Книга 1. Башня аттракционов

Ау, был ли там кастинг, пробы, отбор, конкурс? По каким критериям: знание английского, коммуникабельность, внешние данные, хорошо подвешенный язык? Наймите Лизе репетитора по инглишу – фору им всем даст!

Или не было никакого отбора, а был звонок всесильного папочки или влиятельного знакомого?

Что касается девиц-телеведущих – тут вообще наблюдался полный отстой, капец, абзац, атас и пипец, вместе взятые. О, не сомневайтесь, тут конкурс был по принципу: самая косноязычная, хрипатая, сиплая, гнусавая, шепелявая, с самой чудовищной дикцией. Особо оговорённое условие: чтобы в детстве ей забыли удалить разросшиеся аденоиды и подрезать уздечку языка».

Лиза упрямо бродила вокруг Останкино, нарезАла круги, примеривалась. Искала местечко, выемку, нишу, крохотное отверстие, микроскопическую дырочку в закулисье, в телевизионное зазеркалье.

«Есть советский мультик, там старый орёл говорит львёнку: «Никогда не говори, что ты самый смелый – всегда найдётся тот, кто смелее тебя. Никогда не говори, что ты самый сильный – всегда найдётся тот, кто сильнее тебя. Никогда не говори, что ты самый мудрый – всегда найдётся тот, кто мудрее тебя».

– Без сомнения, – подытоживала Лиза, – всегда найдутся в сто крат умнее и красивее нынешних говорящих голов в телевизоре. Но факт остаётся фактом: на экранах мы лицезрим этих, а не самых-самых.

– Значит? – вопрошала Лиза и сама же себе отвечала: – Значит, требуется совокупность фактов. Деньги, связи, пронырливость. А если нет ни того, ни другого, ни третьего? Тогда включаем характер и прём напрямик, как танк. Напролом.

Сила и воля. Холодный ум. Умение идти по головам для достижения цели. Безжалостно отсекать досадное, лишнее, мешающее». (Последние предложения в дневнике жирно подчёркнуты. Три восклицательных знака. Обведены в кружок).

Из показаний обвиняемой.

«Н. Н. (про себя я называла Нимфу Николаевну только эН эН. Можно, я её и сейчас так буду называть?) Так вот, Н. Н, по-моему, жила на свете абсолютно зря. И врачи напрасно вернули её к жизни. Как полезного члена общества? Она никогда не была полезным членом общества. Как доброго и умного человека? Она никогда не была добрым и умным человеком. Она была никакая.

Всю свою никчёмную жизнь сидела в пыльной конторке, перебирала бумажки и сама рассказывала, что больше сидела на бюллетенях. Работу она не любила, сослуживиц – тоже. По-моему, она их всех достала своими познаниями из эндокринологии и проктологии. В моём лице она нашла бесплатного слушателя нудятины, которую несла с утра до ночи. Позвольте, данный пункт не входил в договор ренты!

С утра до вечера Н. Н. была занята тем, что готовила себе по телевизионным рецептам особую диетическую еду, переводя при этом уйму продуктов. Настаивала в баночках какую-то вонючую бурду. Как я ни была голодна, меня воротило от её вида. Или, раздевшись, оставалась в ужасных розовых панталонах и, болтая грудями, махала руками и задирала ноги – делала гимнастику. До сих пор не понимаю, для чего ей это было нужно? Чтобы продлить жизнь? Господи, зачем продлевать такую жизнь?!

Вы видели восторженных бабулек в первых рядах всех этих телешоу? Это и есть мои Нимфочки: в бусах, как новогодние ёлки, с нещадно начёсанными на розовые лысины остатками крашеных волос.

Это они дарят банки с огурцами, они верят, что расположение звёзд на небе грозит им непроходимостью кишечника. Они собирают этикетки и посылают по почте крышечки и пробки от молочных бутылок, свято веря, что выиграют миллион рублей и бонус: импортный калоприёмник.

Как Н. Н. меня раздражала и отвлекала от конечной цели!»

Тут Козлова сказала такое, что у следователя, по её выражению, волосы встали дыбом. Этот гадёныш очень спокойно сказал, что глупо и несправедливо, когда прорва мяса, фруктов, молочных продуктов и пр. идёт на прокорм удивительно живучих старых обжор.

Разве нельзя тем же старухам обойтись, скажем, миской сытной перловой каши, сваренной на воде? Даже малышам не хватает молока, и нечего его переводить на отживших своё старух. Они занимают место под солнцем, которого и для молодых-то не хватает. Разве это справедливо?!

– Они трудились для таких как ты! – возмутилась следователь, которой самой скоро было выходить на пенсию.

– Выходит, не очень хорошо трудились, – рассудительно заметила Лиза. – Да что там, прямо скажем: работали ни шатко ни валко, раз живы по сегодняшний день, и нас с вами ещё переживут. Такие точно не сгорят на работе. Да скоро они весь Земной шар заполнят, всё вокруг провоняло старушечьим! А всё потому, что гуманное общество идёт против природы и искусственно продлевает им жизнь.

Следователь потом рассказывала, что у неё руки чесались придушить этого мутанта, злобного зверёныша Козлову Е.

– Я ошиблась в одном, – простодушно откровенничала Лиза. – Я забыла заткнуть вентиляцию. Мне следовало остаться в квартире, чтобы отвести от себя подозрения, и проследить за Н. Н. Но я испугалась, что нечаянно надышусь и сама умру, или проснусь идиоткой – это ещё хуже, верно?»

«Прошу встать. Суд идёт!.. Рассмотрев в открытом заседании материалы уголовного дела… Руководствуясь статьями… Суд признал…»

ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ В ИК ОБЩЕГО РЕЖИМА

…– А почётное право принять участие в реалити-шоу «Женская зона» мы предоставим… корреспонденту редакции криминальной хроники Тутышкиной.

Вот так. Не «давайте попросим». Не «бросим жребий». Не «поставим на голосование», наконец. А в утвердительной, безапелляционной форме: примет участие – и точка.

Хотя, если голосовать – всё равно изберут её, Янку Тутышкину. И бросить жребий – тоже выпадет ей. Такая она по жизни невезучая.

В первый день в телестудии Янке устроили боевое крещение. Намекнули, что неплохо бы проставиться: обмыть устройство на работу.

– Не ешь – не дышишь, не пьёшь – не пишешь. Известная журналистская присказка, – подмигнул Янке режиссёр с голубыми, как у феи, дымчатыми кудрявыми волосами. И развёл руками: дескать, куда денешься. Обычай. Святое дело.

Ну, раз обычай… Янка поплелась в ближайший винно-водочный.

А Янке категорически нельзя пить: у неё сносит крышу. Накуролесила по полной. Кричала и грозила кому-то кулачком, читала свои стихи и рыдала, пела песни и танцевала на столе канкан, пыталась выброситься в окно, но запуталась в шторе и упала на пол. Разбила дорогую (как память и вообще дорогую, из горного хрусталя) студийную пепельницу.

Ну, и наутро получила строгий выговор с занесением. На пару с голубоволосым режиссёром.

– Значит, Тутышкина месяц проводит на зоне. Разумеется, с сохранением заработной платы и премиальных. По ночам предусмотрена передышка: будут класть в изолятор – якобы больна. Приз Тутышкиной – внимание, друзья – месяц в пятизвёздочном отеле в Хургаде!

– Это не реалити-шоу получается, а репортаж изнутри? – уточнил кто-то.

– Это уж по её желанию. Хочет – пусть хоть трилогию накатает. Творческий отпуск, презентацию, пиар обеспечим. Но это потом. А пока – скрытый съёмочный процесс. Потайной микрофончик в лифчике Тутышкиной. Всюду камеры видеонаблюдения. Промзона, коридоры, спальный корпус, санузел (процесс оправления и прочие интимные сцены будут затёрты).

– Позвольте, но какое пенитенциарное учреждение на это пойдёт?!

– Уже. Уже всё согласовано, друзья мои, на всех уровнях. И с руководством, и с УФСИН. Персонал в курсе. Колония на хорошем счету, администрации будет лестно. Открытость, гласность, изнанка быта заключённых – дескать, скрывать нечего.

Кстати, недавно там был ремонт, рабочий корпус оснащён по последнему слову техники… Ну, товарищи, засиделись. Планёрка окончена, все расходимся по рабочим местам.

К вялой, заторможенной Тутышкиной подходили коллеги. Энергично трясли руку, хлопали по плечу, чмокали в щёчку, поздравляли. Заранее завидовали её предстоящей поездке в Хургаду, а также возможности почерпнуть бесценный материал для будущего бестселлера. Намекали на стремительный карьерный рост: чем чёрт не шутит. Заметят, в Москву пригласят.

«На святое дело идёшь, Тутышкина: рейтинги родной телестудии поднимать». Говорили, как бы хотели оказаться на её месте: окунуться в тюремную романтику, хотя бы на месяц выскочить из этого вечного редакционного бега в колесе…

Тутышкина с готовностью предлагала занять её место. Все тут же вспоминали о неотложных делах и быстренько отходили.

Дома Янка наскоро пробежала интернет-ликбез по выживанию «первоходок»: зэков новичков. Например, нельзя было говорить «садись» – нужно «присядьте». Нельзя поднимать с пола расстеленное у дверей полотенце или, упаси бог, перешагивать через него – нужно ногой отшвырнуть к «параше». Нельзя прикасаться к опущенным. Категорически нельзя интересоваться, по какой статье сидит осуждённый и т. д.

Человек недалеко ушёл от зверя. В опасности болезненно обостряется обоняние. Колония встретила Янку унылым, больничным запахом хлорки в коридоре и капусты – в столовой. К концу первого дня от перенапряжения у неё разболелась голова.

Столько сегодня промелькнуло перед её глазами лиц: старых и молодых, равнодушных и любопытных, миловидных и безобразных, хитренько-оживлённых, как у лисичек, и каменно-угрюмых… Лица эти сливались в пёструю, бешено прокручиваемую ленту, даже когда она закрывала глаза.

Казалось, с того момента, когда Янка проснулась утром в своей чистенькой квартирке, до долгожданной минуты, когда рухнула после отбоя на казённую койку, – прошла вечность.

Перед выходом из дома, как её инструктировали, она с грустью сняла колечки, цепочки, вынула серёжки. Посмотрела в зеркало на себя без косметики, похлопала белыми жёсткими короткими ресничками. Вылитый Нуф-Нуф.

Если бы ей велели остричься наголо – она бы не удивилась. Но оказалось, ничего, можно: волосы допускались любой длины, если нет вшей. Студийный водитель, пока вёз её в колонию, тупо заигрывал в тему.

Янке было не до шуток. Её подташнивало и знобило, выше пупка прочно поселились пустота и холодок. Мозг сверлило буравчиком: «Балда, балда, зачем согласилась?!» А свирепствующий в тюрьмах туберкулёз? А СПИД?! А у Янки иммунитет ни к чёрту: ни одна болячка мимо не проходит.

Притвориться больной, отказаться от участия в шоу? Но было поздно: уже тянулась бетонная стена, увитая поверху густыми витиеватыми спиралями колючей проволоки. Лаяла невидимая собака.

Янка, как деревяшка, ничего не чувствуя, прошла процедуру приёма. Прапорщица, оформлявшая её, невозмутимо и внятно, будто каждый день принимала журналистов, не глядя на неё, говорила:

– В виде исключения, по договорённости с вышестоящим руководством, карантину не подлежите. Телефон для связи оставляем при вас. Чтобы никто о нём не знал – спалитесь. Претензий с вашей стороны не примем.

На растерянный вопрос Янки, куда лучше всего спрятать телефон, она впервые вскинула на Янку глаза (они оказались ясные, голубые, с молочной радужкой, как незабудки) и просто, без улыбки и без выражения, сказала: «Туда».

Янка облачилась в зелёную куртку, брюки, чёрные башмаки, спрятала волосы под платок. Перед этим – санобработка.

В душевой горячей воды не было. Янка испуганно прикрыла руками маленькую грудь, дрожа и озираясь: где тут спрятаны камеры? Встала подальше от обжигающих брызг, вся покрылась гусиной кожей. Для виду бросила несколько пригоршней в лицо и смочила волосы.

Беспричинно, неуместно весёлая кастелянша вручила Янке стопку холодного, твёрдого и тяжелого, как облицовочная плитка, белья. Напутствовала: «Не дай бог, в критические дни – хоть пятнышко. Язычком вылижешь, зубками выгрызешь, моя хорошая».

Она несла по коридору бельё прижатым к груди, когда больно ударилась плечом со стремительно проходившей мимо худой молодой женщиной. Коридор был широкий: странно, как они не разминулись. Присела, чтобы собрать разлетевшееся бельё.

И вздрогнула от визгнувшего гнусавого голоса над головой.

– Ослепла, овца, хля?! А если я так тебя? Или так? – она наступала, больно толкала Янку в грудь костяшками. Жидкие, морковного цвета волосёнки у неё были заколоты в неопрятный пучок на темени. Волосинки выбивались, торчали в разные стороны и воинственно подрагивали. – Борзая, что ли? Борзая: толкаешься?! Я те так толкну, хля, вспотеешь кувыркаться.

И вдруг, без перехода, дробно забила ладонями по выпяченной груди и тощим бёдрам, ухарски прошлась вокруг Янки, выкидывая похабные коленца:

– Ах, первоходочка!Твоя походочкаМеня с ума свела…

Далее следовал замысловатый текст, который явно запикают в эфире.

Вот оно. Начинается. Янка не удивится, если в спальне ей сейчас устроят «тёмную» и слегка – а может, и не слегка – придушат.

– Уймись, Лизавета, – сказала проходящая мимо маленькая женщина с усталым лицом учительницы.

На промзоне был аврал, и Янку сразу отвели в швейный цех. Показали, как включается-выключается машина. Для начала дали прострачивать длинные тёмно-синие сатиновые полосы непонятного предназначения. И Янка радостно, тупо застучала. Ничего, жить можно. В школе по домоводству у неё была пятёрка.

Мощная, отлично налаженная электрическая машина ровно, послушно гудела. Игла сновала бойко и мягко, как по маслу, выдавая идеальную строчку. Полосы плавно двигались, соединялись и плыли широко и вольно, как реки. Так и до Хургады можно доплыть.

Она едва успела остановить иглу – а то бы прошила пальцы. Прямо перед её носом шмякнулась охапка чужого мятого сатина. Лизка нагло забрала себе простроченные Янкой полосы, ухмыльнулась и ушла.

У Яны свет в глазах померк. Строчки на Лизкином сатине шли вкривь и вкось, как пьяные – явный брак. Она беспомощно оглянулась по сторонам – женщины продолжали шить, как ни в чём не бывало. Соседки – кто опустил глаза, кто смотрел насмешливо и одобрительно. Только работавшая недалеко маленькая, похожая на учительницу женщина снова тускло сказала:

– Прекрати бузить, Лизка.

– Это что за порнография? – удивилась мастер. – Не успела приступить – уже безобразничаешь. Дневную норму запорола.

– Это не моё! Это вон та женщина с морковными волосами мне подбросила…

– Шустро взяла ножницы и распустила, – возвысив голос, не слушая, приказала мастер.

До вечера Янка, не разгибая спины, распарывала чужие швы. «Ничего, ночью в изоляторе отойду от всего, высплюсь».

Охранница в задорно оттопыривающемся на пышной груди и заду камуфляже, хмуро выслушала Янку.

– Чё?! Ка… Какой изолятор? – Она выразительно постукала пальцем по лбу и отошла, не дослушав. Вот тебе и «персонал в курсе».

Янка ушла в туалет. Убедилась, что кабинки по соседству пустуют, набрала номер.

У неё едва не брызнули слёзы, когда в трубке раздался знакомый, родной, из другого мира, из другой жизни, тихий голос редакторши.

– Кисуля, мы тут подумали. Если ты не будешь спать в общем корпусе – тогда какой смысл реалити-шоу? Вся острота, вся интрига в этом. Зритель ждёт. Ты молодчина, давай держись. Мы за тебя держим кулачки.

Янку обвели вокруг пальца. Кинули. Низко, подло кинули свои же коллеги. Так же легко редакторша могла сообщить, допустим, что поменялись условия игры. И её, Янкино участие в реалити-шоу продлено на неопределённый срок. Может, на год. Может, на три. Может, на 25 лет. Такое пожизненное реалити-шоу. Просто кисуля невнимательно прочитала договор, мелким шрифтом внизу…

А они там кулачки за неё подержат.

Янка положила трубку, не имея сил удерживать рыдания, сквозь пальцы текли слёзы от жалости к себе.

Однажды в детстве её обманом отправили в санаторий. Сказали, «только посмотреть деток в песочнице».

Улеглась пыль от автобуса, в котором уехали родители, зелёная калитка захлопнулась. И только тогда маленькая Янка осознала, что целый месяц, а может, всю жизнь, будет жить без мамы, без братика и рыжего кота Чубайсика, без подружек и своего милого двора. И такое глубокое детское отчаяние, ужас, горе сдавили ей горло… Такая вселенская тоска опустилась на маленькую душу… Вот и здесь то же самое.

«Ни в коем случае никогда не реветь при всех, не показывать слабость. Когда никто не видит – сколько угодно. В душевой или в подушку». Примерно так наставлял один из пунктов интернет-ликбеза.

Янка крепко, досуха утёрла покрасневшие глаза, высморкалась в синий сатиновый лоскуток.

– Ну чё, суконка, настучала? Овца, я те покрысятничаю, хля… Шкрыдла.

Господи, когда-нибудь отвяжется от неё эта больная истеричка?! Прямо Янка ей мёдом намазана, что ли.

И все молчат. Кто-то с любопытством смотрит издали, кто-то подошёл ближе, образовав кружок. Может, морковная у них эта… Паханка? Янка выставила ладошки, чтобы остановить наседавшего врага. Руки упёрлись в тощую грудь – морковная в предвкушении ахнула:

– Драться?! Грабли убери, хля, я сказала!

– Давай со мною дерись, – прогудел бас. Между Яной и Лизкой втиснулась рослая, на голову выше прочих деваха. – Если руки чешутся – об меня чеши.

И стояла неколебимой скалой до тех пор, пока Лизка, огрызаясь и ворча, не отошла в сторону.

– Ты меня держись, а то заклюют, – прогудела добродушная деваха. Она наивно улыбнулась, и стало видно, что у неё нет передних зубов. Голый рот делал её похожей на большого ребёнка. – Спать рядом ляжем, я с соседкой договорюсь.

У неожиданной покровительницы на груди на нашивке значилось: «Кордун Галина. Отряд № 6».