Книга 1. Башня аттракционов

В эту ночь Янка легла, чувствуя себя под тёплым уютным крылом. Морковная, с Галиных слов, оказалась никакой не паханкой, а обыкновенной шавкой и ковырялкой, ходившей по рукам. И прозвище имела соответственное: «Лизочка, Лизочек, ещё один разочек».

– И вообще, ни паханов, ни опущенных на женской зоне нет. И проверок с полотенцами никто не устраивает. Дикие кошки над собой ничьей власти не потерпят. Мы независимые, гуляем сами по себе, – с гордостью сказала Галя. И презрительно добавила: – Это мужики, псы, без хозяина и плётки не могут. Ни на воле, ни на зоне.

Правда, в отряде была «сама», которая судила споры, мирила соперниц. Ею – вот не подумаешь! – оказалась маленькая женщина, похожая на усталую учительницу. Но не факт, что и её послушают.

Дальше… Дальше всё развёртывалось, как в дешёвом уголовном романе.

– А ты на Пятачка смахиваешь, из мультика. Смешная, и пищишь так же. И нос как пять копеек, с круглыми дырочками. Пи-ип, – Галя любовно подавила Янкин нос. – Ути, птенчик мой. Счас простынёй отгородимся… Никто нам не помешает, – и, сопя, навалилась на Янку тяжёлой тёплой грудью. Уткнулась, завозилась мягкими мокрыми губами в её шее, тяжело дыша, шарила за пазухой.

– Что, совсем-совсем ничего не чувствуешь? – с огорчением спросила она у полуобморочной, окоченевшей Янки. Сколько ни пыталась Галя ласково разжать её пальцы и уложить куда следует, или склонить Янкину голову к своим жарким чреслам – Янку свело судорогой. Вот так взяло и всю свело, от макушки до кончиков пальцев.

Галя вздохнула:

– Ладно. Сильничать не буду, не из таких. Погоди, дай срок – сама запросишь. Вся сладость, когда обе хочут.

– Хотят, – на автомате сказала дрожащая Янка. – Не хочут, а хотят.

– Грамотная, – уважительно подытожила Галя. Она нехотя вернула своё тело на тяжко скрипнувшее ложе. – Книжек, поди, много читала: всяких, разных… Расскажи чё-нибудь кучерявенькое из книжек, а? Про любовь до гроба со смертоубийством. Чтобы трясло всю, огнём жгло и морозом продирало.

«Чтобы трясло всю» – такое Янка не читала. Читала современную женскую прозу, но там вся прелесть, неуловимый аромат в недосказанности, в изяществе языка, стиля. Гале же явно требовался сюжет покруче, с элементами мелодрамы.

Такие можно было взять только из передачи «В зале суда». Янка лихорадочно мысленно перелистывала сценарии, которые сама строчила для нескончаемого судебного сериала. Телевизионные судилища, прямо скажем, были бездарной, безграмотной, грубой имитацией настоящего суда. Зато уголовные дела – самые интересные.

Для начала наскоро заменила безработного Василия, 77 года рождения, ранее отбывавшего наказание по статье 158 УК РФ, – на жгучего брюнета, банкира Витольда. А штукатура-маляра Раису, 87 года рождения, ранее не судимую, на… Скажем, на золотоволосую стюардессу Вивиану.

– Вивиана какая-то, – с сомнением фыркнула Галя. – Таких и имён-то нет.

– Есть. Красивое греческое имя, – Янка пугливо перегнулась к Гале и скороговоркой зашептала в подставленное с готовностью ухо… Когда во рту у неё пересохло и шершавый язык не ворочался, Галя широко, сладко зевнула, клацнула корешками зубов. Потёрла ухо.

– Даже в ухе щёкотно и сыро стало. Продолжение, что там дальше будет, завтра доскажешь. Эх! Я бы тоже в стюардессы подалась – кабы всего этого не было! – Галя мечтательно повела рукой вокруг себя.

Непонятно, что она имела в виду: своё громоздкое тело, в чьих недрах навечно схоронилась тоненькая стюардесса, или спящую спальню вокруг.

В полутьме, разреженной разъедаемым глаза ржавым светом дежурной лампочки, чувствовалось присутствие многих десятков несвежих женских тел. Одни лежали неподвижно, брёвнышками, другие беспокойно ворочались.

В тяжёлом, спёртом воздухе слышались сонное дыханье, храп, постанывания и бормотанье. В углу кто-то с болью вздыхал: «О господи!» – пока рядом не шикнули: «Заткни хавальник, а?! Святоша, млин…»

Галя лежала, по-детски сунув ладошки под щёку, счастливо беззубо улыбалась. В полутьме у неё блестели глаза, как у ребёнка.

– Вот почему, интеллигенция сраная-драная, вы за себя постоять не можете? – сердито размышляла Галя, закинув округлые полные руки за голову.

Сердилась она оттого, что Янка всё ещё не дозрела до любви и в очередной раз отказала ей. – Бескостные какие-то, чисто варёные макароны. Кто обидит – тут же лапки кверху. Быстро ломаетесь, зачухиваетесь. Что ни доходяга, в помойке роется – то кандидат фу-ты, ну-ты наук или филолог. Вот ты кто?

– Филолог, – благоразумно решила не спорить Янка. Она до сих пор обмирала от ужаса и передёргивалась, вспоминая моменты очередной не удавшейся любви.

А впереди ещё целых три недели, и Галина пылкая любовь отсрочена лишь на неопределённый срок. Пока не истощится в Янкиной памяти захватывающее, упоительное содержание папок с исковыми заявлениями, протоколами допросов и судебными приговорами.

Представила, в каком восторге от этих сцен бдящие у мониторов студийцы (спасибо приборам ночного видения). Интеллигенция сраная-драная. Суконки, хля…

– Чё дальше-то было? Значит, Элеонора ребёнка ей подменила?

– Не Элеонора, а медсестра в роддоме. Элеонора ей заплатила.

– Кому заплатила? Изабелле или медсестре? Совсем ты меня запутала.

– Медсестре, конечно! – Янка чуть не плакала от Галиной непонятливости. – Ну, вот. И Изабелла понимает, что кто-то объявил охоту на её ребёнка.

– А где Вивиана?

– А Вивиана бороздит себе голубые воздушные океаны, ни о чём не подозревая.

– Погоди. То есть это подкидыш. А родной ребёнок Элеоноры умер?

– У неё ребёнок живой, жи-вой, понимаешь?! Я пока не рассказываю, чтобы сохранить интригу. На самом деле это ребёнок Изабеллы, только Элеонора не знает. А Изабелла хочет ликвидировать собственного ребёнка, думая, что это ребёнок Элеоноры и Витольда. Медсестра их всех обманула, понимаешь?!

– А-а! То есть Витольд крутил с медсестрой?!

– Да нет же! Элеонора – любовница Витольда, а Изабелла… То есть наоборот.

Фу-у! Янка сама не рада была, запуталась в дебрях реальности и собственных фантазий. Пожалуй, пора закругляться с этой историей и перейти на чёрных риелторов и квартирные мошенничества.

– Яночка, – ворковала в трубке редакторша, – а продюсер нами не доволен. Какое-то беззубое, говорит, реалити-шоу. Не шоу, говорит, а манная каша. Лапуля, кому интересны твои высосанные из пальца ночные истории? Шахерезада выискалась… Какие, прости господи, рейтинги. Того гляди, вылетим из прайм-тайма. Ни острых моментов, ни лесбийского секса, ни женских боёв без правил.

– Что же мне делать?!

– Иди на провокацию, разогрей конфликт – разумеется, в зоне досягаемости видеокамер. Сцепись с этой… ну, которая «Лизочка-Лизочек, ещё один разочек». Ну, волосы повыдираете, ну, носы разобьёте друг другу. И к Гале пора быть благосклоннее. Не смертельно ведь, лапуля. Зато бесценный опыт! Рейтинги! Популярность! Хургада!

…– И едва Элеонора покинула офис, из-за шторы вынырнула Изабелла. Она слилась с Витольдом в страстном поцелуе, обвила его гибкими руками, а сама пыталась незаметно вытащить из его кармана ключ от сейфа.

– Так она же это… Бриллианты зашила в мягкую игрушку, чтобы Элеонора не нашла.

– Да нет же! Мягкую игрушке обнаружила домработница.

– Ни фига себе!.. А что же Вивиана?

– А Вивиана в это время летит на высоте 9 тысяч километров над уровнем моря и толкает тележку с изысканными винами.

Галя задумалась и вдруг серьёзно попросила:

– Ты, это… Не дразни попусту Лизочку-Лизочка. Она ведь шизик, в психушке лечилась. Тебе много ли надо, вон какая ты у меня масенькая, бассенькая. Ну, чё, как не родная…

– Постой, сейчас самое интересное! – Янка увернулась от Галиных нерастраченных нежностей. – В это самое время возвращается Элеонора и видит, что Витольд с домработницей занимаются любовью.

– Ой, тошно мне! От твари, а?!

Спустя три дня Янка сидела на полу в своей квартире и укладывала чемодан. Реалити-шоу «Женская зона» бесславно и досрочно закончилось по форс-мажорным обстоятельствам.

Обстоятельства ЧП, происшедшего в отряде № 6, были сухо изложены в рапорте дежурного прапорщика.

«Между заключёнными Тутышкиной Я. и Мироновой Е. (кличка «Лизочка-Лизочек») на почве сложившихся личных неприязненных отношений, произошло рукоприкладство, сопровождаемое нецензурными выражениями.

Заключённая Кордун Г., с целью прекращения обоюдных противоправных действий, начала производить отвод из зоны конфликта Тутышкиной. Вследствие поворачивания незащищённой частью спины, Миронова нанесла Кордун в область почки удар колюще-режущим предметом: предположительно, заточенным вязальным крючком (орудие преступления не найдено, ведётся розыск и расследование).

Заключённая Кордун была помещена в санчасть, где, несмотря на оказанную медпомощь, скончалась».

Узкое серебристое тело самолёта едва заметно вздрогнуло и начало движение. Отодвинув маленькую бархатную шторку, вышла бортпроводница в пилоточке на золотых кудрях. Она улыбалась, как улыбаются все бортпроводники в мире: лучезарно, никому, всем вместе и каждому пассажиру в отдельности.

– Добрый день! – сказала стюардесса. – Меня зовут Вивиана. Экипаж рад приветствовать вас на борту нашего воздушного судна.

ОТ ТАНЕЧКИ С ЛЮБОВЬЮ

Никто в мире ее бы не переубедил: ее девочка не умерла, она просто превратилась в птичку. Из тех, невидимых в синеве неба и зелени листвы птичек, подающих милые нежные голоски. Голоски преследовали ее, настигали всюду, звенели в ушах. Она закрывала уши ладонями и мерно раскачивалась.

Ее девочка стала робкой наивной пичужкой, невесомым комочком перьев, с круглыми кроткими глазками и коротеньким ртом-клювиком… Квикающая, цвиркающая желтогрудая синичка поселилась у ее окна после Ксюшкиной смерти.

Как-то она впервые после несчастья чему-то рассмеялась. Но нашедшая ее синичка укоризненно царапнула клювиком по стеклу. Превратившаяся в птичку Ксюшка несмело напоминала о себе, тихонько просила не забывать так скоро… И она вообще перестала смеяться – это нетрудно было сделать.

Лето выдалось необычайно жаркое в тот год. Зелень разрослась обильно, буйно, как в тропиках. Ночью гремели грозы. Однажды рядом с ее окном ударила молния. Вблизи она оказалась похожей на округло свернутую прозрачную, как розовый капрон, ленту. Земля содрогнулась от удара. Толстые ливневые струи всерьез намеревались пробить железо на крыше, но сдавались, потоками стекали в жирно поблескивающую, пузырящуюся под раскачивающимися фонарями землю.

Под утро, когда сквозь пелену нескончаемого дождя начинал брезжить серенький рассвет, в голову приходила мысль о неотвратимости всемирного потопа. Но потихоньку шум дождя стихал, тучи расползались в менее благословенные места. А в освеженном ядовито-синем небе всеутверждающе всходило солнце. В полдень небо белело от зноя. Жизнь была столь же щедра к живым, как неоправданно безжалостна к мертвым.

Она бродила с опущенными, обвисшими плетьми руками и желала бы погасить и не могла, и ненавидела солнце – за то, что Ксюшка не видит его. И ее пахучая мяконькая кожа не ощущает его тепла и дуновения прилетевшего из-за города июньского ветерка, принесшего запах нагретых полян, земляники…

Сейчас Ксюшка спала бы со своей вспотевшей, в пуху, головкой, с усеянной росинками верхней губкой, разбросав выкрученные вялые ручки и тупые ножки – в коляске, в которой последнее время девочке было тесно.

И ей приходилось вскрикивать и обегать, как зачумленные, встречные коляски, и бояться ненароком заглянуть в них, будто там лежали не дети, а монстры. Но навстречу неумолимо катились тысячи, мириады колясок – откуда их столько бралось?! – никогда в жизни она не встречала такого количества колясок. Это был Город Маленьких Девочек: спящих с вспотевшими лобиками и выкрученными ручками, играющих в песочницах, потешно ковыляющих в воздушных платьицах и шляпках.

А в конце августа начнутся затяжные дожди. Она всерьез затревожилась: просачиваясь сквозь не осевшую, рыхлую землю, холодный дождь проникнет в беленький дочкин домик. Потом похолодает, ударят сорокаградусные морозы. Промерзшая земля зазвенит и загудит, как железо. Большие сильные, тепло одетые люди, спрятавшись в домах, будут жарко топить печи. А каково будет Ксюшке – одинокой, маленькой, завернутой в белые легкие летние тряпочки, зарытой в железную землю далеко за городом в морозной мгле?

Ведомая больничной нянькой, она спускалась по больничной лестнице, кусая губы, заранее томясь.

Из багажника вынули свежий белый дочкин домик. Нужно было перед встречей сосредоточиться, взять себя в руки и не напугать Ксюшку своим страшно изменившимся лицом. Закрыть от чужих взглядов принадлежащую только ей дочку, согреть своей накопленной любовью. Накануне она долго думала и пришла к выводу: ее любовь настолько велика, что в ее силах оживить девочку.

Набралась духу и тихо приподняла простынку. Расстегнула линялый больничный халат, прижала затвердевшее слепое личико к теплой худой груди. К самому сердцу притиснула окоченевшее далекое тельце. Она прижимала его крепко, но так тихо и бережно, что спящий ребенок бы не проснулся. Дрожащим заунывным голосом затянула колыбельную – они снова были вместе.

Она просидела так три часа. Родственники отходили, оставляя ее наедине с дочкой, утирали слезы, перешептывались, обговаривая подробности получения справок и пособия. Снова подходили к ней, сидящей на земле. Гладили по спине, уговаривали: «Нельзя, простынешь, ты ослаблена». Просили отдать Ксюшку: час дня, пора.

«Ну, умница, сама уложи, перестели своими руками, чтобы доченьке мягче было». Она испуганно прижимала девочку к себе. Сверток пытались тихонько вытянуть из ее трупно окоченевших рук, но она так всем телом вздрагивала, так смотрела, что, заплакав, от нее отходили.

Ждать больше нельзя было. На помощь пришли бывалые няньки с твердыми красными руками, решительно подступились, взяли в кольцо. Она вскочила и толкнула самую здоровенную няньку так, что та, заругавшись, упала. И, прижимая Ксюшку, побежала к больничному подъезду, взбежала на третий этаж в свою палату.

Белые и пестрые халаты на лестнице и в коридоре преграждали ей путь, что-то кричали, отшатывались от ее звериного лица. Она забилась в угол койки и оттуда скалила зубы, взвывая, что ненавидит всех, что не отдаст, не отдаст! Медсестра, приговаривая, что хорошо же, хорошо, никто не собирается отнимать девочку, ловко сделала укол… И она, испытывая единственное желание: немедленно повалиться в подушки и уснуть – отдала сверток равнодушно и тупо, точно это было полешко. И уснула, и спала ночь, день, и еще ночь и день. Но сквозь сон ни на минуту не переставала чувствовать свое большое ноющее, ворочающееся в груди сердце. Будто кто-то вонзил в него гвоздь, шевелил и раскачивал его, расширяя рану.

А когда проснулась, все было кончено. Началась другая жизнь, в которой тоже нужно было жить.

ДЕВОЧКА потерялась в воскресенье на центральном рынке. Она только на полминуты выпустила мяконькую вялую ручонку (у Ксюшки в садике это время было тихим часом, и девчушка спала на ходу), чтобы рассмотреть как следует детскую курточку. И совсем недорогую – в их маленькой семье из двух человек приходилось крутиться и выгадывать на всем. Одной рукой она заталкивала покупку в пакет, другой не глядя водила в воздухе в поисках теплой вялой ручонки – пусто! Буквально полминуты она покупала злосчастную куртку, и за эти полминуты Ксюшка как сквозь землю провалилась. Продавщица заахала, пообещала поднять всех и, действительно, набросив старое покрывало на разложенный на прилавке товар, проворно побежала по рядам.

В комнате охранников в табачном дыму двигались силуэты в камуфляже. Ее успокаивали: рынок уже прочесывают. Она и раньше всегда путалась в шахматных клетках рыночных рядов, и теперь бестолково металась, постанывая, вскрикивая, обращаясь ни к кому и ко всем: «Девочка. В синем пальтишке».

Но как она могла допустить то, чего больше всего боялась на свете?! Прошлым летом в поезде, несущем их на юг, на ночь привязывала лавсановой ниточкой Ксюшкину ручку к своей – так боялась потерять ее. По вагонам сновали шустроглазые смуглые женщины в пестрых юбках. Соседки рассказывали про поездной киднеппинг. Они спали на одной полке, вот она на всякий случай и привязала детскую сонную ручку к своей…

В людском водовороте в центре многомиллионного города потерять ребенка – то же самое, что обронить иголку в стоге сена. В слезах плавились недобрые лица цыганок, взгляды исподлобья таксистов, подозрительно скучившихся у своих машин. Заманить доверчивого ребенка конфеткой: «Тебя мама дома ждет» – усадить в машину… Она заталкивала в рот шарфик, чтобы не закричать на весь рынок, весь город, на всю Землю. С тоской понимала: это не просто девочка потерялась. Это произошло Непоправимое.

Один раз возле бабок, торгующих жареными семечками, увидела синее пятнышко и, засмеявшись и зарыдав, бросилась, всем телом, мокрым лицом, руками предвкушая встречу с Ксюшкой. Но это была чужая бабкина внучка, толстолицая и большеносая, смотревшая недобро и настороженно.

В администрации рынка ее успокаивали, что случаев пропаж детей десять на дню, все находятся. Ее девочка действительно нашлась. Хотя она должна была сгинуть, бесследно исчезнуть с лица земли. Вообще, с точки зрения профессионала, дело было сработано крайне неаккуратно.

Ей ничего не сказали, и заключения паталогоанатома она не читала. И слава Богу, что не читала: «Изъяты следующие органы…»

Я любила телефонные звонки. Звонок – это всегда как свежий ветерок с улицы, какая-то новость. Я не учла, что новость может нести большую беду. Говорят же: «Лучшая новость – это отсутствие новостей».

Позвонили из детской поликлиники, где недавно Танечка сдавала плановые анализы. Анализы не понравились, и ездили сдавать уже в другую лабораторию на окраину города. И вот звонок: Танечке нужна немедленная операция. Речь идет не о днях – о часах. Потребуется разрезать – где и резать-то нечего – четырехлетнюю кроху, вынуть крохотные нежизнеспособные части тела и врастить чужие здоровые, подходящие по возрасту.

Пальцы ходили ходуном, когда набирала номер мужа.

– Что случилось? Да не реви же! С Танечкой?!!

Муж взял на себя все. Самые лучшие центры, профессора, знаменитые хирурги. Какие-то незнакомые люди в квартире, непрестанные телефонные звонки. Из них я однажды услышала фантастическую сумму, которую обещал не пожалеть муж – и еще слова «донорские органы». Муж, разговаривая, то багровел, наливаясь кровью, то обморочно, до синевы бледнел. Совал трубку как попало в карман и срывался, уезжал на очередные переговоры.

Я была плохой помощницей мужу. Раз только везла в такси серую картонную коробку, туго набитую стеклышками с очередными Танечкиными анализами. Каждое стеклышко было заляпано сиреневым пятнышком и пронумеровано черным маркером. Коробка была тяжеленькая, перетянутая шнурком. Мне казалось, я везу на коленях крошечный гробик.

«Милый Бог, я знаю, ты есть. Не забирай нашу девочку. Или верни нас в ту жизнь до телефонного звонка, чтобы мы успели предпринять все возможное и невозможное и предотвратить беду. Наши горе и мука – пылинка во Вселенной. Для громадного пестрого шумного и беспечного мира незаметна, ровно ничего не значит тихая маленькая безгрешная, никому не мешающая жизнь. Тебе ничего не стоит спасти ее, Господи!»

Как мы страстно ждали ребенка, целых шестнадцать лет!

Каждый месяц в определенные числа, разыгрывалась драма. Томительное ожидание заканчивалось моими горючими слезами: «Снова начались! Проклятые, как часики!» Но стоило «часикам» чуть-чуть припоздниться, господи, что тут начиналось! Я ходила на цыпочках, не ходила – плавала. Ела, с надеждой прислушиваясь: «Не тошнит?!» Муж с работы звонил каждый час, нарочито-равнодушно спрашивал: как дела? И по моему отчаянному реву понимал: проклятые часики снова завелись!