Мозг: Тонкая настройка. Наша жизнь с точки зрения нейронауки

Во многом уникальный пример индейцев пима прекрасно демонстрирует закономерность: если в течение достаточно короткого времени нарушается соответствие между условиями среды и характером обмена веществ у людей, это может иметь серьезные последствия. При резком изменении культурных традиций и рациона биологические особенности, которые развились для запасания калорий и сохранения нормальной массы тела в условиях недостатка пропитания, не просто оказались неэффективными, но и привели к патологическому увеличению веса, когда количество получаемых калорий превысило количество затрачиваемых.

К аналогичным осложнениям при адаптации к изобилию приводит и наше инстинктивное поведение. В процессе эволюции не только генетические механизмы контроля метаболизма, но и наши инстинкты были запрограммированы на недостаток пищи. В среде, где пищевых ресурсов постоянно не хватало, человек должен был собирать и есть все, что возможно и когда возможно, потому что не мог рассчитывать на постоянный приток калорий. В то же время, как я покажу дальше, мозг, который управляет нашим поведением, не слишком хорошо подготовлен для выполнения требований конкретного момента{25}, потому что механизмы его функционирования сохранились с древнейших времен и их не так-то просто изменить. Когда наступает период изобилия, это оказывается проблемой. Процесс эволюции по своей сути консервативен: выбор из различных моделей адаптации наиболее подходящих для успеха и выживания происходит в течение долгого периода. Адаптивные механизмы, которые оказались ценными, остаются неизменными из поколения в поколение и даже в процессе появления новых видов. Таким образом, какие-то черты инстинктивного поведения, характерные для фазана Генри, имеются и у нас с вами.

В борьбе за существование боль и удовольствие служат соответственно красным и зеленым светом, которые формируют наше поведение и управляют адаптивной стратегией мозга. Страх и боль предупреждают нас о том, что мы можем пострадать, и заставляют отступать, а удовольствие является наградой за успешные действия, стимулируя любопытство и дальнейшие эксперименты в этом направлении. В нашей эволюционной истории мы часто сталкивались с болью, а получить вознаграждение было нелегко. В условиях постоянного поиска еды такая черта, как самоограничение, требовалась очень редко. Районы Африки к югу от Сахары, где произошло зарождение человека как вида, мало что могли предложить, и на это малое было много охотников. Таким образом, потребление энергии в виде калорий регулировалось скудностью источников пищи и жесткой конкуренцией. Когда древнему человеку везло – например, он натыкался на усыпанное фруктами дерево или останки крупного зверя, – этот опыт сохранялся в его эмоциональной памяти, что порождало желание пережить его вновь. Но такие счастливые моменты были крайне редки. Интересы каждого человеческого существа требовали хвататься за любую моментальную выгоду. Иначе говоря, дофаминовая система вознаграждения, порождающая ощущение удовольствия, была настроена на кратковременную активность: тот, кому сопутствовала удача на охоте, как можно быстрее съедал сколько мог и прятал остальное, чтобы никто не успел оспорить у него право на добычу.

В сегодняшнем мире изобилия все совсем иначе. В конце XX в. дешевая готовая еда, насыщенная солью и жирами, и безалкогольные напитки с высоким содержанием кофеина и кукурузного сиропа стали повсеместно доступны в США и других богатых странах; появилась в том числе возможность их доставки на дом. Это легкое изобилие сделало нас уязвимыми. Перед таким высококалорийным рационом – дешевым, удобным и обладающим притягательностью новизны – трудно устоять. Способность делать рациональный выбор была искажена интересом к новым продуктам и возможностью быстрого их получения. Система внутреннего вознаграждения, сформировавшаяся в нашем мозге в древние времена, в такой ситуации включается очень быстро и начинает доминировать, что может в конце концов привести к развитию реальной зависимости. Если человек постоянно поддается подобным искушениям, его организм начинает запасать излишки энергии и, соответственно, со временем набирать вес. Осложняет ситуацию то, что в краткосрочной перспективе такое поведение физиологически никак не наказывается, а, напротив, только вознаграждается. Когда уровень сахара в крови падает, что является признаком потенциальной угрозы голодания мозга, у нас, как и у наших далеких предков, в организме срабатывает тревожный сигнал: мы чувствуем себя слабыми и голодными. В то же время избыточное потребление калорий не вызывает у нас никаких предупредительных реакций – только приятное чувство сытости. На бензоколонке специальный предохранительный клапан не дает залить в машину больше бензина, чем нужно, у нас же такого клапана для лишних калорий нет. Таким образом, при развитии ожирения повышенный уровень сахара в крови, предвестник диабета, может годами оставаться незамеченным.

Итак, в сегодняшней Америке широта возможностей в сфере питания возросла невероятно, но при этом наше инстинктивное поведение никак не изменилось. Даже если мы пытаемся предпринимать какие-то сознательные усилия для поддержания веса в норме, удобство и доступность фастфуда застают наш мозг врасплох, и любые рациональные поползновения со стороны нашего сознания оказываются подавлены древним инстинктивным стремлением к быстрому получению вознаграждения. Усугубляет ситуацию малоподвижный образ жизни, связанный с развитием технологий, которые заменили физический труд. Кроме того, свою роль играет и экономический застой, заставляющий граждан, особенно среднего достатка, стремиться получать больше калорий за меньшую цену. В городских районах, где доступ к здоровой пище, как правило, ограничен, этот третий фактор в совокупности с первыми двумя приводит к тому, что ожирение в Америке становится болезнью бедных, а не богатых. В прошлом, как известно, было наоборот: избыточный вес обычно свидетельствовал о статусе и богатстве, обеспечивающем бóльшую доступность еды.

* * *

Надо отметить, что такими факторами, как генетическая предрасположенность, сформировавшиеся в древности желания и обретенные только сегодня возможности, дело не исчерпывается. Хотя они, несомненно, имеют очень большое значение, их недостаточно для того, чтобы объяснить лидирующее положение американцев в списке самых «толстых» наций. Среди жителей Соединенных Штатов много людей африканского и южноамериканского происхождения, генетически предрасположенных к запасанию калорий и, следовательно, к ожирению, однако в последнее время такие же тенденции наблюдаются при исследовании других групп населения – людей кавказского и европейского происхождения, особенно мужчин. Так, в 1999–2010 гг. процент страдающих ожирением (измеряемый по ИМТ) среди мужчин кавказского происхождения составил 36,2, афроамериканского – 38,8, а испанского – 37,0. Значит, помимо генетики имеются еще и некие общие культурные факторы{26}, влияющие на все группы.

Важность этих культурных обстоятельств подтверждается статистическими данными. Хотя средний вес тела увеличился в последние десятилетия XX в. у граждан большинства процветающих государств, это увеличение, как показывает статистика, было неравномерным и не зависело от дохода на душу населения. Несмотря на распространение американского фастфуда по всему миру (так что журнал The Economist даже использует цену на бигмак{27} как сравнительный показатель покупательной способности в разных регионах), большинство исследований показывает, что в начале списка стоят богатые англоязычные страны с Америкой во главе. В начале XXI в. распространенность ожирения в США, Великобритании, Австралии, Новой Зеландии и Канаде оказалась выше, чем в других процветающих странах, в том числе европейских (в частности, скандинавских), где доход на душу населения сопоставим с перечисленными выше.

Так что же отличает эти англоязычные нации? Возможно, философия рынка. Это предположение было высказано Авнером Оффером, профессором Оксфордского университета, специализирующимся на истории экономики. Профессор Оффер в ходе своих исследований, посвященных ожирению, заметил, что экспоненциальный рост этой болезни по всему миру совпадает по времени не только с увеличением распространения высококалорийных продуктов, но и с быстрым развитием глобальной, лишенной государственного контроля рыночной системы, первыми и ярыми поборниками которой стали в 1980-х гг. США и другие англоязычные страны. Вместе со своими оксфордскими коллегами Рэйчел Печи и Стэнли Ульячеком Авнер тщательно проанализировал 96 научных работ, посвященных весу людей (исследования проводились в одиннадцати странах мира в период с 1994 по 2004 г.). Ученые выявили положительную корреляцию между ожирением и кластером англо-американских экономических систем, в отличие от государств со сходным доходом на душу населения, но с меньшим разбросом в распределении доходов и более развитой социальной инфраструктурой.

Подтверждением этой гипотезы могут служить определенные черты американского образа жизни. Факторы, часто связанные с либеральной экономикой, такие как бóльшая продолжительность рабочего дня, увеличение конкуренции и финансовой нестабильности, могут приводить к постоянному метаболическому стрессу{28}, который, в свою очередь, способствует набору веса. Американцы работают каждый день дольше, а отпуск у них короче, чем в европейских странах. Более того, в сегодняшнем высокотехнологичном обществе многие факторы, ранее ограничивающие продолжительность рабочего дня, утратили свое влияние. Удобство работы с использованием Интернета, мгновенные электронные способы связи и революция транспортной системы разрушили барьеры для глобальной коммерческой активности, связанные с временем и пространством. Сосредоточенная на росте экономика порождает «быстрый новый мир», главной движущей силой которого служит потребительский спрос{29}. Этот мир никогда не отдыхает, так что работа становится нашим главным делом двадцать четыре часа в сутки, вытесняя из жизни семью, занятия физкультурой, свободное время и сон.

Что же такое метаболический стресс? Фундаментальные биологические основы стрессовой реакции заключаются в скоординированном ответе мозга и тела на неопределенность и угрозу. Стресс – жизненно важный механизм адаптации, общий для нас и наших эволюционных предков, так же как и внутренняя система вознаграждения. Это еще один проверенный временем механизм из нашего далекого прошлого. Стрессовая реакция, запускаемая в человеческом организме, по сути мало чем отличается от реакции в организме молодого фазана, увидевшего тень ястреба над гнездом. Однако все же мы не фазаны. Мы отличаемся от них тем, что обладаем умом, способностями к обучению и планированию, а также воображением. Наше восприятие стресса определяется уникальным индивидуальным опытом – спецификой социального контекста, в котором мы живем сейчас и жили в прошлом, и личными представлениями о том, насколько мы можем контролировать происходящее. Субъективное ощущение контроля{30} имеет первостепенное значение для человеческого мышления. Вот почему конкурентная профессиональная среда – где очень велико давление временных рамок и где постоянная конфронтация является нормой – обычно воспринимается как сильно стрессовая. Это особенно верно для людей, находящихся в подчиненном положении и часто ощущающих, что на своем рабочем месте они лишены возможности в полной мере контролировать события.

Хронический стресс требует жертв. Физиологически стрессовая реакция служит для защиты от острой опасности, когда мозг, активируя вегетативную нервную систему, вводит организм в состояние мгновенной «боевой готовности». Все мы испытывали покалывание в позвоночнике при сильном изумлении. Затем слегка учащается сердцебиение, растет артериальное давление: надпочечники выбрасывают в кровь адреналин, и субъективно мы ощущаем, что появилось напряжение, даже тревога и наше внимание повысилось. Вторичные защитные системы организма – эндокринная и иммунная – также активируются, подготавливая организм к возможным травмам. Но – и это имеет критическое значение – в ходе эволюции перечисленные системы приспособились быстро отключаться после того, как опасность миновала. Они не рассчитаны на постоянную активность и, если обстоятельства требуют от них функционирования в таком режиме, постепенно подрывают жизненный баланс организма, увеличивая вероятность воспалений и болезней.

Когда я был молодым врачом и был готов ездить по вызовам в любое время дня и ночи в любой день недели, это считалось отклонением от нормы. Но в сегодняшнем глобализированном обществе, где многие люди через электронные системы связаны со своей работой в течение 24 часов семь дней в неделю, такой выматывающий график перестал быть чем-то уникальным и зачастую воспринимается как вполне нормальный. Когда критические ситуации следуют одна за другой, тревожная сигнализация в мозге срабатывает постоянно, и мы все время находимся в состоянии стрессовой реакции. В таких условиях беспрестанно активируемая иммунная система наводняет организм цитокинами, важными сигнальными молекулами. А избыточное производство цитокинов может повысить склонность организма к развитию хронических заболеваний, связанных с обменом веществ, в том числе ожирения.

Цитокины – небольшие белковые молекулы, подобные гормонам, – участвуют в метаболизме жировых клеток. Но у человека, страдающего ожирением{31}, они также активно продуцируются жировыми запасами, стимулируя воспалительные процессы в организме. Предполагается, что цитокины могут служить медиаторами между стрессом и ожирением. Действительно, ожирение можно рассматривать как метаболическое расстройство, порождающее в организме воспалительные процессы, которые способствуют дальнейшему нарушению механизмов гомеостаза – поддержания равновесия. Если эти процессы уже запущены и тонкая настройка взаимодействий мозга и тела оказалась сбита, вырваться из порочного круга становится гораздо тяжелее, как прекрасно знают по себе те, кто страдает избыточным весом.

В Америке наиболее подвержены хроническому стрессу на работе{32} (и больше всего страдают от ожирения) квалифицированные и среднеквалифицированные работники обоих полов, принадлежащие к среднему классу. Они усердно трудятся, чтобы обеспечить себе хоть какую-то финансовую стабильность, часто пренебрегая ради этого семьями и собственным здоровьем. Считается, что финансовый риск, которому подвержен среднестатистический американский работник, постоянно возрастает начиная с 1980-х гг. Колебания годового дохода становятся больше, минимальная заработная плата при расчете по неизменному курсу падает, точно так же как непрерывность работы в одном месте и количество людей, получающих медицинскую страховку от работодателя. В последние годы также растет социальное неравенство{33}, что также указывает на увеличение стресса и снижение гарантий, причем и от этого в наибольшей степени страдает все тот же средний класс. Начиная с 1980-х средний доход в США остается примерно на одном и том же уровне, однако разрыв между минимальными и максимальными значениями постоянно растет. По данным бюджетного управления конгресса США за 2011 г., доля национального богатства, которой владеет 1 % самых богатых граждан, с 1980 г. увеличилась более чем вдвое. Параллельно вырос уровень безработицы, особенно во время спада, наступившего после кризиса 2008 г. Таким образом, для многих представителей среднего класса конкуренция на рабочих местах усилилась, а финансовая стабильность, напротив, понизилась, что привело к повышению уровня метаболического стресса, который часто проявляется в тревожных состояниях и наборе веса.

Метаболический стресс усугубляет нехватка сна{34}. Судя по данным опросов, большинство американцев в рабочие дни спят на час или два меньше нормы и стараются наверстать упущенное в выходные, что лишь вносит дополнительный вклад в цикл воспалительных процессов и хронического стресса. В масштабных исследованиях, в одном из которых приняло участие более миллиона человек, была обнаружена высокая степень корреляции между недостаточной продолжительностью сна (менее семи часов) и увеличением индекса массы тела. Мы можем воспринимать сон лишь как перерыв в дневной деятельности, однако на самом деле он играет жизненно важную восстановительную роль: Шекспир поэтически описал ее как «сматывание нитей с клубка забот»[5]. Однако многие американцы, не понимая этого, считают короткий ночной сон неизбежным злом.

Это очень вредная практика. Лабораторные исследования доказывают, что недостаток сна усиливает провоцирующую воспаления цитокиновую реакцию организма{35} (точно так же, как потеря контроля и хронический стресс), в три раза увеличивая количество генетических посредников, инициирующих производство цитокинов. Недостаток всего лишь одного часа сна может оказывать существенное влияние на производство воспалительных цитокинов и гормональную регуляцию аппетита, что помогает объяснить, почему после нарушенного сна человек просыпается порой с ощущением голода и подступающей болезни. В одном из исследований, в котором участвовали молодые здоровые мужчины с нормальным весом, были обнаружены поразительные изменения метаболизма, связанные с уменьшением продолжительности сна. У здорового человека существует суточный ритм выделения гормонов, синхронизированный с циклами сна и бодрствования. Однако при недостатке сна наблюдалось нарушение этого ритма и резкое повышение уровня гормонов стресса, таких как кортизол, что позволяет предположить сбой настройки механизмов обратной связи между телом и головным мозгом. Также в ходе эксперимента было отмечено нарушение метаболизма сахаров. Уровень глюкозы в крови после теста на толерантность к глюкозе у молодых людей, испытывавших недостаток сна, падал на 40 % медленнее, чем у нормально отдохнувших; аналогичные изменения в норме наблюдаются с возрастом и на ранних стадиях развития диабета.

После описанного эксперимента та же группа ученых изучила суточные изменения уровня лептина и грелина (гормонов, контролирующих аппетит){36}, параллельно собирая сведения о субъективном ощущении голода и пищевых предпочтениях испытуемых. Мужчины, участвовавшие в этом эксперименте, в течение двух суток спали по четыре часа в день, а затем им разрешили проспать десять часов, чтобы сымитировать условия реальной рабочей недели. В период недостатка сна было выявлено 18 %-ное снижение уровня подавляющего аппетит лептина и 28 %-ное увеличение уровня стимулирующего аппетит грелина по сравнению с периодом восстановления. Интересно, что, по сообщениям самих участников эксперимента, их чувство голода при нехватке сна существенно увеличилось (показатель – 24 %), причем они отмечали, что их в наибольшей степени тянет к калорийной пище с высоким содержанием углеводов. Отсюда можно сделать вывод, что тяга к фастфуду при недосыпании (я сам ее испытывал во время ночных дежурств) имеет под собой вполне конкретные метаболические основания. Возможно, еще большее значение для понимания роли стресса, вызванного недосыпанием, в развитии ожирения имеет тот факт, что жизненно важный баланс между лептином и грелином у людей с хронической бессонницей оказывается устойчиво нарушенным.

Результаты таких исследований позволяют нам выделить второй момент, важный для понимания феномена ожирения. Мы должны заключить, что жизнь в созданной нами экономической среде, характерные черты которой – ориентация на потребление, постоянный стресс и недостаток времени, имеет целый каскад последствий для нашего здоровья. Ожирение – всего лишь наиболее очевидное из этих последствий. Если проанализировать все данные, описанные и проиллюстрированные мной выше, становится совершенно понятно, что причины американской эпидемии ожирения и связанные с ней нарушения здоровья следует воспринимать как единый комплекс, в котором тесно переплетены эволюционные, биологические и культурные факторы. С точки зрения общественного здравоохранения это момент чрезвычайной важности. Порожденные стрессом заболевания и нарушения функций организма – это реакция человеческой физиологии на опасные колебания гомеостаза, то есть телесной гармонии, необходимой для здоровой жизни. Таким образом, распространение ожирения среди американских граждан служит всем нам предупреждением. Многие проблемы, связанные со здоровьем, – следствие неправильного выбора,{37} который делает человек, и его дальнейшего неадекватного поведения. Так не надо ли пересмотреть нашу привязанность к экономическому росту, основанному на потреблении, и к работе, которая требует нашей вовлеченности в течение 24 часов в сутки семь дней в неделю?

Это представляется вполне логичным. Так почему же мы продолжаем быть жертвами такого саморазрушения? Мне кажется, ответ нужно искать в резком изменении культурной среды, которое пережило человечество. Встав под знамена прогресса, мы на протяжении нескольких поколений пренебрегали социальными нормами, способствующими экономической ответственности и самоконтролю, предпочитая мгновенное удовлетворение, которое дает нам потребительство. Эта зависимость разрушила правильные привычки и способность к объективному выбору. Но еще хуже то, что наша близорукость привела к подрыву тех социальных институтов, которые передавали необходимые навыки следующим поколениям. Если члены семьи собираются вместе разве что в машине, никогда не едят за одним столом и оба родителя работают вне дома, хватая пищу на ходу, жизнь такой семьи сложно назвать счастливой и правильной, и она уж точно не способствует развитию у детей способности к самоконтролю. В культуре избытка{38} материальных благ бесконтрольные траты являются нормой и едва ли не единственное, что людям приходится выбирать, – это какую именно вещь приобрести. Неудивительно, что в таких условиях возможность мгновенного удовлетворения потребностей быстро подавляет любые попытки самоограничения, будь то в питании, эмоциях или поступках.

Итак, если мы хотим процветать в порожденной нами новой культуре больших скоростей – культуре, которая опережает наши возможности по поддержанию биологического, экологического и экономического равновесия, – мы должны использовать свой рассудок не как раба, помогающего моментально осуществлять наши желания, а как творческую силу, совершенствующую общественные системы, так чтобы в их рамках наши духовные и рациональные стремления не шли во вред долговременной устойчивости. Значение этого будет все более расти с дальнейшим развитием технологий, предлагающих все новые и новые объекты привыкания – «электронные наркотики». Мы должны найти время, чтобы обдумать и понять, кто мы такие, потому что нам еще многое предстоит узнать о себе в ходе эксперимента по существованию в рамках общества потребления.

В идеале мы должны вернуться к знаменитой идее «Познай самого себя»{39} – не из интереса к абстрактному философствованию, а ради практического понимания нашей тяги ко всему новому. Это даст нам возможность делать более правильный выбор, как интуитивно, так и сознательно, оказавшись среди мириад возможностей и ловушек высокотехнологичной рыночной культуры, которая формирует нашу жизнь в настоящее время.

Америка и другие богатые англоязычные страны первыми столкнулись с нарастающим кризисом в сфере общественного здоровья, но сегодня мы в этом уже не одиноки. По мере либерализации рынка, развития системы общепита и изменения традиционных схем питания в развивающихся странах подобные проблемы распространяются все шире. В докладе Всемирной организации здравоохранения за 2000 г. ожирение названо глобальной проблемой{40}, последствия которой существенно затронут как экономику, так и здоровье граждан не только постиндустриальных государств, но и быстро развивающихся стран, в частности Китая и стран Ближнего Востока.

США и другие англоязычные страны, использующие потребительскую модель, столкнулись с новой поведенческой проблемой: чем лучше общество способно обеспечить удовлетворение сиюминутных потребностей, тем менее каждый его член становится способен к самоограничению. Мы сейчас испытываем на себе влияние фактически тех же обстоятельств, которые убили Генри. Наши потребительские аппетиты подпитываются именно изобилием, царящим в американском обществе, – мы производим больше, потребляем больше и выбрасываем больше, чем любая другая группа людей на планете. В Америке, а все чаще и в других уголках земного шара человек оказывается жертвой соблазнов, которые сам для себя создал.

* * *

В январе 2012 г. Центр по контролю заболеваний в Атланте опубликовал в Journal of the American Medical Association новые статистические данные, касающиеся ожирения в США. Они вызвали у многих прилив надежды. Согласно этому отчету, в котором актуальные данные, суммированные за двухлетний период (2009–2011 гг.), сравниваются с данными предыдущего десятилетия, кривая роста ожирения понемногу выравнивается{41}. Исследования, проведенные среди 6000 взрослых и 4000 детей, свидетельствуют о том, что, хотя мужчины за эти десять лет стали еще немного толще (их средний ИМТ возрос с 27,7 до 28,7), у женщин ситуация стабилизировалась (показатель остался неизменным – на уровне 28,5). Конечно, около 78 млн людей в США – примерно каждый третий взрослый американец – все еще страдают ожирением, тем не менее такое замедление роста – сравнительно хорошая новость, учитывая, что «толщина» нации уверенно росла на протяжении тридцати лет, причем в течение более чем десяти из них увеличение было экспоненциальным.

Эта статистика также позволяет предположить, что американцы постепенно перестают игнорировать свои проблемы. В 2008 г. Центр по контролю заболеваний оценил расходы, связанные с ожирением в Америке, в $147 млрд; в эту сумму вошло все, начиная от растущих счетов за бензин, потраченный на перевозку потяжелевших граждан, и заканчивая увеличившейся стоимостью медицинских услуг в и так уже слишком дорогой и перегруженной системе здравоохранения. Денежные расходы американцы принимают во внимание в первую очередь, поэтому все большее количество людей осознает, что, каким бы ни был их собственный вес, как нация мы больше не можем позволять себе поддаваться соблазнам огромных порций и лозунгов «все, что вы можете съесть».

Среди возможных средств борьбы{42} предлагаются как идущие сверху законодательные запреты, так и методики типа «помоги себе сам», обращенные к отдельным гражданам. Первая леди Мишель Обама продвигает свою программу школьных обедов (закон «О здоровых и сытых детях» 2010 г.) и выращивает овощи на лужайке перед Белым домом; Майкл Блумберг в бытность мэром Нью-Йорка совершил смелый жест, предложив запретить в общественных местах продажу сладких газированных напитков в таре большого объема; движение за запрет автоматов с газированной водой в школах распространилось уже по всей стране. Предприятия фастфуда теперь должны предоставлять информацию о калорийности своих блюд и напитков – благодаря этому среднее количество калорий, потребляемых посетителем сети Starbucks, снизилось на 25 %, что дает надежду на хоть какой-то сдвиг в сфере самоконтроля граждан, пусть даже в отношении кофе с булочками.

На другом конце шкалы – соединение новых технологий с самосовершенствованием: все большую популярность приобретают приложения для смартфонов, контролирующие ваши показатели здоровья{43}. Одна из таких программ, разработанная в Сан-Франциско, позволяет отслеживать параметры аппетита, физической нагрузки, продолжительность сна и объем выпиваемых напитков с целью дальнейшего использования этих данных для самооценки и планирования будущего поведения. Сбор сведений для анализа того, в какой степени увеличивается эффективность принимаемых решений, – стандартная корпоративная практика на протяжении уже многих лет, но электронный анализ собственного поведения – нечто совсем другое. Помимо мониторинга конкретных поступков в свете долгосрочных целей, такие приложения берут на себя функцию технологической замены тех способностей, которыми мы обладали когда-то или не обладали вообще, например контроля головного мозга над аппетитом или потреблением алкоголя. В данном случае технологии, изначально созданные для облегчения и расширения человеческих коммуникаций, превратились в своего рода умственный протез.

Однако, если принимать во внимание масштабы проблемы, американцам, уже страдающим ожирением, подобные усилия помогают не намного больше, чем лейкопластырь. Жестокая реальность состоит в том, что, по всей видимости, этим людям грозят серьезные проблемы со здоровьем в старшем возрасте и даже уменьшение продолжительности жизни. Если мы хотим справиться с этой эпидемией, нам нужно сосредоточиться на детях и юношестве. А распространенность ожирения среди юных американцев продолжает расти, особенно среди мальчиков в возрасте до 19 лет: с 2000 по 2010 г. она увеличилась с 14 до 18,6 %. Для девочек же статистика дает более умеренные показатели: у них распространенность ожирения за десять лет выросла с 13,8 до 15 %.

К несчастью, меры, направленные на оздоровление питания подрастающего поколения{44} ради предотвращения диабета и других заболеваний в старшем возрасте, пока не дают существенных результатов, и не только в Америке. В школах двенадцати бедных районов штата Новый Южный Уэльс в Австралии была внедрена тщательно разработанная программа питания и добровольных занятий физкультурой для девочек в возрасте 12–14 лет, однако анализ результатов ее осуществления в течение года не выявил никаких изменений к лучшему. Перед началом реализации программы около 40 % детей находились на грани ожирения, а их средний вес составлял примерно 60 кг. Однако всего лишь 25 % девочек из задействованных в проекте школ согласились посещать занятия физкультурой, и только каждая десятая приняла участие в домашних программах здорового питания или физической активности. К концу года, что, вероятно, вас не удивляет, набор веса в экспериментальной группе практически ничем не отличался от контрольных показателей, и средний уровень распространенности ожирения по школам в целом был равен 33 %.

Из подобных исследований мы можем извлечь болезненные, но ценные уроки. Во-первых, изменить устоявшееся пищевое поведение нелегко, потому что, как я объясню в следующей главе, мы рабы своих привычек{45}: во взрослой жизни мы сохраняем пищевые предпочтения, выбирая еду, которая нравилась нам в детстве, будь она здоровая или нет. Это, конечно же, давно известно дельцам индустрии питания. Комплекты типа «Хэппи Мил» в сети McDonald's служат для закрепления таких предпочтений: детей кормят именно теми вкусными блюдами, которых им хочется, но которые им совершенно не нужны. Подобная программа существует и в сети Burger King, где вместе с гамбургером ребенок получает картонную корону. Эти и другие предприятия обращаются к детским умам и желудкам, потому что такая коммерческая стратегия беспроигрышна. Сейчас, когда общественная озабоченность здоровьем растет, начинают звучать голоса, призывающие запретить рекламу вредных для детей продуктов, однако инициативы такого рода сталкиваются с мощным противодействием со стороны представителей отрасли, особенно тех, кто сам вырос на фастфуде.

В 2010 г. в округе Лос-Анджелес, где каждый день подается 650 000 школьных обедов, случился бунт учащихся, не согласных с заменой традиционного школьного фастфуда здоровыми блюдами, такими как джамбалайя, овощное карри, чечевица и бурый рис. Протест охватил 13 % учеников, тысячи детей и подростков отказались от школьных обедов, а подпольный рынок чипсов, конфет и бургеров расцвел пышным цветом. Это еще раз подтверждает, что изменить стандарты питания в рамках культуры, выработавшей у людей привычку, если не привыкание, к фастфуду, трудно, особенно для семей из бедных районов, где мало магазинов со здоровой пищей, а преобладают готовые блюда и полуфабрикаты.

Наши пищевые привычки к юности оказываются уже полностью устоявшимися, поэтому следующий урок состоит в том, что начинать формировать предпочтения нужно как можно раньше{46}. Венди Слассер, педиатр из детской больницы Mattel в Лос-Анджелесе, разработала образовательную программу для родителей, основой которой стало поощрение разнообразия питания, физической активности и обмена опытом. В течение семи недель молодые матери латиноамериканского происхождения с низким доходом, которые имели страдающих ожирением детей в возрасте от двух до четырех лет, собирались в клинике для интерактивных занятий: они учились друг у друга, а затем применяли полученные знания дома. В отличие от австралийской программы этот проект оказался на удивление успешным: средний вес детей в этой группе снизился на 9 %, в то время как в контрольной группе, где матери не получали соответствующих консультаций, число детей, страдающих избыточным весом и ожирением, за это же время возросло на 16 %. Особое внимание к здоровому питанию маленьких детей, по всей видимости, уже дает свои плоды. Несмотря на то что распространенность ожирения в США в целом остается высокой, Центр по контролю заболеваний в Атланте в 2014 г. сообщил о 43 %-ном снижении уровня ожирения среди детей в возрасте от двух до пяти лет – это первое подобное снижение показателей в какой-либо группе за десять лет!

Эксперимент, проведенный в больнице Mattel, демонстрирует одну очевидную вещь, о которой, впрочем, мы склонны легко забывать: развитие каждого человека как уникальной личности во многом определяется привычками, формирующимися семьей, культурой, образованием, рынком, СМИ, иллюзиями и т. д. Однако не столь очевидно то, что многие из социальных привычек мы перенимаем на интуитивном уровне – вне поля зрения радара нашего сознания – и что контакты за пределами семьи также оказывают значительное влияние на формирование нашего поведения. Тем не менее существует множество доказательств того, что, к примеру, ожирение распространяется среди друзей{47} почти так же, как заразные простудные заболевания.

Наиболее интересное исследование этого феномена было проведено в Фрамингеме (штат Массачусетс), где ученые свыше 50 лет наблюдали за группой семей, которая сегодня превратилась в своего рода социальную сеть из более чем 12 000 человек. Проект начали реализовывать в 1948 г., в нем тогда участвовали 5000 человек, и изначально целью было отслеживание истории сердечно-сосудистых заболеваний; в 1971 г. в проект включили первое поколение потомков, в 2002-м – второе, что сделало его наиболее обширным долговременным исследованием состояния здоровья в США.

Помимо данных о поведенческих и физических параметрах, включая индекс массы тела, во фрамингемском исследовании на протяжении более чем 30 лет собиралась детальная информация о социальных взаимоотношениях между соседями, друзьями и родственниками. В 2007 г. Николас Кристакис из Гарварда и Джеймс Фаулер из Калифорнийского университета в Сан-Диего, использовав этот уникальный объем данных, провели анализ распространения ожирения во Фрамингеме с 1971 по 2003 г. Эти временные рамки очень важны, потому что практически точно соответствуют периоду нарастания эпидемии ожирения в Америке. Анализ в очередной раз подтвердил, что наше окружение сильно влияет на риск развития ожирения: мы перенимаем наши привычки от тех, кому доверяем.

В начале исследования в этой тесно переплетенной социальной сети, состоящей из 12 067 человек, легко выявлялись кластеры людей, страдающих ожирением. За последующие три десятка лет распространенность ожирения в выборке увеличилась, так же как и по стране в целом. Удивительно то, что этот рост не был распределен случайно, а зависел от социальных связей между людьми. Среди факторов прогнозирования ожирения социальные связи, особенно между близкими друзьями, оказались гораздо более значимыми, чем географическая удаленность и даже кровное родство. Если кто-то из близких друзей человека страдает от ожирения, шансы на то, что у него самого разовьется эта болезнь, увеличиваются на 57 %. У взрослых братьев и сестер этот показатель составляет 40 %, а у супругов – 37 %. Это воздействие сохраняется вне зависимости от того, живут ли друзья или дети из одной семьи рядом или в разных городах. И напротив, среди живущих по соседству семей, между которыми отсутствует тесное общение, такого эффекта не наблюдается.

Итак, мы можем заключить, что ожирение передается в дружеской среде подобно инфекционному заболеванию. И действительно, как показал последующий анализ, проведенный Николасом Кристакисом и его коллегами с использованием модели распространения инфекционных заболеваний, распространение ожирения через сеть социальных связей стало важным фактором в развитии эпидемии. В 1971 г. лишь 14 % участников фрамингемского исследования страдали ожирением, но затем этот показатель стал увеличиваться примерно теми же темпами, что и в американском обществе в целом. «Исходя из нашего анализа, можно сказать, что люди с 1971 г. достигли больших "успехов" в наборе веса, но не добились никаких результатов в борьбе с ним», – заключает ведущая исследовательница Элисон Хилл. Вероятность развития ожирения для взрослого американца в течение года составляет 2 %, и этот показатель за последние годы вырос. Если среди его близких друзей есть страдающий ожирением, вероятность возрастает на 0,5 %. Таким образом, наличие четырех друзей с ожирением увеличивает шансы человека на развитие у него ожирения вдвое. Основными факторами набора веса в сегодняшней Америке остаются высокий уровень стресса, короткий сон, доступность вредного фастфуда и низкий уровень физической активности, но жизнь в среде, где приверженность вредным привычкам широко распространена, также увеличивает риск ожирения. Учитывая, что две трети населения Америки уже имеет избыточный вес, подобная «субкультура» встречается повсеместно. В наших привычках мы подсознательно повторяем поведение людей, которые нам небезразличны.

В США, где изобилие пищи нас окружает повсеместно, переедание и набор веса также управляются малозаметными стимулами среды. Брайан Уонсинк{48}, профессор Корнеллского университета, специализирующийся на изучении потребительского поведения, продемонстрировал, как множество факторов мощно влияют на формирование и поддержание наших пищевых привычек и на то, сколько пищи мы потребляем каждый день. В своей книге «Бездумная еда» (Mindless Eating) профессор Уонсинк на основании ряда экспериментов, проведенных как в его лаборатории, так и в домах, ресторанах, кинотеатрах – в общем, везде, где люди едят, – показал, что аппетит и потребление могут сильно зависеть не только «от семьи и друзей, но и от упаковок и тарелок, названий и цифр, наклеек и освещения, расцветок и свечей, форм и запахов, отвлекающих факторов и расстояний, кухонных шкафов и коробок». На первый взгляд совершенно посторонние факторы – например, где мы храним еду, насколько она доступна или как она подается, – могут служить рефлекторным пусковым механизмом наших привычек и оказывать значительное влияние на то, что и когда мы едим. И действительно, я замечал подобные особенности и в моих собственных предпочтениях: чашечка утреннего кофе запускает у меня сильное желание поесть пончиков, а делая тосты с яйцами, я с детства не могу обойтись без дрожжевой пасты.

* * *

Многое из того, что мы делаем каждый день, обусловлено тем, что мы делали раньше. То, что мы называем привычками, – это устойчивые повторяющиеся поведенческие схемы, находящиеся преимущественно вне контроля нашего сознания. Исследования профессора Уонсинка, фрамингемский анализ дружеских связей и даже мои самонаблюдения, связанные с пончиками и дрожжевой пастой, дают нам наглядные примеры работы мозгового механизма привычек. Как я уже говорил во введении, привычки жизненно необходимы нам для того, чтобы конструктивно и эффективно справляться с повседневной деятельностью. Но они также могут нести большую эмоциональную нагрузку и быть неадекватными, особенно если подкрепляют краткосрочные инстинктивные стремления. Бич ожирения и наша реакция на новые возможности и материальное изобилие рыночного общества служат иллюстрациями к этому. Эмоциональной реакцией в данном случае оказывается не удовольствие или удовлетворение, а парадоксальное сверхпотребление, иллюзия, что чем больше мы имеем, тем лучше.

Все это напоминает мне классический роман Сервантеса «Дон Кихот Ламанчский», написанный во времена, когда Испанское государство оказалось на грани экономического хаоса. Покинув свою деревню, Дон Кихот пытался найти лучший мир, существовавший в его воображении (точно так же, как сегодня многие гонятся за американской мечтой), путая постоялые дворы с замками, стада овец – с армиями, а мельницы – с грозными великанами. У Сервантеса задачу возвращения героя с небес на землю выполняет его верный оруженосец Санчо Панса, который символизирует голос рассудка; это твердый реалист, понимающий мир во всей его повседневной сложности.

Мне кажется, книга Сервантеса еще многому способна нас научить. Если нам нужно переосмыслить американскую мечту для поддержания подлинного прогресса человечества, так чтобы благополучие живых существ – как нашего вида, так и других, с которыми мы делим планету, – улучшалось, а не подрывалось, каждый из нас должен понять и признать здравый смысл своего внутреннего Санчо. История, рассказанная Сервантесом, напоминает нам о том, что многие сигналы, формирующие наше поведение и придающие ему смысл, коренятся в культурных нормах и системах верований, окружающих нас, а также в интуитивных привычках разума, которые, в свою очередь, формируют и поддерживают наши верования и традиции. И вероятно, еще более важный урок, который можно извлечь из романа Сервантеса (так же как и из истории фазана Генри), такой: если мы хотим лучше подстраивать свое поведение под возможности и опасности, порожденные эпохой изобилия, мы должны разобраться в механизмах интуиции и привычек. Как наш мозг реагирует на мир, который нас окружает? Откуда берется наша ненасытность? Действительно ли то, что мы считаем сознательным выбором, нередко оказывается на самом деле бессознательной реакцией мозга, управляемой инстинктами, воображением и особенностями человека как общественного животного? Так ли часто мы совершаем сознательные поступки, как нам хотелось бы думать? Вот к этим вопросам мы и перейдем.

Глава 2

Привычки и интуиция: настройка мозга

Наш разум скорее проницателен, нежели последователен, и охватывает больше, чем в силах постичь[6].

Люк де Клапье, маркиз де Вовенарг{49}. Размышления и максимы (1746)

Следите за своими привычками, ибо они могут стать вашим характером. Следите за своим характером, ибо он может стать вашей судьбой.

Эби Морган{50}. Железная леди (2011)

Сегодня в нейрофизиологии наступила эпоха чудес. За время моей профессиональной карьеры, в течение тридцати с небольшим лет, мы узнали о мозге больше, чем за всю предшествующую историю человечества. Этот удивительно сложный орган – приемо-передаточное устройство, обеспечивающее взаимодействие между организмом и средой, – обладает внутренним балансом, гибкостью и исключительными возможностями для адаптации. Например, нам известно, что в головном мозге более сотни миллиардов нервных клеток – число, соперничающее с числом звезд в нашей Галактике, и каждая из этих клеток связана с соседними тысячами синаптических соединений – порталов химической коммуникации. Мы узнаем все больше об устройстве различных функциональных центров мозга, о сфере их ответственности, о том, как они выполняют свои обязанности, и об их эволюции.

Мы узнали о том, что человеческий мозг, как и мозг других млекопитающих, по сути объединяет в себе три мозга и обладает биологическими особенностями, сформировавшимися в ходе его уникального эволюционного развития{51}. Наш мозг, построенный на основе примитивного мозга рептилий (сходного с мозгом современных ящериц и не сильно отличающегося от мозга Генри, безрассудного фазана, о котором я рассказывал выше), – продукт эволюции приматов, получивший свои исключительные способности в результате развития коры больших полушарий. У человека эти полушария представляют собой структуру размером с небольшую дыню, разделенную на две зеркальные половинки, которые вместе составляют примерно 80 % всей массы головного мозга. Фронтальные области коры{52} – те самые части мозга, которые ответственны за принятие решений и действия, – развиты у человека очень сильно, что обеспечивает нам интеллект и сложное социальное поведение, отличающие нас от других видов.

На ранних стадиях эволюции, миллионы лет назад, произошло разделение основных структур древнего мозга, так что гиппокамп, место формирования воспоминаний, сдвинулся к центру, а миндалина, страж наших эмоций, – наоборот, к внешним границам мозга. Позже, из-за дальнейшего роста и мощного развития человеческого переднего мозга, эти две структуры, миндалина и гиппокамп, снова сошлись, сформировав вместе с другими элементами рептильного ядра лимбическую систему, которая контролирует физиологические процессы, происходящие в организме, и обеспечивает наше эмоциональное восприятие.

Ученые провели картирование скоростных автострад мозга (в первую очередь дофаминовых, серотониновых и норадреналиновых путей), которые поддерживают связи между жизненными центрами этой несколько хаотичной структуры. Также нам теперь многое известно о физических и химических процессах, обеспечивающих поток информации в нейронных сетях мозга. Мы уже начали разбираться в том, как память – способность, позволяющая человеку переживать свое прошлое и представлять будущее, – зависит от прочности связей, которые возникают между нейронами головного мозга в результате постоянного взаимодействия с внешним миром. А то, что наше сознание, мышление и действия порождены активностью головного мозга, сегодня известно каждому школьнику.

Главной задачей живого мозга является постоянная обработка информации: это орган, в котором калейдоскопический поток стимулов из окружающего мира целенаправленно объединяется с инстинктами и информацией о состоянии организма, обеспечивая действия, необходимые для выживания. Таким образом, если мы хотим до конца разобраться в таинстве мышления и в том, как мозг настраивается на адаптацию, нам необходимо установить взаимоотношения между его различными отделами. Как передается информация от клетки к клетке, какие центры и передаточные пути существуют в мозге? Как этот постоянный поток информации поддерживает равновесие жизни и формирует нашу личность? Кроме того, принимая во внимание, что человек является общественным животным, мы должны выйти за пределы биологии отдельного органа и поведения отдельного человека и спросить: как между людьми происходит информационный обмен, создающий сложную социальную сеть, которую мы называем человеческой культурой?

На каждого из нас действуют мощные культурные силы. Социальные нормы – общепринятые правила, основанные на привязанностях, обучении, общем опыте и намерениях, – участвуют в развитии нашего мозга в детстве и продолжают влиять на формирование характера на протяжении всей жизни. На первый взгляд такие общепринятые практики (например, ритуалы, связанные с рождением, браком, товарообменом) могут показаться уникальными для каждой культуры, но при ближайшем рассмотрении выясняется, что они имеют похожую форму в разных этнических и социальных группах. Исходя из этого, можно предположить, что в формировании нашего социального поведения участвуют появившиеся в ходе эволюции стандартные, общие для человеческого вида физиологические механизмы, подобные тем, которые обуславливают обучение ребенка речевой деятельности.

Кстати, следует отметить, что современные знания о таких физиологических механизмах и функционировании мозга на клеточном уровне основаны на редукционном анализе – важнейшем элементе научного исследования, который подразумевает разделение целого на составные части. Современная нейрофизиология в значительной мере полагается на этот метод, потому что он доказал свою эффективность в понимании молекулярных механизмов нейронного функционирования. В этом нам очень поспособствовали новые технологии. Без компьютерной революции, давшей ранее недоступные возможности в обработке информации, мы, к примеру, не разобрались бы в наборе генетических инструкций, на основании которых функционирует мозг. У нас было бы лишь примитивное представление о динамике клеточного метаболизма, и составить более или менее реальное представление о живом мозге мы бы просто не смогли.

Наше поведение – это постоянно совершаемый выбор тех или иных действий, и определяется оно слиянием нашей эволюционной биологии, личного опыта и приобретенных во взаимодействии с культурной средой привычек, в формировании которых одну из главных ролей играют рыночные отношения. Каждый из нас находит себя именно в этом сплетении и столкновении внешнего и внутреннего миров. Пытаясь отыскать свой путь в этой комплексной среде, мы считаем, что всегда делаем выбор сознательно и способны контролировать свое поведение либо намеренно, либо адаптируясь к изменяющимся обстоятельствам. Иначе говоря, мы гордимся осознанием себя как личности, своих привязанностей и склонностей, достижений и ответственности.

Только человеку свойственно сознательно связывать воедино все фрагменты знаний о самом себе, составляя из них имеющую смысл жизненную историю, согласно которой мы определяем, кто мы есть: любящая мать, плохой игрок в теннис, бывший алкоголик, вставший на правильный путь, и т. д. Несложно понять, что мы способны ответить на любые вопросы о себе, окружающем мире и своем месте в нем, обращаясь именно к этим личным историям. Каждый день мы используем такое рефлексивное, подкрепленное предыдущим опытом самосознание для выражения мнений и общения с другими людьми в сложной сети социальных взаимоотношений. Это наш разум в действии, проявление активности систем мозга, которые определяют нашу личность и, что более ценно с практической точки зрения, помогают нам, к примеру, вспомнить нужный номер телефона или найти нужную дорогу в городе.

Однако, как я объясню далее в этой главе, посвященной самонастройке мыслительных привычек, способность вспомнить детали своей биографии или сознательно решить ту или иную проблему – это только наиболее очевидные из механизмов, которые помогают нам жить в этом мире и находить наиболее безопасные и результативные способы взаимодействия с ним. Но, хотя нам кажется, что в нашей повседневной жизни мы обычно полагаемся на сознательный опыт и мнение, научные исследования говорят о том, что на самом деле огромную роль в нашем поведении играет система рефлекторного восприятия и ответных реакций нашего мозга. Эта рефлекторная система, действующая преимущественно на досознательном и бессознательном уровне, жизненно необходима для эффективного повседневного существования. И именно она с помощью приобретенных привычек незаметно, но очень мощно воздействует на наши верования, восприятие чужих мотивов, следование моральным правилам и принимаемые решения. Иногда это идет нам на пользу, иногда – нет. Если хотите, можете воспринимать это как нейронный мозговой механизм повседневной социальной активности, базовую операционную систему, которая необходима не только для создания личной истории каждого, но и для формирования и поддержания инфраструктуры, скрепляющей человеческое общество путем межличностных отношений. Эту досознательную систему рефлекторного самовосприятия принято называть интуицией.

* * *

Конечно, идея о том, что нашим разумом управляют досознательные или бессознательные силы, не нова. Зигмунду Фрейду{53} более, чем кому-либо другому в недавнем прошлом, удалось, благодаря использованию психоанализа и доступному языку его работ, привлечь общественное внимание к роли бессознательного в формировании нашего взгляда на мир. Эти первые подвижки в направлении исследования бессознательной деятельности человеческого мозга произошли на фоне бурлящей интеллектуальной жизни Вены начала XX в. Как писал в своей книге «Время прозрений» (Age of Insight) нобелевский лауреат Эрик Кандель, движение в направлении познания себя, захватившее как художников, так и ученых, отчасти было реакцией на представления великих умов эпохи Просвещения о разуме как единственной движущей силе прогресса.

В индустриальном обществе XIX в. в качестве средств совершенствования человека превыше всего ценились дисциплина, экономия, организованность и вера в Бога, а эмоции и инстинкты Викторианская эпоха называла низменными и аморальными. Революционные работы Фрейда пролили свет на то, что он считал психическими последствиями жизни в обществе, подавляющем человеческие инстинкты, в особенности сексуальное желание. С этим вполне согласуется тот факт, что, когда в Париже в 1913 г. состоялась премьера «Весны священной» Игоря Стравинского в эротической постановке Нижинского, среди публики это вызвало настоящий скандал. Таким образом, Фрейд, пытаясь через психоанализ разработать более сложную теорию разума, был первым, кто сказал о том, что наше поведение определяется не только сознанием и способностью к разумным умозаключениям, но и культурными и социальными факторами, а также нашими страстями.

Однако в изучении анатомии живого мозга и выяснении динамики нейронных коммуникаций, которая может быть основой его сознательной и бессознательной деятельности, возможности психоанализа все же ограничены. Хотя электрическая активность мозга впервые была установлена в экспериментах на животных в конце XIX в., лишь с появлением современных технологий сканирования{54} стало возможным рассмотреть его работу в реальном времени. Первым из таких методов стала электроэнцефалография (ЭЭГ), которая позволяет измерять спонтанные электрические импульсы в мозге через подсоединенные к коже головы электроды. Несмотря на свою простоту, эта технология выдержала испытание временем. В начале моей карьеры, работая в Лондоне, я познакомился с использованием электродов особого типа для диагностики сложных эпилептических припадков у детей – техникой, которая с тех пор изменилась очень мало и продолжает успешно применяться.

Затем, в 1970-х, появилась рентгеновская компьютерная томография (КТ), с помощью которой стало возможно наблюдать структуры мозга, не прибегая к хирургическому вмешательству. Однако истинным прорывом стала позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ), при которой с помощью введения в кровь пациента короткоживущего радиоактивного изотопа можно наблюдать за изменением кровотока в разных отделах мозга. Благодаря тому что интенсивность кровообращения очень тесно связана с нейронной активностью, этот метод позволяет устанавливать в реальном времени, какие анатомические структуры мозга активизируются при выполнении тех или иных задач.

В течение нескольких лет после этого была разработана методология магнитно-резонансной томографии (МРТ). Она позволяет проводить исследования, не подвергая человека потенциальной опасности ионизирующего излучения, с которой связано применение ПЭТ. Технология МРТ основана на физическом явлении ядерного магнитного резонанса: в мощном магнитном поле атомы ведут себя словно крошечные стрелки компаса, и путем точных манипуляций с магнитом их можно выстраивать в линию, благодаря чему получается детальная анатомическая картина. В 1990-х гг. эта технология была усовершенствована, что позволило, опять же с помощью измерений интенсивности потока крови, наблюдать за функциональной динамикой активности живого мозга.

Получение изображений с помощью функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ) можно сравнить с ночным полетом над городом: различная активность в его районах отражается в интенсивности видимых сверху световых пятен, между которыми протягиваются яркие полосы автомагистралей. Вы можете сказать, что такая картинка будет слишком грубой, и это действительно так; однако фМРТ впервые дала нам возможность картировать мозг (подобно первым картографам, наносившим на бумагу контуры континентов) и обнаруживать корреляции его активности с физиологическими функциями. Теперь мы буквально можем получать изображения интерактивных процессов мышления. В объективном исследовании загадки, занимавшей умы Фрейда и его венских коллег, – определении динамических отношений между мозгом, культурным опытом и сознательной и бессознательной сторонами человеческой личности – наступила новая эра.

* * *

Мэтт Либерман, профессор психологии и мой коллега по Калифорнийскому университету в Лос-Анджелесе, находится на переднем крае новых исследований, посвященных нашему самовосприятию. Мэтт, еще во времена учебы в Гарварде в начале 1990-х заинтересовавшийся проблемой социального поведения, стал пионером социальной когнитивной нейробиологии{55}. Эта новая дисциплина объединяет технологические возможности получения изображений мозга с проверенными экспериментальными методами когнитивной нейропсихологии с целью изучения нейронных основ сложного социального поведения.

Лаборатория социальной когнитивной нейробиологии находится во Франц-холле. Это комплекс зданий, занимаемый знаменитым отделением психологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Если вы пойдете в северную часть университетского городка, мимо плотной застройки, где располагается медицинский центр (там я и работаю), и пересечете Научный дворик, то увидите классический портик, обрамленный искривленными оливковыми деревьями и затененный гигантскими эвкалиптом и сосной. Это первое из строений Франц-холла. Все вместе они являются архитектурным отражением истории роста самого университета, от изъеденных временем кирпичных фасадов, свидетельствующих о былом романе с академиями Северной Италии, до массивного куба из бетона и зеркального стекла – постройки 1960-х, которая в тот вечер, когда я направлялся к Мэтту Либерману, расплескивала озера отраженного солнечного света на лежащие внизу сады.

Угловой кабинет Мэтта разместился на шестом этаже этого куба, и прямо к его окнам тянутся верхние ветви сосны. Когда я пришел, Мэтт был занят работой над своей новой книгой. «Она о том, как наш мозг обрел свою социальную сеть», – усмехнулся он, вставая из кресла. Мэтт – очень простой и приятный в общении человек с мужественной челюстью и коротко остриженными темными волосами, уже тронутыми сединой. Кабинет отражает его натуру. Кругом книги – не только на полках, но и стопками прямо на полу. Спектр названий очень широк – от тех, что можно ожидать увидеть в рабочем кабинете психолога, до менее привычных: социология, когнитивная нейробиология, физиология, анатомия, религия, теория эволюции – все вперемешку. Популярные имена философов, Фромм, Сартр, Ницше – много Ницше. На противоположной стене, над широким монитором со снимками МРТ и страницами из книги висит большая репродукция «Голконды» Магритта. Знакомая картина – городские фасады, на фоне которых идет дождь из мужчин в котелках, – кажется здесь удивительно на своем месте.

Заинтригованный, я спросил Мэтта, откуда у него такие разносторонние социальные и философские интересы. «Книги по философии я получил в наследство от моего отца, – начал Мэтт. – В молодости он хотел защитить докторскую диссертацию по философии, но поменял свои планы, когда начали появляться дети. В 70-х гг. молодому доктору философии трудно было бы найти работу, так что Либерман-старший переквалифицировался в юристы. Но у него остались книги, и, пока я рос, я читал все, что мне попадалось. Это была моя первая настоящая любовь в мире идей».

Интерес к когнитивной социологии пришел позже. Мэтт тогда учился в Ратгерском университете, и на него серьезно повлиял Брюс Уилшир, профессор, познакомивший его с Ницше, немецкой философией XIX в. и работами Уильяма Джеймса. Для Уилшира ключом к изучению общественного поведения было понимание субъективного опыта. Затем, поступив в аспирантуру в Гарварде, Мэтт открыл для себя мозговое картирование и начал работать под руководством знаменитого психолога Дэниела Гилберта{56}, чья книга «Спотыкаясь о счастье»[7] (Stumbling On Happiness) привлекла широкое внимание к теме влияния общества на сознание. «Я попался, – объясняет Мэтт. – Большую часть своей сознательной жизни мы проводим, пытаясь найти свой путь в социуме, и мне очень хотелось узнать больше о том, как эти процессы кодируются в человеческом мозге».

Я впервые обратил внимание на исследования Мэтта Либермана, прочитав одну из первых его научных работ{57} «Интуиция. Подход с точки зрения социальной когнитивной неврологии» (Intuition: A Social Cognitive Neuroscience Approach). В ней он высказывает предположение о том, что интуитивное мышление – это не мистика, как считают многие, а стратегия обработки информации мозгом, мыслительная привычка, которая основывается на так называемом скрытом обучении. В психологии этим понятием обозначается обучение, происходящее непреднамеренно, – такой способ получения информации об окружающем мире, при котором мы неосознанно усваиваем некие факты и подсказки об отношениях и силах, в нем действующих. Например, человек, оказавшись в чужой стране, перенимает слова, жесты и обычаи местных жителей, не задумываясь об этом. Другой пример: мы перемещаемся по знакомому городу, прекрасно понимая, в каком направлении нужно двигаться, и не прикладываем при этом никаких сознательных усилий. Так же объясняются неожиданные приливы оптимизма и радости, для которых вроде бы нет никаких внешних причин, и, наоборот, знакомое каждому чувство, порой возникающее при разговоре с кем-то: мы ощущаем, что что-то не так, хотя не можем это внятно истолковать. Стоит отметить интересный момент: мы часто допускаем, что такие рефлекторные реакции – «нутром чую» – могут быть важнее для принятия решений, чем сознательные попытки анализа ситуации.

Совершенно очевидно, что наш мозг может запускать привычные двигательные реакции{58}, не привлекая сознание к обдумыванию деталей. Так почему же что-то аналогичное не может происходить в области мышления? Почему какие-то мыслительные процессы не могут запускаться так же, то есть автоматически? Нас ведь не удивляет то, что многие моторные навыки и ряд когнитивных способностей – ловля мяча, катание на лыжах или велосипеде, чтение и письмо – со временем и практикой становятся автоматическими. Например, наблюдая за малышом, играющим в кроватке, легко можно заметить, что человек появляется на свет с врожденной способностью – «инстинктивным» стремлением тянуться к предметам и хватать их. Позднее, после многих часов практики, такие запрограммированные природой стремления трансформируются в эффективное «привычное» поведение – рефлекторные, прошедшие настройку навыки, которые дают нам возможность наслаждаться разнообразными играми с мячом.

Итак, Мэтт Либерман задумался, не может ли интуиция – рефлекторные знания, основанные на скрыто усвоенных социальных привычках мышления, – развиваться и действовать в принципе так же, как и моторные навыки (хотя, конечно же, интуиция более тонка и индивидуальна, чем, к примеру, умение ловить мяч). И если это действительно так, то на каких нейронных процессах основаны такие рефлекторные навыки{59}? Мэтт предположил, что если интуитивные знания действительно основаны на привычках, то базальные ганглии – скопление нейронных узлов в глубине нашего мозга, которые координируют двигательные программы, позволяющие нам ездить на велосипеде или ловить мяч, – вероятно, будут участвовать в приобретении и поддержании социальных отношений, например в том, что мы предпочитаем общение с определенными людьми или точно знаем, как нам больше всего нравится проводить время.

Однако теории остаются лишь предположениями, пока не будут доказаны, поэтому позже, в Калифорнийском университете, Мэтт провел серию экспериментов для проверки того, задействованы ли в рефлексивном, сознательном поведении с одной стороны и рефлекторном, основанном на интуиции или подсознании, – с другой различные структуры мозга. Эти эксперименты были весьма оригинальными. В одном из них Мэтт набрал две группы опытных профессионалов – футболистов и актеров импровизационного жанра (в конце концов, дело ведь происходило в Лос-Анджелесе!) и сравнил их друг с другом на основании того, каким способом они приобретали знания в этих двух областях, одной знакомой, а другой незнакомой для них. Мэтт рассуждал примерно так: у профессиональных футболистов должен быть иной жизненный опыт, более детальные неосознанные представления об игре в футбол, чем у профессиональных актеров, и наоборот.

В частности, Мэтт предположил, что люди, близко знакомые со всеми нюансами актерской профессии, должны быть способны рефлекторно (интуитивно) реагировать на предположения, относящиеся к их роду занятий (например, должен ли актер быть творческой, тонко чувствующей, сообразительной и т. д. личностью?); в то же время людям, далеким от актерской деятельности (в эксперименте это были футболисты), необходимо сознательно обдумать предложенные утверждения, прежде чем согласиться или не согласиться с ними. И конечно же, применительно к утверждениям о футболе результат в этих двух группах должен быть обратным. А если нейронные структуры, ответственные за интуитивную и сознательную обработку, действительно различаются, это должно отражаться в различиях кровотока, видимых на томографе.

В камере аппарата МРТ довольно шумно, поэтому участники через очки, подсоединенные к компьютеру, читали высказывания об их профессиональных областях вперемежку с нейтральными предложениями и отвечали, нажимая на одну из двух кнопок. Результаты эксперимента показали, что знания действительно поддерживаются двумя различными системами головного мозга. Хотя скорость, с которой здоровые молодые участники отвечали на два набора вопросов, отличалась незначительно, данные томографа четко выявляют функционирование двух различных, хотя и частично перекрывающихся нейронных систем.

Когда участник эксперимента выражает некое суждение о предмете, который ему близко знаком, он использует интуитивные, или рефлекторные, знания. Для их извлечения практически не требуется сознательных усилий. У испытуемого активируется сеть мозговых центров, в которую входят ядра двух древнейших структур, миндалины, стража наших эмоций, и базальных ганглиев, «гнезда привычек», но, кроме того, новый отдел мозга, называемый вентромедиальной префронтальной корой. Такое сочетание обеспечивает способность быстрого извлечения знаний, полученных скрытым образом. Параллельно с этими процессами активируется латеральная префронтальная кора (часть высокоспециализированной «высшей» коры), гиппокамп (место формирования воспоминаний) и части медиальной и височной доли коры.

* * *

Исследования Мэтта Либермана подтверждают тот факт, что в нашем самоосознании действительно участвуют «два разума». И Мэтт не единственный, кто проводил эксперименты в этой области. Предположение о том, что сохранение и извлечение знаний происходят посредством двух раздельных, но при этом параллельных процессов, обсуждалось нейропсихологами начиная с 1977 г., когда Уильям Шнайдер и Ричард Шифрин{60} впервые постулировали активность таких различных механизмов в головном мозге. В те годы эти системы просто обозначили как «системы 1 и 2», но теперь концепция двойного мыслительного процесса уже устоялась, а общественный интерес к ней привлекла вышедшая в 2011 г. книга «Думай медленно… Решай быстро» (Thinking Fast and Slow) Дэниэла Канемана[8]{61}, психолога, в прошлом десятилетии получившего Нобелевскую премию. Детали характерного для человека поведения, управляемого этим двойным механизмом, менялись в ходе эволюции, но, если говорить в общем, рефлексивное, сознательное мышление – это медленный, контролируемый, требующий усилий, последовательный и подчиняющийся правилам процесс, в то время как рефлекторная обработка информации, то есть интуитивные, настроившиеся под влиянием жизненного опыта привычки нашего мозга, – это процесс быстрый, бессознательный, параллельный, автоматический и происходящий без каких-либо усилий. Чтобы лучше понять разницу, вы можете представить себе рефлексивное мышление как активный процесс, который происходит в нашем сознании, если нам нужно принять взвешенное решение, а рефлекторное – как ощущение «пойманной волны» во время разговора.

Таким образом, с проблемы рефлекторной обработки информации мозгом спадает покров тайны, если знать, что анатомические структуры мозга, несущие ответственность за такую интуитивную деятельность, – это те же самые центры, которые поддерживают привычную моторную активность. Именно так, как и предполагал Мэтт Либерман. Иными словами, все, что мы научились хорошо делать благодаря практике и выработавшейся привычке, будь то игра на сцене, футбол или внимательное отношение к людям, срежиссировано и поддерживается областью мозга, называемой базальными ганглиями. Эта находящаяся в основании переднего мозга группа ядер, каждое из которых имеет свое латинское название, функционирует как единое целое. Исторически этим мозговым центрам, самый крупный из которых – corpus striatum (полосатое тело), приписывалась функция автопилотов двигательной активности человеческого тела. Однако теперь ученые признают, что те же самые анатомические структуры аналогичным образом участвуют в управлении стандартными схемами социального поведения и даже индивидуальными привычками. Такие схемы привычного поведения, запускаемые хорошо знакомыми подсказками и координируемые с помощью мощной сети, соединяющей ганглии с другими областями мозга, воспроизводятся рефлекторно, автоматически, без препятствий и сознательного осмысления. Точно так же, как благодаря практике мозг настраивается на успешную игру в теннис, наш опыт настраивает и наше социальное поведение.

То, что мы называем интуицией, – внезапное осознание результатов этого процесса. Таинственное, почти божественное ощущение, о котором мы говорим что-то вроде «У меня такое чувство» или «Я просто знаю, что это так», на самом деле отражает осознание в критической ситуации подсознательных схем мышления, которые давным-давно стали привычными для нас. Однако в большинстве случаев, как это бывает с любой автоматизированной системы контроля, мы практически не замечаем присутствия мозгового автопилота, пока его работа не даст сбой. Что представляет собой такой сбой, проще всего понять, описав потерю привычно настроенных двигательных функций, например, при болезни Паркинсона{62}. В социальном поведении это происходит по тому же сценарию. Одна из важнейших функций базальных ганглиев – поддержание положения тела в пространстве, то, чему мы учимся на раннем этапе жизни и что впоследствии обеспечивает нам способности к ходьбе, бегу, прыжкам и другой физической активности. Если нейроны, ответственные за эти функции, повреждаются или дегенерируют, как это происходит при болезни Паркинсона, в норме бессознательные, свободные движения конечностей и корпуса уступают место скованным и замедленным. Эта потеря моторных программ – или, если быть точным, неспособность к автоматическому запуску нейронных привычек – связана с дегенерацией substantia nigra (черного вещества) ганглиев, в частности с разрушением клеток, производящих дофамин.

Чтобы разобраться в том, как мы приобретаем привычки, очень важно понимать специфические биохимические процессы, происходящие в головном мозге. При болезни Паркинсона, характеризующейся дефицитом дофамина, лечение препаратами, содержащими L-dopa (дигидроксифенилаланин), предшественник дофамина, значительно улучшает физическое состояние многих больных и оказывает положительное влияние на их настроение. Вы также можете вспомнить о том, что именно дофаминовая система, с которой мы познакомились, когда я рассказывал историю Генри, управляет внутренним вознаграждением. Действительно, дофамин можно считать молекулой мотивации, влияющей на обучение (и развитие привычек) через подкрепление путем вознаграждения и наказания. Когда мы сознательно или бессознательно воспринимаем нечто как полезное и приятное, мы стараемся повторить такой опыт, и в эти моменты дофаминовые нейроны в полосатом теле усиливают свою работу. И наоборот, если в результате каких-либо действий мы испытываем негативные ощущения и боль, дофаминовая активность стриатума уменьшается. Именно так и работает система настройки мозга.

Эти процессы одинаковы для всех млекопитающих. Энн Грейбил{63}, ведущая исследовательница привычек из Института Макговерна при Массачусетском технологическом институте, показала на примере обучения крысы (животное проходило лабиринт, в конце которого его ждало вознаграждение в виде шоколада), что нейронная активность базальных ганглиев наиболее высока в начале процесса обучения, а также в самом конце, когда вознаграждение представляется достижимым. Такое «обучение» специфической группы нейронов путем повторения опыта позволяет мозгу накапливать информацию в виде легкоприменимых привычных схем, которые впоследствии быстро активируются при воздействии соответствующих подсказок из окружающей среды. После запуска привычные схемы поведения функционируют автоматически.

Таким образом, базальные ганглии являются центральным элементом мозговых сетей рефлекторной двигательной активности и интуитивного рефлекторного понимания, соединяя при этом новую фронтальную кору и древние лимбические структуры в непрерывный контур обработки информации. Развитие и настройка такого рефлекторного поведения дает огромные биологические преимущества: появляется возможность действовать «на автопилоте» и благодаря этому освобождать время для сознательной оценки ситуации и решения проблем, требующих тщательного осмысления. Эти привычные схемы очень мощны и сохраняются длительное время – вспомните, к примеру, как легко человеку снова начать кататься на лыжах или велосипеде даже после многолетнего перерыва или как на начальных стадиях болезни Альцгеймера больной вполне способен прилично вести себя в обществе, несмотря на нарушения кратковременной памяти. Однако такие стабильные привычки могут и причинять нам вред, например, когда написание эсэмэски становится настолько рутинным занятием, что мы пытаемся делать это даже за рулем автомобиля, или когда зависимое поведение, будь то употребление кокаина или страсть к фастфуду, азартные игры, секс или постоянное сидение в Интернете, запускается после получения некоей стандартной подсказки. Мы должны понять, что настроенные в нашем мозге схемы привычного поведения и интуитивного мышления, как полезные, так и вредные, обретают форму путем проб и ошибок, но, однажды закрепившись, весьма плохо поддаются изменению и еще хуже – истреблению.

* * *

Описанные интуитивные схемы надо отличать от таких необходимых первичных эмоций, как гнев, страх, удивление и отвращение, доставшихся нам от предков в виде врожденного набора для выживания. Рефлекторные умственные способности – возникающие на практике кратчайшие пути, обычно доступные для мгновенного использования в стандартных ситуациях, – вырабатываются постепенно на основании опыта в сочетании с первичными эмоциями. Эта функциональная связь становится очевидной, если рассмотреть сеть анатомических центров, обеспечивающих рефлекторные внутренние знания, – сеть распространения информации, которая связывает такие древние структуры, как миндалина и базальные ганглии, с вентромедиальной префронтальной корой, новой областью человеческого мозга, очень важной, как я объясню позже (в главе, посвященной выбору), для формирования предпочтения вознаграждения.

Какую же роль играет рефлекторная, интуитивная настройка мозга в сложных социальных взаимодействиях и эмоциональном обмене, из которых складывается наша повседневная жизнь? Как мы определяем, что этот человек «не моего типа», еще даже не поговорив с ним? Почему мы иногда пугаемся палки, приняв ее за змею, как это случилось с моим другом из сельской местности, который прогуливался среди деревьев рядом с Капитолием в Вашингтоне? Или испытываем приступ тошноты от запаха какой-нибудь пищи, как это происходило со мной много лет назад, когда у меня возникло отвращение к бекону и блюдам из печени? Все это примеры того, как наш мозг выносит автономные и досознательные суждения{64} перед лицом возможной опасности.

Возьмем для примера мое отвращение к печенке. Когда я проанализировал свой опыт, я смог найти причины такой реакции. Будучи молодым врачом, я жил в квартире при больнице и работал по очень напряженному графику – дежурил каждую вторую ночь. Нам предоставляли бесплатный завтрак и ужин в столовой. Однажды я подхватил желудочный вирус со стандартными симптомами в виде тошноты и рвоты, но, прежде чем болезнь проявилась, накануне вечером, я ел в столовой бекон и печенку с картофельным пюре – стандартный английский набор блюд. Тогда я не сопоставил эти два события, да и при сознательном обдумывании не счел бы их взаимообусловленными; однако нервные центры миндалины моего мозга, служащие системой безопасности, получающей сенсорную информацию от всех частей тела, в том числе от обонятельного анализатора, ошибочно связали желудочный грипп с запахами еды. Эти два явления оказались сцепленными в моем подсознании, подобно тому как у собаки Павлова звонок связывался с получением пищи. Таким образом этот рефлекс закрепился в моей личной истории. И стоило мне учуять запах печени и бекона, я получал эмоциональный сигнал тревоги от моего подсознания, который в сознании регистрировался как ощущение тошноты.

На основании неприятного опыта мой мозг «перенастроился» в неправильно понятых интересах выживания. Только позднее, после того как я проанализировал события, сопутствовавшие моей тогдашней болезни, эти сигналы тошноты в конце концов прекратились, притом что раньше я очень любил печенку. Это, конечно, пример ассоциативной связи, которую легко расшифровать. Но возникает вопрос: основана ли социальная интуиция – рефлекторная способность формировать мнения о людях, с которыми мы встречаемся (например, упомянутое мной выше необъяснимое отвращение к какому-нибудь незнакомцу), – на тех же самых, настраиваемых по ассоциации нейронных схемах? И как такие ассоциации влияют на наш жизненный путь?

* * *

Homo sapiens – вид с интенсивным социальным образом жизни{65}, и это было так на протяжении многих тысяч лет. Робин Данбар, британский антрополог и эволюционный психолог, доказал, что крупный передний мозг человека развился не за счет улучшения питания (так считали прежде), а как приспособление к сложным конкурентным отношениям в социальных группах. Эволюцией человеческого мозга управляла необходимость выживания не в природе, а в общественной среде. А учитывая особенности эволюции, всегда идущей по самому экономичному пути, вполне логично предположить, что и интуитивное социальное поведение, и развитие других бессознательных привычек строится на одной и той же нейронной платформе. Это могло бы объяснить, почему у ребенка примерно в одно время развивается способность понимать чувства окружающих и сопереживать им, причем эта способность – в более широком культурном контексте – предшествует формированию совершенного самоконтроля и пониманию принципа отсроченного вознаграждения, что необходимо для совместной работы в больших группах.