идея была такова: в стремлении к знаниям первостепенное значение имеет разум, потому что только с его помощью может осуществляться прогресс человечества, более не зависящий от природы. Наблюдая расцвет науки и личных свобод, мыслители того времени, такие как члены Лунного общества, считали, что будущее в их руках{83}: научные достижения обещали бесконечный прогресс социальных благ – в медицине, технологиях, образовании и торговле. А основой для прогресса во всех этих сферах было понимание разумной человеческой личности.

Современными представлениями о личности как «сознательной мыслящей вещи», а также идеей о важности опыта в самоосознании мы обязаны Джону Локку (1632–1704){84}. Этот врач, которому довелось работать с одним из основателей клинической медицины, «английским Гиппократом» Томасом Сиденгамом, привнес в зарождающееся изучение мыслительных процессов навыки наблюдения, анализа и сравнения, отточенные годами медицинской практики. Локк, которому были недоступны идеи современной генетики, считал, что разум в начале человеческой жизни представляет собой «чистую доску», tabula rasa. Мы создаем свою личность, принимая решения и делая выбор, и в процессе этого неизбежно что-то черпаем из окружающего мира: каждый наш шаг связан с прошлым и будущим. Лоренс Стерн, тщательно изучивший идеи Локка, представил их в сатирической форме в своем девятитомном романе «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», который начал выходить в свет в 1759 г. Локк утверждал, что личность любого человека, как и его умения и вклад в общество, уникальны и эта уникальность достигается выбором и опытом. Гражданское право каждого на выражение этих исключительных качеств стало основой рассуждений Локка о свободе, собственности и религиозной терпимости, которые впоследствии оказали огромное влияние на архитекторов Американской революции.

Если сегодня идеи Локка кажутся вам банальными, вспомните, что вплоть до XVI в. мало кто занимался анализом своего внутреннего мира{85}. В этом отношении первым современным человеком можно считать Мишеля Монтеня{86} (1533–1592) с его сочинениями, описывающими опыт самонаблюдения. Для ранней христианской церкви спасение было общественным предприятием, и даже во времена Локка согласно пуританской доктрине предопределения считалось, что спасение или проклятие заранее записано в человеческой судьбе; это не способствовало размышлениям о собственной личности. Кроме того, идеи Локка противоречили многочисленным свидетельствам того, что поведение человеческих существ далеко от рационального. Смутное время гражданских волнений в Англии XVII в. развеяло иллюзии о врожденном благородстве человеческой натуры. Многим стало понятно (можно сослаться на утверждения Томаса Гоббса{87} в его главном труде «Левиафан», опубликованном в 1651 г.), что полагаться на человеческие суждения нельзя. Предоставленные сами себе, мы склонны следовать своим страстям, проявлять жадность и агрессию под влиянием сиюминутных стимулов боли или удовольствия. Таким образом, пропагандируя главенствующую роль разума в экономических и политических делах, в первую очередь нужно было объяснить, сможет ли (и каким образом) рациональное мышление стать надежным средством для обуздания страстей, заложенных в человеческих существах от рождения.

По другую сторону баррикады находился Бернард де Мандевиль{88}, видевший мало толку в продолжении дискуссии, которую он считал выражением извечной борьбы между разумом и страстями человеческими. У Мандевиля, отличавшегося довольно злым юмором, была своя интерпретация человеческой природы – весьма практичная, хоть и бесстыдная, особенно в том, что касалось рынка. Этот голландский врач, родившийся в 1670 г., в возрасте 29 лет переехал в Англию, по некоторым сведениям для того, чтобы выучить английский язык. Тамошние нравы и люди пришлись ему по душе, он быстро обрел вкус к британской сатире и решил остаться. В 1705-м Мандевиль опубликовал плохонькие стишки под названием «Возроптавший улей», вошедшие затем в его сочинение «Басня о пчелах». Он утверждал, что жадность и любовь к роскоши служат двигателями экономического роста и потому полезны для общества. Такие идеи не способствовали популярности Мандевиля среди церковных деятелей того времени, которые в качестве механизма социального контроля почитали добродетели, а не грехи. Однако, публично назвав «Басню о пчелах» оскорбительной, служители церкви не уловили сути. Произведение Мандевиля было мощной социальной метафорой: пчелиная «промышленность» преобразовывала добываемую пыльцу точно так же, как паровая машина Уатта позднее стала преобразовывать пар в энергию на пользу как отдельным личностям, так и обществу в целом{89}. Семя идеи было заронено и после длительных дебатов в конце концов проросло, в частности в знаменитых работах Адама Смита, став изящным аргументом в защиту личного интереса как основы свободной рыночной экономики.

Еще одна из центральных фигур в философской дискуссии, посвященной изменчивым взаимоотношениям между личностью и обществом, – Дэвид Юм{90}, родившийся в 1711 г. Последователь Локка, Юм развил его концепцию сознательной личности. На мой взгляд, Юм более, чем кто-либо из его современников, способствовал переходу человеческой мысли из области суеверий и идолопоклонства в сферу естественно-научного знания. Конечно, философские инструменты самоанализа и тонких наблюдений того времени могут показаться примитивными в сравнении с методами сегодняшней экспериментальной нейрофизиологии, граничащими с чудесами, тем не менее прозрения Юма были удивительно точными. К тому же его гений расцвел очень рано: «Трактат о человеческой природе», который многие ученые считают лучшим его трудом, вышел, когда автору было всего 26 лет. Для нас в этой работе особенно важен интерес Юма к «психологии действия» (почему мы ведем себя так, а не иначе) и к соотношению между разумом и страстями. Юм считал, что человеческими действиями движет страсть. Разум, говорил он, хотя и отличает человека от иных живых существ, очень редко руководит нашими действиями (что, кстати, прекрасно известно сегодня любому специалисту по рекламе). Согласно Юму, страсть – это изменение в самоосознании, будь то чувство голода, половое влечение или какие-то более сложные чувства, например любопытство или социальные амбиции, и каждый из нас действует, руководствуясь изменчивым балансом между осознанием личных нужд и объективной социальной ситуации. Таким образом, разум является «рабом страстей» и его роль сводится по преимуществу к стратегическому планированию, помогающему нам достичь эмоционального удовлетворения.

Итак, мы имеем парадокс. Если Юм прав и наш разум действительно порабощен страстями, то каким образом алчность и эгоизм – как утверждал Бернард де Мандевиль – могут стать общественным благом? Можно сформулировать вопрос по-другому: что ограничивает и что формирует в каждом человеке жадность и неумеренность, которые, по мнению церковников XVIII в., угрожают общественной морали? Если придерживаться теории Мандевиля, то следует сказать, что в свободном обществе алчность – это просто цена прогресса. Как он сам описывает это в своей цветистой поэме:

Здесь роскошь бедных выручалаТем, что работу им давала;Ей гордость в этом помогала;А зависть и тщеславье тутОблагораживали труд[10].

В английском обществе того времени, где большинство влачило довольно жалкое крестьянское существование, возможностей для проявления личной инициативы, если не принимать во внимание таких преступлений, как воровство и контрабанда, было не так уж много. Несмотря на наступление эпохи Просвещения и расширение свобод, ими наслаждались лишь немногие, основной массе населения XVIII в. мог предложить куда больше поводов для страдания, чем для наслаждения. Так быть не должно, считает Мандевиль. Подчеркивая стремление человека к самосовершенствованию, он пытался увидеть в тех качествах человеческой природы, которые питали мрачные взгляды Томаса Гоббса, основания для гордости. Мандевиль был против меркантилизма и сосредоточения инструментов общественного контроля в руках элиты, поэтому проповедовал свободный рынок и возможность выбора для каждого. Эгоизм, по его мнению, не просто помогает человеку добиваться своего, а является еще и двигателем общественного прогресса.

То, что в начале XVIII в. принято было называть «страстями», сегодня мы зовем «первобытными» эмоциями, проявляющимися у человека с самого рождения, – в первую очередь речь идет о страхе, отвращении, гневе и радости. Это универсальные эмоции, управляемые фундаментальным инстинктом самосохранения – стремлением к безопасности, насыщению и сексу, и, как я уже говорил, они связаны с функционированием самых древних отделов нашего мозга. Более сложным вторичным эмоциям, свойственным зрелой личности (таким, как жалость, гордость, стыд и чувство вины), в XVIII в. соответствовало понятие «моральные чувства». Юм считал, что этим эмоциональным состояниям человек учится, они проявляются не столь интенсивно, как первичные страсти, и зависят от суждений, которые человек выносит в соответствии с моральными стандартами. Значит, чувства «подвержены социальному культивированию» и, согласно теории разума Юма, приобретенная способность к сопереживанию играет важнейшую роль в уравновешивании страстей во всех сферах повседневной жизни, в том числе в сфере рыночных отношений.

Таким образом, для Юма личность – «сознательная мыслящая вещь», как ее определял Локк, – это вовсе не единое целое. Юм описывает ее как «нечто вроде театра (курсив мой. – П. У.), в котором выступают друг за другом различные восприятия; они проходят, возвращаются, исчезают и смешиваются друг с другом в бесконечно разнообразных положениях и сочетаниях»[11]. Выразительное сравнение процесса мышления с театром (Мэтт Либерман описал бы этот процесс как изящный танец рефлекторных и рефлексивных процессов) – еще и удивительно провидческая метафора. По сути, Юм описывает непрерывный процесс оценивания (динамический обмен информацией и оформление идей, лежащие в основе человеческого выбора), который, по представлениям современной поведенческой нейрофизиологии, связан с интегрированным функционированием коры больших полушарий. Как я подробнее объясню в следующей главе, основной декорацией этой драмы является орбитофронтальная кора, самая новая и уникальная область человеческого мозга, расположенная прямо над глазницами. Именно здесь, зачастую за пределами осознанного внимания, формируется адаптивная стратегия мозга, – здесь «восприятия» страсти и разума, говоря словами Юма, «проходят, возвращаются, исчезают и смешиваются» в процессе проверки «бесконечного разнообразия» альтернатив. Юм описывает динамические мыслительные процессы, которые перед тем, как мы совершим то или иное действие, предоставляют нашему разуму информацию не только путем рефлексивного осознания, но и используя рефлекторный, досознательный личный опыт.

* * *

Предложенная Дэвидом Юмом концепция разума как динамического взаимодействия конкурирующих сил оказала огромное влияние на его более молодого коллегу и близкого друга Адама Смита{91}. Смит, шотландец, чей портрет красуется на британской двадцатифунтовой банкноте, сейчас обрел статус святого, покровителя капитализма благодаря тому, что в «Богатстве народов» он сформулировал принципы функционирования экономики. Родившись в городке Керколди неподалеку от Эдинбурга в 1723 г., Смит рос нелюдимым и большую часть времени тратил на обдумывание идей, появлявшихся в его собственной голове. В Университете Глазго с 1737 по 1740 г. он изучал моральную философию и попал под влияние Фрэнсиса Хатчесона{92}, теолога и мыслителя шотландско-ирландского происхождения. Хатчесон не слишком жаловал писания Бернарда де Мандевиля, считая, что на свободном рынке доход, не потраченный на предметы роскоши, очень быстро найдет себе применение, позволив сделать разумные покупки. Личность Хатчесон воспринимал как набор чувств – и регистрируемых сознанием, и находящихся вне сферы его влияния; наиболее важными из них он считал благожелательность и нравственные чувства: они отражают взаимодействующие мыслительные процессы, «с помощью которых мы воспринимаем добродетель и грех в себе и в других». Принципы взаимодействия, лежащие в основе этих идей, впечатлили Смита и впоследствии серьезно повлияли на его собственные размышления и труды.

После Глазго в жизни Смита наступил не столь интересный период частных исследований и обучения в Бейлиол-колледже в Оксфорде, когда жизнь ему скрашивало лишь чтение «Трактата о человеческой природе» Юма. Затем Смит вернулся в Шотландию, к интеллектуальным наслаждениям Эдинбурга, бывшего тогда кузницей шотландского Просвещения. Там в 1750 г. он лично познакомился с Дэвидом Юмом, и вскоре они стали друзьями.

Адам Смит был вовсе не догматиком, проповедовавшим свободу торговли, как его часто изображают, а внимательным исследователем человеческого поведения, серьезно размышлявшим о социальных проблемах. Под влиянием двух своих великих учителей, Хатчесона и Юма, Смит осознал, что любое исследование общества должно начинаться с понимания человеческих взаимоотношений в повседневной жизни. Юм заложил основы социальной теории человеческой природы, описывая ее как поведение, формируемое культурной средой, и Смит с энтузиазмом продолжил исследования в этом направлении, согласуя их с новейшими идеями в сфере морали, коммерции и политэкономии.

В 1748 г. в Эдинбурге Смит начал читать курс лекций, который послужил основой его первого знаменитого труда «Теория нравственных чувств», опубликованного в 1759 г. Вслед за Юмом Смит верил, что человеческий прогресс основывается на страстях и удовлетворении потребностей, однако не поддерживал тезиса Мандевиля о том, что в рыночном обществе общественная польза проистекает из личных пороков. Ему казалось, что человеческая природа выражается не только в инстинкте самосохранения и проявлении первобытных страстей, но и в разнообразных способностях, в том числе в творчестве, стремлении к прекрасному, промышленности, изобретениях, духовности и сострадании. Разве эти качества и интерес к другим людям, спрашивает Смит, не занимают также наш рассудок, не удовлетворяют природных устремлений и не способствуют благоденствию? По словам Николаса Филлипсона, ведущего деятеля шотландского Просвещения и автора книги «Адам Смит. Просвещенная жизнь» (Adam Smith. An Enlightened Life), «Теория нравственных чувств» «была уникальной попыткой разработки связной и убедительной теории освоения человеком моральных принципов в повседневном опыте, свободной от мандевилевского цинизма». По сути, это книга о взаимодействиях между людьми и о природе сочувствия, «на котором строятся все формы человеческой коммуникации»{93}.

Согласно Смиту, сочувствие («социальная чувствительность») – это способность не только к выражению сопереживания другим, как характеризовал его Юм, но и к представлению чувств других (сегодня мы назвали бы это эмпатией). Представьте себе, предлагает Смит, что мы находимся в камере пыток и видим такого же, как мы, человека на дыбе{94}. «…Чувства наши никогда не доставили бы нам понятия о том, что он страдает, если бы мы не знали ничего другого, кроме своего благого состояния. Чувства наши ни в коем случае не могут представить нам ничего, кроме того, что есть в нас самих, поэтому только посредством воображения мы сможем представить себе ощущения этого страдающего человека. Но и само воображение доставляет нам это понятие только потому, что при его содействии мы представляем себе, что бы мы испытывали на его месте. ‹…› Оно переносит нас в его положение: мы чувствуем страдание от его мук, мы как бы ставим себя на его место, мы составляем с ним нечто единое. ‹…› Мы сами начинаем ощущать страдания и содрогаемся при одной мысли о том, что он испытывает».

Смит считает, что именно это переживание чувств близких людей посредством воображения и является базисом личных моральных суждений и связующим началом в свободном обществе. Согласно моральному учению того времени, основанному на христианском представлении о добродетелях, человек, прежде чем оценивать действия других, должен рассмотреть собственные действия. Смит перевернул эту идею, утверждая, что на практике человек, как существо социальное, с младенчества наблюдает за нравственным поведением окружающих, а взрослея, понимает, что тоже подвергается изучению со стороны и учится судить других. Этот непрерывный процесс социального обмена, начинающийся с раннего детства, наделяет человека способностью объективного самоосознания («беспристрастным наблюдателем», или просто сознанием), которая позволяет ему судить о своем собственном поведении, а также способностью к контролируемому самовыражению. Одного сочувствия недостаточно для того, чтобы объединить общество; нравственное развитие и социальный порядок невозможны без более глубокой эмпатии – социального чувства, позволяющего представить себя в чужой шкуре.

В этих рассуждениях о нравственных чувствах мы находим концептуальные связи с более поздними идеями Смита, сформулированными в «Богатстве народов». Исследуя мораль в «Теории нравственных чувств», Смит придерживается одной непрерывной интеллектуальной нити, говоря о том, что спонтанный и непреднамеренный социальный порядок возникает через постоянный и динамичный обмен информацией между отдельными личностями. Эту же идею динамического обмена Смит использует для анализа системы человеческих взаимоотношений, которую представляет собой рыночная экономика. Согласно утверждению Джеймса Оттесона{95}, профессора философии Университета Уэйк Форест и автора книги «Рынок жизни Адама Смита» (Adam Smith's Marketplace of Life), Смит, анализируя человеческое поведение, последовательно проводит идею о том, что в стремлении к взаимному сопереживанию обмен ведет к установлению моральных норм общества, а индивидуальная тяга к лучшим экономическим условиям стимулирует обмен в рыночной сфере.

Прозрения Смита поразительны. Живя в обществе, мы зависим друг от друга и постоянно нуждаемся в помощи окружающих. Мы ищем этой помощи в своих собственных интересах, но, чтобы достичь желаемого как в эмоциональной, так и в материальной сфере, мы должны думать и об интересах других. Как отмечал Смит в «Богатстве народов»: «Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к их гуманности, а к их эгоизму…»{96} На рынке, так же как и в свободном обществе, мы стараемся заключить взаимовыгодную сделку, используя нашу способность к сочувственному пониманию чужих мыслей. Хотя рынок, возможно, не лучший пример проявления мотивов человеческого повеления, он, по словам Адама Гопника{97}, эссеиста и обозревателя журнала New Yorker, «больше всего бросается в глаза: здесь у каждого свой интерес». Таким образом, рыночный обмен эффективно обслуживает повседневные человеческие нужды, причем естественный порядок устанавливается не по какому-то заранее составленному плану, а через множество мирных, совершаемых по взаимной договоренности сделок – сходно с тем, как формируются моральные нормы в обществе.

В этой динамичной социальной структуре особую роль, по мнению Смита, играет происходящая из инстинкта самосохранения любовь к себе – то, что сегодня мы называем «эгоизмом», а Мандевиль описывал как свойственную человеку «жажду самосовершенствования». Именно любовь к себе является божественным «непостижимым средством», которое позволяет достичь саморегулирующегося экономического порядка. Эгоистическая деятельность, приобретающая нужную форму посредством бартера – взаимовыгодного рыночного обмена, делает возможным существование общества, регулируемого как будто «невидимой рукой». В нем продукты индивидуального труда становятся объектом свободной торговли и достойная жизнь оказывается доступна всем. В условиях рыночной экономики каждый из нас становится на социальной сцене одновременно актером и зрителем: мы стремимся к удовлетворению собственных желаний, но при этом сознательно стараемся держать свою жадность в узде, чтобы завоевать «сочувственную» благосклонность окружающих и улучшить нашу личную репутацию в социальной группе. Говоря в общем, аргументация Смита сводится к тому, что топливо, на котором работает двигатель рыночного общества, – это эгоизм и такие врожденные свойства, как любопытство и честолюбие, а социальная чувствительность и мораль «беспристрастного наблюдателя» служат регуляторами нашего поведения, не давая ходу извращениям и чрезмерной жадности.

Смитовская формулировка саморегулирующегося рыночного общества отражает, конечно, идеализированную концепцию. Для определенных социальных условий – например, для тех, которые существовали во времена самого Смита, когда экономика оставалась преимущественно аграрной, – эта концепция действительно достаточно достоверна. Если принимаются некоторые моральные нормы – уважение к частной собственности, стандартные денежные соглашения и честный обмен, – локально капитализированные рынки действительно поддерживают свой рациональный порядок, именно потому, что они построены на прочной системе личных взаимоотношений, скрепленных общепринятой моралью. Но к концу XVIII в. – как раз тогда, когда в Бирмингеме проходили встречи Лунного общества, а Смит в Эдинбурге собирал материалы для своего «Богатства народов», – общество начало меняться и тонкий баланс, описанный Смитом, менялся вместе с ним. Современная поведенческая нейрофизиология помогает нам понять, почему так происходило.

Экономические рынки – это сложные самоподдерживающиеся системы, и, будучи такими, они стремятся к спонтанному порядку и равновесию.

Как показано выше, я считаю удобным представить смитовскую идею рыночной динамики в виде аптекарских весов. Если описывать функциональные элементы диаграммы языком самого Смита, с левой стороны расположены движущие силы рыночной деятельности – личные интересы, любопытство, любовь к новизне и общественные амбиции. С точки зрения нейробиологии это инстинктивное поведение, служащее самосохранению, управляется древней, рептильной зоной нашего мозга. Это поведение стабильно, практически не нуждается в подкреплении и представляет собой те самые первобытные инстинкты, которые заставляют нас каждое утро вылезать из постели.

С правой стороны диаграммы находятся поведенческие реакции, обеспечивающие ограничения и изменчивость (Смит объединял их под общим понятием «социальные чувства»); это моральное самосознание и самоконтроль, свойственные «беспристрастному наблюдателю». Такое поведение интуитивно и более сложно, чем инстинктивные модели, являющиеся движущими силами рынка. Говоря языком поведенческой нейрофизиологии, это культурно детерминированные и приобретенные мыслительные привычки, функционирующие преимущественно на рефлекторном, досознательном уровне. Иными словами, это вырабатываемое под влиянием общества интуитивное поведение, которое Смит представлял в виде «моральной тормозной системы», ограничивающей эгоистические стремления; в его модели это достаточно шаткий, изменчивый компонент. Я называю его шатким потому, что способность этих социальных чувств ограничивать алчность меняется с изменением культурной ситуации. При размывании нравственности в обществе внутренняя способность рынка к саморегуляции изменяется, приводя к непредсказуемым последствиям. Возвращаясь к моей метафоре «хорошо темперированного клавира», можно сказать, что при изменении культурного климата гармония исчезает и мы обнаруживаем, что утратили верную настройку.

* * *

И действительно, в конце XVIII в. на горизонте обозначились огромные перемены. Адам Смит и члены Лунного общества находились на гребне волны культурных сдвигов, которым суждено было породить промышленную революцию. За несколько десятилетий Британия совершила переход от традиционной социальной организации и типа мышления, соответствующих сельскохозяйственной экономике, к доминированию индустриализованного капиталоемкого производства. Эффект, вызванный этими переменами (сегодня мы называем их «модернизацией») в человеческом поведении, описал в 1887 г. немецкий социолог Фердинанд Тённис{98} в своем труде «Gemeinschaft und Gesellschaft», название которого можно примерно перевести как «От общины к обществу».

Тённис родился в 1855 г. в Шлезвиг-Гольштейне в семье с крестьянскими корнями. Поэтому он был непосредственным свидетелем прихода в Германию промышленной революции и изменений в привычной для него культуре под влиянием механизации и коммерциализации. Наблюдения за братом, занимавшимся торговлей с Великобританией, помогло ему понять мышление торговца, который думает в основном о прибыли и этим резко отличается от представителя традиционной общины, где главенствующее положение занимали сельское хозяйство, натуральный обмен и навыки владения ремеслом.

Для Тённиса переход от общины к обществу представлялся закономерным следствием изменений в экономическом устройстве. С социологической точки зрения Gemeinschaft – это община с тесными связями, построенная на основе семьи и рода; простые экономические нужды удовлетворяются в ней путем собственного производства и бартера. Такая традиционная община невелика и стабильна. Любое изменение в поведении ее членов не может остаться незамеченным, и общие взгляды на жизнь весьма консервативны. Моральные чувства, имеющие большое значение в качестве мер социального контроля, усиливаются фольклором, иерархией и естественной солидарностью, необходимой для выживания. Короче говоря, при такой организации общества отдельный человек занимает подчиненное положение по отношению к своей социальной группе.

Напротив, Gesellschaft – это современное рыночное общество, в котором эффективность производства зависит от личных интересов и разделения труда, так что необходимыми условиями для выживания становятся потребление и непрерывный экономический рост. Свободное передвижение капитала и использование денег для получения прибыли – это основа любого предприятия, а цены определяются исключительно рыночными факторами. Хотя семья продолжает служить социальным якорем, она уже не в такой степени доминирует над индивидуумом, и между людьми возникают многочисленные временные отношения, управляемые мотивом личной выгоды. Конкуренция способствует росту материального производства, однако идеальная смитовская концепция рыночных отношений, регулируемых социальными чувствами и моральными нормами, здесь больше не работает. По мере нарушения равновесия саморегулирующегося рынка и увеличения неравномерности распределения благ влияние морали на поведение личности ослабевает и общественный контроль все больше переходит в ведение муниципальных и государственных органов.

Современные развитые экономические системы европейских стран и США с культурной точки зрения определяются как Gesellschaft. Локальный масштаб взаимодействий, обеспечивавший тесные экономические и социальные связи внутри общины, где личные интересы были ограничены, сегодня уступил место вездесущности коммерческих предприятий, которые управляются и контролируются дистанционно глобальными корпорациями. Такая перемена в экономической организации общества, которой сопутствовали кардинальные изменения источников энергии, транспортных систем и информационных потоков, была бы невозможна без эксплуатации ископаемого топлива. Изобилие, которым мы наслаждаемся сегодня, построено на человеческой изобретательности и угольных пластах прошлого, о котором нам скромно напоминают механизмы, подобные паровой машине мельницы в деревне Ком.

Вместе с тем мотивы, определяющие человеческое поведение, со времен Просвещения изменились мало. Похоже, что Бернард де Мандевиль в конечном итоге оказался прав. Под воздействием быстрых изменений культурной ситуации, происходящих в современном потребительском обществе, баланс в модели саморегулирующегося рынка Смита, которую я представил в виде аптекарских весов, нарушается и стрелка весов очень сильно смещается влево. Разум, как замечал Юм, остается слугой страстей. Среди мотивов рыночной деятельности доминирует инстинкт – личный интерес, очень часто доходящий до степени жадности. Неправильно интерпретируя наследие Адама Смита, мы разделили его философию надвое, и она потеряла свою целостность. Мы сосредотачиваемся на «Богатстве народов», игнорируя предупреждения, данные автором в «Теории нравственных чувств», а классическая экономика придерживается модели, согласно которой во всех экономических кризисах стоит винить вмешательство в функционирование рынка.

К такому разделению привела убежденность в том, что в любой экономической деятельности человек ведет себя разумно и рационально. Но это противоречит здравому смыслу и научным данным. По определению Тони Ригли{99}, выдающегося кембриджского специалиста в сфере экономической истории, рациональность подразумевает поведение, «которое дает максимальную экономическую выгоду… при выборе между различными возможными вариантами действий». Аналогично защита личных интересов – это такое поведение, которое позволяет отдельному человеку или семье завладеть определенными экономическими преимуществами. В обоих случаях нормой считается рефлексивное сознательное намерение и рациональный выбор, несмотря на убедительные доказательства того, что мы далеко не всегда ведем себя разумно и последовательно. В то же время рефлекторное, подсознательное принятие решений и социальные институты, формирующие наше интуитивное поведение, остаются вне пределов рассмотрения.

Время от времени, совершая какую-либо сделку, касающуюся чего-то особенно важного для нас, мы действительно можем сознательно размышлять о мотивах продавца и о способах достижения желанной цели. Но чаще мы принимаем решения рефлекторно и интуитивно, под воздействием настройки на поведение окружающих и закрепленных в памяти шаблонов, сформировавшихся за долгие годы рыночного опыта. Здесь мы видим силу мыслительных привычек – в отношении определенных брендов, определенных продавцов или как следствие ностальгии по детским впечатлениям. Таким образом в потребительском обществе способная к рефлексии личность становится марионеткой рефлекторного выбора.

* * *

Книга Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов» вышла в 1776 г., в год провозглашения независимости Соединенных Штатов Америки. Смит симпатизировал стремлению колонистов к экономической свободе, и многие члены Лунного общества также выступали защитниками Американской республики. Действительно, создание США многие воспринимали как практическое воплощение идей Просвещения, великий эксперимент демократии, которая должна была строиться на личной свободе, инициативе и усердном труде, а не на авторитарной власти или религии. Гэри Уиллс{100}, известный американский историк, в своей книге «Изобретая Америку» (Inventing America) высказал мысль о том, что текст Декларации независимости отражает характерный для просвещенных людей XVIII в. интерес к ньютоновской науке и моральной философии. В этом документе Томас Джефферсон, прекрасно знакомый с работами Локка, Юма, Хатчесона, Смита и других мыслителей своего времени, красноречиво высказывается о том, кем были или хотели быть лидеры американских колонистов.

Декларация независимости – это одновременно и политический, и нравственный документ. Стремление к жизни, свободе и счастью – «самоочевидные истины», о которых постоянно говорит Джефферсон, выковывались личным и коллективным опытом человечества. Философский идеал Просвещения требовал от людей, живущих в обществе, ответственности и внутренней силы, то есть, в терминологии Смита, проявления нравственных чувств. Свобода подразумевала, что в стремлении к счастью человек заботится о собственном благополучии и добродетелях и развивает на рабочем месте свои способности. Идея счастья сама по себе была динамичной и отражала совершенный баланс между желаниями и разумом, то есть между личными достижениями и вкладом в жизнь общества. В этой схеме идея счастья не является фиксированным состоянием рассудка, а оказывается подобной идее цены{101}, устанавливаемой путем рыночных операций, – это меняющийся индекс субъективной значимости, измеряемый исходя из социального обмена.

Отсюда, с точки зрения просвещенного рассудка, следует, что, если желаемая выгода выходит за рамки привычных возможностей, разумным подходом будет либо обуздать собственные желания, либо увеличить продуктивные усилия – а лучше и то и другое. При ином отношении настройка нарушается и человека ждет страдание. Сегодня мы как будто забыли этот урок. Но в колониальной Америке жизнь была непростой, требовавшей как физической выносливости, так и остроты ума, и для немногочисленных основателей нового общества подобная философская основа вполне соответствовала этим условиям. Действительно, такие общественные чувства мы можем найти в автобиографии Бенджамина Франклина – в тринадцати добродетелях, которым, по его мнению, нужно следовать для развития характера; вероятно, именно они заложили основы модели самосовершенствования, до сих пор столь привлекательной для переселенческого мышления американцев.

Однако сегодня стало очевидно, что результаты великого американского эксперимента не вполне соответствуют тому, что планировалось. И в этом нужно винить не столько эрудицию Томаса Джефферсона и других отцов-основателей, сколько человеческую природу. Человек, для которого фундаментальным мотивом является личный интерес, при столкновении с изобилием привыкает к нему и оказывается склонен к жадности и коррупции. Это тоже «самоочевидные истины», хотя и менее приятные, чем те, о которых писал Джефферсон. Их ясно осознавал Адам Смит – отсюда его отрицание идей Мандевиля, упор на развитие моральных качеств и оптимистическое стремление оправдать рациональное рыночное мышление. Смит понимал, что его видение сбалансированной, саморегулирующейся общественной системы, основанной на рыночном обмене, производно от интуитивного социального понимания, но он ошибочно предположил, что эта взаимосвязь будет сохраняться вне зависимости от изменения обстоятельств. Человек XVIII в. с его чрезмерным оптимизмом, Смит считал человеческий разум королем рынка, и экономисты классической школы верят в это до сих пор. Смит (точно так же как члены Лунного общества и отцы-основатели Америки) не мог предвидеть огромных экономических и социальных перемен, которые произошли в течение какой-нибудь сотни лет благодаря тому, что люди открыли и научились использовать ископаемое топливо.

Даже сейчас, в начале XXI в., нам не до конца понятно, что мы совершили. Как бы мы ни хотели вернуться к простой и однозначной, на наш взгляд, морали XVIII столетия и принципам Декларации независимости (такие стремления отражает, к примеру, «Движение чаепития»{102} Республиканской партии США), мир изменился, и обстоятельства, формирующие наше поведение, изменились вместе с ним. В условиях изобилия и безудержного потребительства наше рыночное общество больше не находится в равновесии. Мы забыли о социальных институтах, которые обеспечивали работу нравственного автопилота интуитивного понимания, о необходимых долгосрочных инвестициях, благодаря которым возможно поддержание равновесия на рынке, и вместо этого отдали предпочтение краткосрочным конкурентным преимуществам и известности. Почему мы склонны к такому близорукому поведению в отношении будущего и какие именно отделы мозга ответственны за этот важнейший выбор, я расскажу в следующей главе.

Глава 4

Выбор: внутренний рынок мозга

Дайте мне поэтому – что выше всех свобод – свободу знать, свободу выражать свои мысли и свободу судить по своей совести.

Джон Мильтон. Ареопагитика (1644){103}

Теплый летний вечер. Поезд с протяжным свистком вырывается из темноты тоннеля. Огибая скалистые возвышенности, он стремится к маленькой альпийской деревушке. Вагоны Восточного экспресса сверкают в вечернем свете, безупречные в своем голубом, кремовом и золотом убранстве. Люди, собравшиеся на площади вокруг эстрады, оборачиваются и машут; перед церковью только что обвенчавшаяся чета молодоженов улыбается перед объективами камер. Через окна вагона-ресторана можно увидеть пассажиров, обедающих в роскошной обстановке ар-деко. И вот, снова засвистев, легендарный экспресс входит в поворот и скрывается из глаз так же быстро, как и появился.

Что это такое? Может быть, абзац из какой-то статьи в журнале для путешественников Condé Nast Traveller? Или фрагмент воспоминаний из чьего-то дневника? Или начало романа в духе Агаты Кристи? Нет, боюсь, ничего из этого. На самом деле я описал то, что нередко происходит по вечерам в комнате на втором этаже лос-анджелесского дома профессора Хоакина Фустера{104}. Он известный нейрофизиолог и один из ведущих мировых специалистов по проблемам памяти. А кроме того, доктор Фустер очень давно увлекается моделями поездов.

«Я любил поезда с самого своего детства в Барселоне», – сказал мне Хоакин, когда я однажды пришел к нему и его жене Элизабет на обед. Они познакомились, еще будучи детьми. «Когда мы были маленькими, мы ездили на каникулы в одну и ту же деревню», – объяснила Элизабет. Но это были трудные для Испании годы. Отец Хоакина, врач, был на стороне тех, кто проиграл в гражданской войне, а когда началась Вторая мировая война, жизнь в Барселоне стала еще более тревожной. Для Хоакина, маленького мальчика, оказавшегося среди всей этой неразберихи, поезда и наблюдение за ними стали островком спокойствия.

Однако особая привязанность к Восточному экспрессу{105} возникла у него в 50-х гг. в Австрии. Окончив медицинский институт в Барселоне, он переехал в Инсбрук, чтобы продолжить образование в области психиатрии, начатое в Испании. «Меня очень интересовала анатомия мозга, – объяснил Хоакин, – а в клинике, где я стажировался, имелась замечательная коллекция образцов». Это увлечение и врачебные обязанности часто заставляли Хоакина работать допоздна, иногда в ущерб сну. Но в ночных бдениях было одно дополнительное удовольствие: окна кабинета Хоакина выходили на железную дорогу, и раз в сутки ровно в полночь под ними проходил Восточный экспресс, следовавший в Венецию. Путешествие на этом поезде, овеянном романтическими легендами, было доступно только богатым и знаменитым, а связанные с Восточным экспрессом таинственные истории Грэма Грина и Агаты Кристи, которые сами были его пассажирами в 1930-х гг., добавляли восхищения и будили фантазию. «Мне совсем не надоедало это ночное зрелище, шум и свистки чудесного поезда, – признавался Хоакин. – Я ловил себя на том, что представляю себе жизнь его пассажиров. Это стало моим постоянным развлечением. Так давно это было… – Он замолчал, глядя, как его миниатюрный экспресс снова пролетает мимо нас. – Но, как видите, – добавил он с улыбкой, – Восточный экспресс все еще ездит по моей спальне, а я все еще размышляю об анатомии, работе мозга и памяти».

* * *

Головной мозг специализируется на управлении информацией – ее получении, хранении, извлечении – и на выборе между альтернативными вариантами действий, необходимых для поддержания жизни. Конечно, схема нейронных путей в нем гораздо сложнее, чем любая железнодорожная сеть. Однако общее в этих системах то, что функции целого невозможно установить путем одного лишь рассмотрения составляющих частей. Для понимания работы мозга необходимо разобраться в том, почему и как его отдельные центры связываются и взаимодействуют между собой. Например, благодаря недавно запущенному проекту «Коннектом человека»{106}, использующему современные технологии получения изображений и компьютерное моделирование для картирования нейронных путей, мы узнали, что в мозге есть множество узлов локальной активности, которые взаимодействуют благодаря высокоскоростным протяженным связям. Здесь можно провести грубую аналогию с тем, как обширная сеть Лондонского метрополитена связана наземными экспрессами с различными городами севера и запада Англии. В обоих случаях критически важным фактором служит совместное функционирование частей системы как динамического целого.

Проект «Коннектом» позволил сделать большой шаг вперед в уточнении наших знаний о нейронных сетях головного мозга. Но это достижение лишь открывает новую главу в наших исследованиях личности. Вопреки распространенному мнению, мозг не запрограммирован, подобно компьютеру, на последовательное выполнение действий, а работает с информацией из различных источников параллельно, анализируя ее для достижения максимальной выгоды. Этот процесс в чем-то сходен с рыночным обменом, с помощью которого устанавливаются цены. В этой главе мы рассмотрим, что нам известно о принципах такого уникального функционирования мозга и о роли памяти, попытаемся понять, как происходит принятие решений, как при идеальных обстоятельствах инстинкты и разум интегрируются в этом процессе и почему порой наши самые благие намерения оказываются искажены привычкой и предпочтением краткосрочной выгоды.

Исследование этих вопросов я начну с памяти. Она вызывала жгучий интерес Хоакина Фустера на протяжении всей его карьеры, так как в ней он видел ключ к пониманию того, как происходят в мозге процессы обучения и выбора. Профессор Фустер первым описал активные клетки памяти в коре у приматов. В качестве иллюстрации того, как работает память, мы можем рассмотреть пример воспоминаний Хоакина о Восточном экспрессе, к которым он возвращается уже в течение нескольких десятилетий. Чтобы объяснить, как сохраняются и извлекаются из памяти какие-то устойчивые воспоминания, мы должны разобраться в структурах мозга, обеспечивающих их возникновение, и в нейронных механизмах, которые их поддерживают.

Благодаря достижениям нейробиологии мы уже кое-что знаем об анатомических и физиологических аспектах процессов, связанных с приобретением воспоминаний. Например, нам известно, что в кратковременной памяти важнейшую роль играет гиппокамп{107} (вы помните, что на самом деле этих структур две, они расположены в глубине каждой из височных долей мозга). Но что происходит с воспоминаниями, существующими на протяжении долгих лет, где и как они сохраняются? Главным кандидатом на роль хранилища воспоминаний оказывается кора больших полушарий, а в активном их извлечении участвуют в первую очередь лобные доли{108}, изучением которых как раз и занимался Хоакин Фустер.

Головной мозг, как и любой другой орган тела, способен к адаптации и обновлению. Нейроны коры и сеть связей между ними все время строятся, перестраиваются и разрушаются. В мозге Хоакина с момента его первой встречи в юности с легендарным экспрессом связи между десятками тысяч, а возможно, и миллионами нервных клеток постоянно перестраивались в ответ на различные происходившие события; кроме того, некоторые из клеток умирали, какие-то оказывались повреждены, а какие-то восстанавливались. И тем не менее, хотя прошло несколько десятков лет, вся эта активность никак не влияла на дорогие для Хоакина воспоминания о Восточном экспрессе. Таким образом, на основании имеющихся данных вполне разумным будет заключить, что в головном мозге Хоакина Фустера нет какого-то особого отдела, где хранятся воспоминания о поездах: нельзя определить какую-то одну или несколько нервных клеток, ответственных за них.

Скорее можно предположить, что воспоминания, относящиеся к поездам, путешествиям по железным дорогам, к их моделированию и т. д., сохраняются в нейронной сети, то есть что для нервных клеток память и мышление – это коллективная деятельность. Таким образом, воспоминания о Восточном экспрессе поддерживаются через рабочие отношения (Хоакин называет их когнитами), сложившиеся между группами нейронов. Повторяющиеся взаимодействия между этими клетками обогащают первоначальное событие деталями – цветами, запахами, звуками и эмоциями. Полный образ, который впервые был записан в памяти при виде проходящего под окнами инсбрукской клиники мощного локомотива, теперь постоянно подкрепляется и уточняется с каждым новым релевантным событием – от постройки миниатюрной деревни в спальне Хоакина до реальных удовольствий от железнодорожных поездок, которые они совершали вдвоем с Элизабет. За многие годы информация, проходившая через нейронные сети мозга, создала ткань персонального опыта{109}, который постоянно обогащается за счет силы воображения – функции мозга, позволяющей воспоминаниям из прошлого оказывать влияние на наше представление о будущем.{110}

Память жизненно необходима для выполнения мозгом его основных функций, для воображения и познания себя. «Не бывает совершенно новой памяти, – пояснил мне Хоакин. – То, что мы считаем знаниями о самих себе, на самом деле память о фактах и отношениях между ними, а также значение, которое мы им приписываем, значение, освещаемое как опытом прошлого, так и представлениями о будущем». И действительно, личный опыт подтверждает такое понимание. Давайте проведем эксперимент: закройте глаза и слушайте тишину или звуки, которые вас окружают. Очень быстро вы обнаружите, что вы либо погрузились в воспоминания, как-то связанные с тем, что вы слышите, либо начали думать о чем-то, что вам предстоит или что может случиться в будущем. Но и образы будущего неизбежно оказываются тесно связаны с вашими личными воспоминаниями, в том числе с культурой, в которой вы живете. Память обладает свойством удерживать не только слова и зрительные образы, но и запахи, звуки, эмоции, смысл и прочие детали, ассоциирующиеся у нас с субъективными переживаниями прошлого.

Вспоминая какую-то конкретную пережитую ситуацию, мы не восстанавливаем в голове ее точную копию, а собираем из разных источников имеющую к ней отношение информацию, из которой «реконструируем» прошлый опыт. Хотя за формирование воспоминаний ответственны два гиппокампа, расположенные в височных долях мозга, долговременная память существует в нейронной сети, протянувшейся по всей коре: составляющие память нейронные следы объединяют как перекрывающиеся, так и далеко расположенные области затылочной, височной и теменной долей. Таким образом, для извлечения этих разрозненных элементов, установления связей между ними и их объединения в осмысленные воспоминания – для всего того, что только что происходило в вашем мозге, когда вы закрыли глаза, – нужна совместная работа различных нейронных путей мозга. Такая схема экономична, так как не требует помнить каждую деталь всего, что случалось с нами на протяжении жизни, но она же приводит к тому, что мы порой ошибаемся, вспоминая прошлое. С другой стороны, эта гибкость памяти служит ключевым моментом в планировании будущего. Собирая фрагменты прошлого опыта, мы можем представить различные сценарии, следующие из определенного набора обстоятельств, – например, жизнь с определенным партнером или дизайн нового дома. Этот процесс можно сравнить с тем, как опытный игрок в шахматы планирует ходы в игре, только в нашем случае это происходит на реальном жизненном поле: способность помнить прошлое позволяет нам представлять будущее.

Долгие годы исследований привели Хоакина Фустера к убеждению, что место, где собирается информация, воссоздающая воспоминания о прошлом и помогающая вообразить будущее, – объединенные нейронные сети мозга. Это подтверждается работами лауреата Нобелевской премии Эрика Канделя{111}, который продемонстрировал, что долговременная память у крупного морского моллюска аплизии физиологически детерминирована изменениями силы сигнала в межнейронных синапсах, и доказал сходство фундаментальных нейронных механизмов у организмов, стоящих на разных ступенях эволюционного развития. Ицхак Фрид{112}, нейрохирург из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, записывал сигналы непосредственно от нервных клеток мозга у пациентов, страдающих эпилепсией, и обнаружил, что кластеры нейронов могут специфично и устойчиво возбуждаться знакомыми образами. Принимая во внимание все эти доказательства, можно заключить, что активность и развитие мышления – как рефлекторного, интуитивного (о нем мы говорили во второй главе), так и рефлексивного, сознательного, с которым мы ассоциируем нашу личность, – физически основаны на связях и взаимозависимости нейронных сетей коры больших полушарий головного мозга. Каждый нейрон может находиться в составе не одной, а многих активных кортикальных сетей – когнитов профессора Фустера – и таким образом участвовать в процессах, связанных с различными воспоминаниями, приобретенными поведенческими реакциями или упорядоченными хранилищами знаний. Короче говоря, кем является каждый из нас как уникальная, чувствующая и свободно мыслящая личность, определяется способностями сетевых нейронных коммуникаций мозга выделять, запоминать, упорядочивать и выбирать, используя рассеянную информацию из прошлого опыта.

* * *

Откуда же взялись эти сети – когниты мышления и памяти? Какие силы управляли их эволюцией? Если не углубляться в научную терминологию, ответы на эти вопросы следует искать в способности мозга к обучению посредством взаимного обмена с окружающим миром – процесса, который начинается с самого рождения и даже раньше. Если упростить еще больше, впрочем не погрешив против истины, можно сказать, что задняя часть мозга – затылочная кора – получает информацию от органов чувств, а передняя – фронтальная кора – несет ответственность за принятие решений и действия. Хоакин Фустер говорит об этом постоянном процессе обмена с окружающей средой как о цикле «восприятие – действие». В этом контексте восприятие означает не просто сигналы из окружающего мира, попадающие в мозг через органы чувств, но и активную сортировку новой информации и ее интерпретацию на основании предшествующего опыта. Таким образом, как заметил Хоакин во время нашей беседы, восприятие – это своего рода тавтология: «Мы воспринимаем то, что мы помним, когда вспоминаем то, что воспринимаем».

Описанный цикл восприятия, обучения и действий служит основным двигателем мышления как в процессе его развития, так и в зрелом состоянии; именно этот цикл обеспечивает непрерывную обработку информации, поступающей от наших пяти чувств, так чтобы предпринимаемые на основе интуиции или сознательного выбора действия лучше всего соответствовали имеющимся возможностям.

Итак, нейронные сети обучения и памяти, участвующие в цикле «восприятие – действие», поддерживают сбор информации и обеспечивают принятие решений. Эти сети организованы иерархически, и их сложность увеличивается по мере созревания головного мозга. На ранних стадиях развития мозга циклы, имеющие решающее значение для выживания (например, способность младенца тянуться к груди и сосать), возникали в ходе естественного отбора. Хоакин Фустер назвал эти важнейшие сети филетическими, от слова филогения – изучение эволюционных взаимоотношений. Такие рефлекторные поведенческие реакции генетически запрограммированы, но при этом все равно осуществляются через цикл «восприятие – действие». Если конкретизировать приведенный мной пример, у питающегося младенца сенсорные восприятия материнского запаха, прикосновения к груди, вкуса молока и звука дыхания матери запускают двигательную программу действия сосания. Во второй части этой книги я подробнее расскажу о том, что более тонкая настройка такого инстинктивного когнита начинается сразу же после рождения, когда мать и ребенок на основании опыта учатся друг у друга и между ними возникает взаимная нежная привязанность, в конечном итоге служащая основой доверия. Сенсорные сигналы смешиваются в разуме ребенка, создавая уникальную сеть памяти, означающую «мать». Если же эта быстро закрепившаяся схема не подтверждается – например, к ребенку подходит чужой человек, то запускается иная моторная программа, соответствующая беспокойству и плачу.

В первые месяцы жизни мозг ребенка развивается очень быстро, ежедневно интегрируя информацию, поступающую от органов чувств, и очень скоро это приводит к освоению новых двигательных навыков. Если мы вернемся к приведенному во второй главе примеру с малышом в кроватке, хватающимся за разноцветный мячик, то увидим, что цикл «восприятие – действие» является основой привычки и интуитивных мыслительных процессов. Ребенок фактически учит сам себя, методом проб и ошибок настраивая свой цикл восприятия и действий, пока не достигнет совершенства в смыкании пальцев в нужный момент, после чего способность становится автоматической.

В отличие от филетической, заранее запрограммированной памяти новорожденного, учащегося сосать, нейронные сети, поддерживающие различные приобретенные и вошедшие в привычку типы поведения – распознавание лиц, питание, способность ходить, социальные взаимодействия и т. д., менее подвержены генетическому контролю. Специфическое обучение в подобных случаях, по сути, управляется силой стимула, несущего информацию. Наиболее важную роль в развитии и активности нейронной сети играют такие факторы, как временнáя близость стимулов, их повторяемость и эмоциональная окраска – как, например, в случае развития речи. Здесь человек обладает огромным преимуществом благодаря уникальной емкости коры больших полушарий. При рождении эта ассоциативная кора, как ее иногда называют, содержит эквивалент множества гигабайтов компьютерной памяти, которой еще только предстоит быть заполненной программами. По мере созревания мозга в нем улучшается изоляция аксонов, служащих суперскоростными магистралями для передачи электрических нервных импульсов, что повышает эффективность передачи информации. «Голый» аксон проводит импульсы медленно, со скоростью примерно 9 м/с, в то время как в аксоне, покрытом так называемой миелиновой (жировой) оболочкой{113}, скорость может возрастать до 120 м/с – скорости торнадо.

Говоря компьютерным языком, миелин позволяет увеличить «пропускную способность», ускоряя передачу информации из одной локальной сети мозга в другую. Однако на это усовершенствование нужно время. Исследования изображений, полученных при сканировании, показывают, что в онтогенезе головного мозга, то есть в процессе его индивидуального развития и созревания, миелинизация происходит по генетически запрограммированному временнóму графику. Так, в областях коры, ответственных за движения конечностей, необходимые для того, чтобы научиться ходить, а также в участках, получающих сигналы от важнейших органов чувств – зрения и слуха, миелинизация происходит гораздо раньше, чем в ассоциативной коре, созревание которой продолжается в подростковом и юношеском возрасте, способствуя совершенствованию абстрактного мышления и сложного социального поведения. В полностью развитом человеческом мозге миелиновые оболочки, называемые «белым веществом» из-за бледной окраски на свежих срезах, отличающейся от розовато-серых областей скопления тел нервных клеток, составляют около 42 % общего объема мозга. Таким образом, если снова воспользоваться компьютерной терминологией, в зрелом головном мозге мощный процессор (много мегагерцев) соединен с памятью огромного объема (много гигабайтов).

Это усовершенствование имеет далеко идущие последствия. По мере развития фронтальной коры и повышения миелинизации и эффективности проводящих путей в ассоциативных зонах растущий ребенок получает возможность реагировать на стимулы не только физическими действиями. Все более улучшается его способность к концептуальному мышлению, возрастает интеллектуальная независимость. Ключом к такому освобождению от мира чувств становится речь, посредством которой мысли и эмоции могут быть переданы окружающим. Словарный запас возрастает в геометрической прогрессии, символы и воображение начинают играть не менее важную роль, чем поток ощущений от органов чувств. Эмоциональная привязанность к другим людям как фактор, управляющий поведением, все более заменяется креативным разумом – автономной формой обработки информации, сфокусированной на будущем, позволяющей ставить цели, намечать проекты и принимать решения, выбирая из возможных вариантов действий. Такая деятельность, кодируемая языком, развивается на базе знаний, полученных (сознательно и бессознательно) в процессе непрерывного взаимодействия с окружающим миром.

Неудивительно, что развитие таких способностей отражается в изменениях связей между функциональными нейронными сетями мозга, хотя доказательства этого ученые смогли получить лишь недавно. Как я говорил, обсуждая во второй главе формирование привычек, мы уже достаточно давно знаем, что мозг ведет постоянный диалог сам с собой даже в состоянии покоя. Однако сегодня технологии МРТ дали нам возможность исследовать даже у маленьких детей физиологические структуры, связанные с этим внутренним общением, и следить за тем, как они изменяются в ходе индивидуального развития.