На все есть дедлайны!

– Для того чтобы двигать театр дальше, конечно, необходимо заняться и классикой, её еще осваивать и осваивать, и авангардом. Я всегда хотел, чтобы в театре «У Никитских ворот» были представлены разные жанры, стили, формы. Пусть будет и новая драма, и старая драма. Конечно, новая сцена нам даст больше возможностей. Экспериментировать будем! Иначе зажиреем, огонь в глазах погаснет и воцарится нафталин, мертвечина.

Авангард нужно отглодать

– Наше новое время требует новых форм?

– Вы знаете, я считаю, что архаика в театрах преодолима, а способ простой: попробуем быть живыми, и только. Каждый спектакль – это пришествие царствия божия в образах реальной и ирреальной жизни, но оно не само приходит, а по нашему вызову. Театр прекрасен тем, что высасывает из вечности кусочек временной материи и созидает конкретное очертание фантома, реальность которого в кубике сцены утверждается нами как новая данность мира. Вот мой концепт.

Конечно, да. Конечно, начинается другая эпоха, однако прогресс не ставит под сомнение старые классические достижения, но сооружает освежающие концепции, заставляет мыслить иными категориями (или не заставляет кого-то!). Прогресс развивает человеческое сознание. Одна образная система через промежуточные этапы, иногда даже через провальные этапы, переходит к некой другой образной системе и при этом старая отнюдь не разрушается, а преображается. Преображается без революционных переломов, без революционных взрывов, всегда ведущих к распространению дурновкусия. Люди – и зрители, и театральные художники живут прошлым, классическим прошлым, точнее, памятью о нем. И они станут приветствовать новое, только если оно будет, простите, убедительным и заразительным культурным проектом, а не каким-то знаком одичания и варварства, нового варварства. Поэтому поиск новой театральной формы вечен, и я бы даже сказал: он неминуем каждый день, каждый час. Но новое – это не борьба молодых художников со старыми, это борьба содержательного театра с театром обессмысленным. У нас очень много молодых людей, которые или в стёбе или в поверхностном погрязли глубокомыслии, и они не понимают, что это дурновкусие, неразвитость художественная, что идут по краю жизни. Это не искусство. Обычно попадают в цель те, кто могут сочетать с одной стороны живой академизм, а с другой – полную свободу форм. Это единственно правильный, хотя и очень сложный путь.

– Многие известные деятели культуры говорят, что в современном театре очень сложно найти по-настоящему нового художника, такого, чтобы не нужно было вешать табличку «Это новое! Это убедительно! Это искусство!». А вот когда читаешь газеты, то кажется – авторы статей живут в параллельном мире. Они пишут: «Прошла там-то гениальная премьера! Такого еще не было в театре!» или «Драматург такой-то совершил прорыв – это переворот не только в театре, но и в литературе». В чем секрет, как Вы думаете?

– Сегодня в театре много псевдятины, заменителей театра, заменителей искусства, видимости много. Юную молодежь, которая не искушена, не видела того, что видел я в театре, в том числе и в авангарде, её можно купить псевдоискусством. Большая часть из того, что возникает у нас, так называемого нового, на самом деле до пошлости вторично. Это псевдоавангард.

У нас много, я об этом не раз говорил, невыстраданного авангарда. Авангард нужно отглодать. Многие хотят стать новым Кафкой и при этом получать гранты. Однако художник должен выстрадать акт своего появления на публике, понимаете! Он должен родиться не благодаря тому, что его все вокруг поддерживают, а вопреки всему, что вокруг него. Он должен прорвать официоз.

Моцарт не бывает в упадке

– Но все же Вы можете выделить что– то положительное? Скажем, назвать по-настоящему талантливого, глубокого режиссера…

– Буквально позавчера я был в Питере, там идет замечательный фестиваль «Балтийские звезды». В этот раз он посвящен одному единственному режиссеру, литовцу Эймунтасу Някрошюсу. На фестивале я посмотрел спектакль, который меня привел в невероятный восторг! У Някрошюса потрясающая методология. Я называю это этюдным театром. Этюд возникает параллельно тексту. В спектакле «Времена года. Радости весны» он применяет свою методологию в полной мере – там на литовскую поэзию, на литовский лирический эпос XVIII века накладываются его пластические находки, которые укрупняют смысл. Тут соединение поэзии с тем, что он нашел через актеров, через их импровизации на репетициях – он это нарастил и создал параллельно с текстом. И получилось великое театральное произведение. Я восхищаюсь мастерством Някрошюса. В его театре есть всё, что я люблю. Он создает свой мир. Так вот, сегодня очень мало в театре режиссеров, которые создают свой мир.

– Многие считают, что театр в упадке. А как считаете Вы?

– Вы знаете, сколько я работаю в театре, столько он и «в упадке». Вот я же сказал, есть превосходный спектакль сделанный Някрошюсом, это что, свидетельство упадка? Тот, кто в упадке, тот будет в упадке всю жизнь. Моцарт не бывает в упадке, у него может быть плохое настроение, тогда он это своё плохое выразит в соответствующем произведении. Я уже рассказывал, повторюсь, может быть… В советское время был такой случай: в одной известной газете, которая занималась вопросами культуры, я прочитал два интервью, они рядом были. Первое интервью принадлежало советскому знаменитому кинорежиссеру, очень известному. Его спросили: «Над чем вы сейчас работаете?» Режиссер ответил: «Вы знаете, у меня планы огромные! Я сейчас хочу делать фильм на молодежную тему – меня волнует очень наша молодежь, проблемы молодежи в современной жизни. Дальше меня волнуют проблемы экологии, я уже пишу сценарий об этом. Вы знаете, нужно спасать Байкал! Потом война – необходимо возвращаться к гуманистическим ценностям. Это фундаментальные наши ценности, и об этом я сейчас делаю очень острый фильм». Журналист спрашивает: «И всё?» «Ну что вы! Знаете, очень важны проблемы веры. Хоть мы и живем сейчас в советское время, мы атеисты, но ведь нужно распознать феномен веры в Бога и его значение в истории России. Классика у нас еще не освоена – Гоголь, Достоевский. Я буду работать в этом направлении». В общем, вот такое интервью. Он восемнадцать идей рассказал. И рядом вышло интервью с итальянским режиссером. «Над чем вы сейчас работаете?» Он отвечает: «В настоящее время я лежу на диване и ничего не делаю». «Как так – вы ничего не делаете и даже ни о чем не думаете?» – «Я, понимаете, снял фильм и уже полгода пустой, я совершенно опустошился. Пока не знаю, что сказать миру» – «Ну и долго это будет продолжаться?» – «Я не знаю, сколько это будет продолжаться, но вот сейчас я подумал, что, видимо, сделаю будущую картину как раз об этом, о том, что мне нечего сказать». Фамилию первого режиссера, советского, я не буду называть, его уже нет в живых, а фамилия второго режиссера была Феллини. Понимаете? Вот у него был кризис. Но художник и должен быть в кризисе постоянно. Он должен изнывать, думая о том, что сказать, как сказать, что самое главное сказать. Таков Феллини, а советский режиссер – он знал все заранее, у него уже все расписано. Так вот – кризис для творческих людей – это нормально. И настоящий художник из собственного кризиса извлекает высший художественный смысл, из своего собственного страдания рождает образ.

Неизвестные пьесы Пастернака

– Говорят, что Вы набрали режиссерский курс?

– Да, это правда, я хотел это сделать в ГИТИСе, но не успел в этом году. Слишком поздно предложил. Но меня позвали создать режиссерский факультет в Институт Русского Театра, и я согласился. Мечтаю, что кто-то из тех, кого мы набрали, через пять лет не просто получит диплом, но и останется в театре. Кстати, я еще не всех успел набрать, и осталось два-три места.

– То есть если кто-то захочет стать учеником Розовского, то милости просим?

– Да, пока есть вакантные места.

– Чем обрадует нас, зрителей, театр «У Никитских ворот» в новом сезоне?

– 24 ноября мы выпустили премьеру «Слепой красавицы» – постановка по пьесе великого русского поэта, лауреата Нобелевской премии Бориса Леонидовича Пастернака. Эта пьеса малоизвестная, более того, можно сказать, потерянная. О ней почти никто не знает, даже многие профессионалы. Хотя тут понятно – почему. Ведь это были просто черновики пьесы. Точнее, трех пьес – трилогии. Он писал их в самом конце жизни, будучи уже нобелиатом, и это его последнее произведение в прозе. Теперь в театре «У Никитских ворот» по этим пьесам есть спектакль… Впервые на мировой сцене!

Дальше мы планируем выпустить спектакль по пьесе Александра Кабакова «Знаки» и спектакль по повести Булата Окуджавы «Будь здоров, школяр». Я надеюсь, что у нас в этом сезоне все же появится новая сцена, и тогда предстоит восстановление «Истории лошади», но в новой режиссёрской редакции. Уже есть договоренность с Валерием Сергеевичем Золотухиным, которого я пригласил на роль Холстомера.

«Вечерний клуб» (приложение к газете «Вечерняя Москва»).2007, декабрь, № 11 (1652)

Ольга Славникова: «Сейчас жизнь структурирована жестче – на всё есть дедлайны!»

Ольга Славникова известный прозаик, лауреат литературной премии «Русский Букер» – 2007. Её называют всероссийской литературной повитухой – она координирует премию, предназначенную открывать и продвигать произведения неизвестных молодых авторов в общенациональных масштабах.

Человек смертен

Каждый год в день вручения Независимой литературной премии «Дебют» я говорю себе, что в свои двадцать с небольшим я бы эту премию не получила.

Впрочем, в годы позднего застоя (Брежнев уже почил, правили в буквальном смысле временные люди) такая премия была в принципе невозможна. И не только потому, что молодых не пущали. Сама молодость перенимала качества застойного времени: тянулась долго, мутно и заканчивалась ничем. В двадцать лет ни у кого не возникало чувства, что пора браться за что-то серьезное. И даже в тридцать еще казалось, что вся жизнь впереди, папа с мамой пока помогают, а дальше будет видно. Помню совещания молодых писателей, проводившиеся, соответственно, Союзом писателей СССР. Туда вылезали из сибирских глубин старообразные мужики с дикими бородами, были дамы бальзаковского возраста с подборками стишат и психопатическими звездами в глазах, были и относительно молодые личности с комсомольскими билетами при себе на всякий случай. На одном таком совещании (семинар Георгия Семенова) меня выбрали для показательного битья. Очень посоветовали бросить писать. Совету я не последовала. В журнале «Урал» была напечатана моя первая повесть «Первокурсница».

По сравнению с теми повестями, что выходят сегодня в финал премии «Дебют», «Первокурсница» выглядит наивно и как-то нецелеустремленно. Автор скорее попробовал что-то написать, чем действительно написал. Сегодня я страшно жалею о тех годах, когда еще не знала счета времени. Это еще опаснее, чем не знать счета деньгам. Конечно, мы были тогда богаты будущим, которое казалось бесконечным. Но романист, напротив, должен ясно понимать, что человек смертен. Это важно для прозы, но еще важнее для выстраивания жизненных стратегий самого автора. Арифметика несложная. На серьезный роман требуется два-три года работы, плюс по полгода на энтропию (всякие писательские поездки, интервью, рассказы для глянцев и так далее). У меня сегодня в набросках и замыслах двенадцать романных сюжетов. Нетрудно подсчитать, что два-три сюжета могут оказаться уже за пределами моей земной жизни. А очень жалко.

Сейчас вообще жизнь человека структурирована гораздо жестче, чем это было в моем «дебютовском» возрасте. На все есть дедлайны. Если ты к двадцати пяти не получил хорошего образования – в отбраковку. Если к тридцати с небольшим не занял хорошей карьерной позиции – ты уже как кадр никому не интересен. Молодые вынуждены стартовать резко, без раскачки. Это относится ко всем востребованным и престижным профессиям. Как ни странно, то же самое происходит и в литературе. Конечно, здесь у нас посвободней, чем, скажем, в банковском деле: можно и в сорок лет заявить о себе. Можно, но дебют зрелого человека в любом случае обещает меньше, чем дебют человека молодого. Да и времени, чтобы набрать мастерства и написать главное, останется в обрез.

У издателя и литературы пути разные

Есть мнение, что молодых писателей надо топить, как слепых котят. Кто выживет – тот и есть будущий Достоевский. В год моего литературного дебюта уже вздувалась волна, которая и потопила потом многих моих талантливых сверстников. Сильная творческая воля – не то же самое, что воля к выживанию. Вдруг всем стало ясно как день, что предаваться стоит только тем занятиям, которые отбивают деньги. Якобы настал момент истины: раз народ за серьезные книги не платит – значит, народу эти книги не нужны. Совершенно не принималось в расчет, что в интеллигентных читающих семьях едва хватало на хлеб и маргарин. На самом деле наш книжный рынок начинался в ситуации экономического уничтожения почти всего прежнего слоя читателей. Получилось то, что получилось. Но мне кажется важным зафиксировать (чтобы потом не забыть!) образ мыслей, характерный для девяностых. Что, у врачей и учителей нет денег на книжку или на журнал? Так пусть заработают – а заодно и на особняк с «Мерседесом». Не могут? А пусть смогут, не надо быть слабыми.

Сейчас странно вспоминать, но в те годы я по-настоящему комплексовала из-за того, что не сделала настоящих денег. Правила игры были более или менее понятны – но все казалось, что должны быть неэвклидовы способы обыграть систему. Казалось, что если ты такой умный, ты не можешь быть таким бедным. В результате получилась маленькая книжная торговля, которую раздавило, когда крупные издательства ввели систему региональных дистрибуторов. Но опыт тех лет сегодня бесценен. Сегодня ясно видно, что за облаками экономических миражей скрывались простейшие схемы, лишь иногда облагороженные игрой шального случая. Принципиальная не-интеллектуальность этих схем исключала воздействие на них любыми интеллектуальными способами. И второе, что стало понятно тогда и совершенно ясно теперь: интересы издателя и интересы русской литературы не совпадают.

Начав заниматься книжной торговлей, я уже сама, по собственному решению, бросила писать. Казалось бессмысленным производить на свет книги, которые категорически не будут продаваться. Все изменилось вокруг. Прежде местные корифеи из Свердловской писательской организации отечески опекали молодых: помогали напечататься, издаться, съездить на совещание, да и просто подзаработать выступлениями на заводах и фабриках. Вдруг, в одночасье, эти корифеи превратились в стариков. Они уже ничего не могли и сами нуждались в помощи. Умер Лев Григорьевич Румянцев – человек, обладавший особенным талантом разглядеть литературные способности и выбрать для молодого коллеги направление развития. Лев Григорьевич много лет заведовал отделом прозы в «Уральском следопыте». У него была лучшая литературная консультация, велась очень живая работа. Как я теперь понимаю, Лев Григорьевич умел предсказывать писателю его профессиональное будущее. То, что он говорил мне про меня, сегодня сбывается – и, возможно, сбудется еще не сбывшееся. Именно Румянцев научил меня работать с сырой рукописью, видеть сквозь неумелость первой попытки авторский потенциал. Каким-то сверхсознательным способом он инициировал во мне литературного педагога. Иногда мне кажется, что этот дар – и прилагающийся к дару острый интерес к начинающим авторам – я получила от него в наследство.

Только что делать с таким наследством – было совершенно непонятно. Потихоньку, следуя принципу «Если нельзя, но очень хочется, то можно» я стала писать прозу в стол. Мой стол, в конце концов, что хочу, то в него и кладу. Это была «Стрекоза, увеличенная до размеров собаки», неожиданно ставшая моим вторым и настоящим дебютом.

Государство и писатель

Сегодня «Дебют» – одна из ведущих национальных литературных премий. Но отношение к нам по-прежнему настороженное. С «Русским Букером» и «Большой книгой» все всем понятно: есть литературный год, есть урожай этого года. К лауреатам вопросов нет: что выросло, то выросло, могли дать премию не этому, а другому, но в целом все на ладони. От «Дебюта», напротив, каждый раз ожидают и требуют нового Пушкина. «Дебют» должен все время оправдывать свое существование. Хотя, казалось бы: Василий Сигарев, Данила Давыдов, Владимир Лорченков, Денис Осокин, Марианна Гейде, Сергей Шаргунов, Алексей Лукьянов, Игорь Савельев – и еще добрых четыре десятка имен, уже реально занявших место в русской литературе. Но нет: а вот вы докажите нам, что лауреаты и финалисты – действительно писатели.

Доказательства в нашей профессии, к сожалению, невозможны. Литература – не спорт, где рекорды фиксируются секундомером. Дебют молодого автора – это событие, которое включает не только настоящее, но и будущее. Зато уже сегодня можно говорить, что прогнозы «Дебюта» сбываются. Три года назад мы зафиксировали скачок активности сибирских регионов: поток рукописей из Красноярска, Новосибирска, Иркутска резко возрос. Тогда же нам задали вопрос: ну и где обещанные вами сибирские достижения? Первое достижение – причем по большому счету – появилось в 2007-м. Я говорю о Станиславе Буркине и его романе «Фавн на берегу Томи». Действие романа происходит в XIX веке, когда русская и шире – христианская культура еще была в Сибири чуждой, колониальной. Как сибирские города были окружены тайгой, так островки христианской культуры были окружены и осаждены культурой коренной, шаманской, первобытной. Главный конфликт романа лежит именно в области мифопоэтической – причем и мир сибирских языческих духов, и тот котел разных христианских культур, каким предстает в романе город Томск, ощущают эхо античности, где конфликт между христианством и язычеством уже был и определил мировую историю. Потенциально, по типу письма, по богатому языку, Станислав Буркин – это сибирский Алексей Иванов. И есть надежда, что Буркину не придется, как Иванову, полжизни ожидать признания. Станислав Буркин стал лауреатом премии «Дебют» 2007 года, и это хороший толчок для автора, важный сигнал для издателей и критиков.

В 2007-м появился новый тренд: писателями-«дебютантами» заинтересовалось государство. Впервые за многие годы зашла речь о государственной поддержке молодой литературы. И тут нас снова накрыло волной девяностых. Достаточно вспомнить глумление прессы над молодыми писателями, которых в феврале пригласил к себе на встречу президент Владимир Путин. Их обвиняли в стремлении продаться, в готовности пойти в услужение властям. Таким образом, миражи девяностых обладают запретительной силой. Неважно, что многие европейские страны поддерживают практически все, что написано на национальном языке, и активно продвигают свою литературу на мировой книжный рынок. Неважно, что на Западе существует система грантов, государственных и частных, позволяющих сохранять основные культурные институты. Неважно даже то, что у нас, в России, существование большинства музеев и театров просто немыслимо без государственной поддержки. Нет, наша мысль одна: кто девушку ужинает, тот ее и танцует, а значит – государство, руки прочь! Позиция, конечно, выигрышная, но при этом вполне безответственная. Сохранять старый, как «Жигули» модели «копейка», конфликт между государством и обществом за счет нищеты писателя и деградации читателя – дело неблагородное. С осторожным оптимизмом можно предположить, что сейчас появляется возможность демонтажа этого конфликта. После многих административных приключений, наконец, пошли гранты на литературные проекты, например, на сайт «Новая литературная карта России», который имеет потенциал стать основным литературным Интернет-ресурсом. Одной из главных тем сайта станет премия «Дебют».

В заключение стоит напомнить, что «Дебют» – премия частная, детище Гуманитарного фонда Андрея Скоча «Поколение». Я знаю только один такой российский пример, когда инициатива и воля частного лица породила культурный проект национального масштаба. Хотелось бы верить, что с ростом социальной ответственности бизнеса таких примеров станет больше, чем один.

«Вечерний клуб» (приложение к газете «Вечерняя Москва»).2008, февраль, № 2 (1655)

О сетевых дневниках и литературной критике

Писатель-фантаст, сценарист, юморист. Зовут Леонид Каганов. У него вышла новая книга. Называется «Путь Ежика». Подзаголовок – «Сетевой дневник за 2000–2002 год». Это далеко не первый подобный опыт. На западе за такие книги даже специальную премию – «Блукера» – дают. А у нас пионерами этого дела были Игорь Петров (ЖЖ-юзер labas), Лора Белоиван (tosainu), да и у издательства «Memories» книга Каганова не первая – оно уже может похвастаться томиками ЖЖ-юзеров bujhm и polumrak. Единственное, что ново в этом проекте, – издатель перенес дневник из Интернета в книгу почти без купюр. Но имеет ли это отношение к художественной литературе?.. Кто вправе об этом судить: читатели или литературные критики? Чье мнение важнее? Критики ли формируют вкусы? Думаю, какая-то часть читателей действительно прислушивается к мнению критиков.

На презентации книги литературных критика было всего два – Данила Давыдов и я. Мы оба из Литинститута, оба лауреаты, оба высокомерны: Давыдов через край, я умеренно. Друг друга терпим: лицемерненько обнимаемся, говорим приятные вещи… У Каганова, казалось бы, тоже немало титулов, однако в элитарной, серьезной литературе его награды не считаются: они ему даны за фантастику. А это, с точки зрения солидного критика, не литература. И в АСТ издаваться – позор. Печататься нужно в «толстых» журналах, а издательство у нас одно – «Вагриус».

Давыдов после презентации кривится: «Я об этом писать не буду. Мрак». Действительно, Каганов мало того, что фантаст, так еще и ведет себя как-то непрофессионально. Или ему не нужны положительные рецензии? Или он не понимает: критик хочет, чтобы автор его пооблизывал, покрутился вокруг с раболепной улыбкой. Иначе зачем вообще критикой заниматься? Мне очень интересно – это у писателя такой стиль или он по незнанию. Подхожу. Задаю вопрос.

– Не боитесь, что критика воспримет вашу блог-книгу в штыки или вообще не заметит, а тираж не разойдется?

– Если честно, ситуация меня до обалдения умиляет и заставляет совершенно иными глазами посмотреть на механизмы общественного резонанса. Дело в том, что я уже больше 10 лет зарабатываю литературой, в СП с 1998 года, у меня вышло пять книг и некоторые даже удостоены премий, но это сроду никого не волновало. Пока не настал день, когда мой старинный друг Игорь Белый, основатель издательства «Memories», издал элитным тиражом… мой Интернет-дневник. И организовал презентацию. Наутро я проснулся знаменитым. Это уже четвертое интервью, которое я даю.

– Вы думаете, что я у вас беру интервью?

– А что же? Вон у вас цифровой диктофон на шее висит, а на нем горит лампочка. Значит – включен.

– Зачем нужны эти записи в блогах писателю? Это же пошло. Вдобавок дневник отнимает творческую энергию, которой потом не хватит для новой книги.

– Творческая энергия – штука плохо управляемая. Лично мне не всегда удается направить ее по назначению. Тогда она изливается, например, в дневник. Потому что когда ты выполняешь творческое задание, например, статью сочиняешь – надо держаться строго в рамках и теме. Когда ты пишешь собственную книгу – здесь, казалось бы, все свободно, но практически – ты опять должен держаться в рамках, которые сам себе поставил. А в дневнике можно писать что угодно, чем в данный момент занята твоя голова: и частушку про политику, и как за кефиром на скутере ездил, и про фильм новый. Есть тут, конечно, задача – не писать того, что постороннему человеку было бы читать откровенно скучно. Но ее решить проще. И приятнее. Поэтому я всегда думал, что время, потраченное на дневник, – это такой отдых для души, а его продукт никогда не пригодится, потому что у всех этих текстов нет будущего. Неформат, как говорят издатели. А вот оказалось – можно сделать книжку!

– Когда в книге и в блоге вы сообщаете пароль от своего ящика, то не боитесь? Судя по материалам в Интернете, у вас много недоброжелателей. Я, например, видел обсуждение ваших текстов… Например, помните, как вас ругали после рассказа «Письмо отца Серафима»? Не боитесь, что кто-нибудь зайдет к вам на ящик и поглумится?

– Это очень забавное занятие – при случае как бы рассеянно процитировать в интернете свой пароль. Рекомендую. Туда сразу куча любопытствующих (или злонамеренных), отложив все свои дела, бросаются. Наивные…

– В вашем творчестве много текстов посвященных компьютерам, интернету. В них сквозит какая-то странная влюбленность во все это.

– У меня первое образование – компьютерное, мне вообще нравится техника и электроника.

– По всему видно, что у вас склад ума не гуманитария, а технаря.

– Известно, что лучшие писатели получаются из медиков. Вспомним: Чехов, Булгаков, кстати, и Лукьяненко – это все врачи. Неплохие писатели получаются также из ментов, военных и моряков. Меньше всего писателей выходит из Литинститута – даже меньше, чем из художников. С большим трудом можно вспомнить пару фамилий, да и то, как правило, они были известны и до поступления. Из филологов писателей уже заметно больше. Много и писателей-журналистов, но достичь больших успехов им часто мешают профессиональные привычки, заставляя писать быстрым «обозревательским» языком и вываливать на читателя горы информации, перечней и фактов, хотя читатель ждет от книги художественного слова и увлекательного сюжета. Много хороших писателей вышло из технарей – инженеров, математиков, физиков. Но все-таки медики, на мой взгляд, вне конкуренции.

– Вы книги читаете или только пишете?

– Мои любимые писатели: Гоголь, Булгаков, Аверченко, Стругацкие, из новых – Пелевин, Лукьяненко. Но вообще я читаю медленно и очень мало – за год прочитываю всего 4–6 книг. Иначе не получается вживаться в мир книги.

– Смеяться над серьезными вещами: это у вас дар с детства или приобретенное?

– Ну, разумеется. Когда мне было 5 лет, я гулял по стройке в Чертаново, и мне на голову упал ковш. С тех пор все серьезное меня смешит, и наоборот. Так и живу. Спасибо за дар, РЭУ-164!

– Вы очень доброжелательны в переписке на форумах с теми, кто вас откровенно оскорбляет. Это мазохизм или мудрость? Или грамотный пиар?

– Увы, мне далеко не всегда хватает ума и самодостаточности, чтобы сохранять корректность или просто игнорировать скандалистов. Но я стараюсь. Вообще существует интересный механизм: когда кто-то начинает оскорблять собеседника, восклицая «Ты хам! Тварь! Подонок!», а собеседник не поддается на провокацию и отвечает корректно, то с точки зрения сторонних наблюдателей – кто из них выглядит хамом, тварью и подонком?

– Если честно, то мне книга очень понравилась. Она кажется цельной. В ней масса смешного. Причем вы умеете не только смешить, но делаете это умно, подспудно выражая свои небанальные мысли, показывая какие-то социальные вещи. Странно, что вас не знают в кругах так называемой элитной толстожурнальной литературы. Вы бы могли там занять свое достойное место… Вы пробовали дружить с «толстыми» журналами? «Новый мир»? «Знамя», «Октябрь»?

– Спасибо за добрые слова. Скажем так: предложений не было, а сам я никогда и никуда не предлагаю свои тексты, жду, пока предложат сами. Многие думают, это потому, что я избалован публикациями. Предложений действительно с избытком, но дело не в этом – просто, если честно, я очень боюсь испытать ощущение графомана, когда я предложу текст, а мне откажут. «У нас конкурс литературы, здесь не должны побеждать анекдоты!» – такую обиженную фразу я услышал от молодого, но довольно известного литератора, когда мой рассказ (весьма трагичный, кстати) стал победителем. Думаю, то же самое услышу и в «серьезных» литературных журналах. До перестройки они были для авторов практически единственным шансом на достойную публикацию. Но сегодня, когда публикуется что угодно и где угодно, тиражи и вес литературных журналов резко упали. Сегодня литературный журнал занимает особую нишу: он ассоциируется не с массовой литературой, а с ее противопоставлением: эдакой элитарно-кристаллической литературной, понятной лишь утонченным ценителям слога и штиля. Моя же авторская репутация в этом смысле безнадежно запятнана – ведь начинал я автором юмора на ТВ (о, ужас!), а сейчас пишу книги, выходящие в сериях фантастики. А это, понятное дело, клеймо на всю жизнь. Любой утонченный литератор вам скажет, что фантастика – это не литература, а мусор. Вот Булгаков – это литература, а Стругацкие – это так, фантастика. Хотя, согласитесь, если бы Булгаков впервые издал «Иван Васильевич меняет профессию» про машину времени и «Собачье сердце» в пестрой серии «фантастические миры» – это бы тоже была не литература, а фантастика…

Дружелюбно киваю и отхожу. К автору подступают читатели, они тянут книги для автографа. Просачиваюсь сквозь толпу на улицу. Думаю: «Совсем другой человек этот Лео Каганов… Нелитинститутский формат…»

«RE: Акция», 2006

Какой там секс!

Новое слово на букву «F»

Мария Свешникова – одна из самых молодых успешных писательниц в России. В двадцать лет, два года назад, она ярко стартовала провокационным романом «FUCK'ты». Уже через неделю после выхода этой книги авторитетные литературные издания писали о ней как о «новом слове» в литературе. И ни один из авторов рецензий не смог пройти мимо того революционного факта, что начинается роман со сцены минета. На форумах и в блогах тут же начались споры на тему «Оральный секс – это распущенность автора или художественная необходимость?»

Как бы там ни было, но «FUCK'ты» попал в список бестселлеров 2006 года и разошелся стотысячным тиражом. Следующий роман Свешниковой «Бимайн. Тариф на безлимитное счастье» подогретые минетом читатели раскупили еще лучше.

Сейчас Мария Свешникова уже писательница в законе – у нее вышла третья книга, многие издательства засматриваются на плодовитого автора. Однако сама красавица Мария, на мой взгляд, гораздо интереснее всяких книг, поэтому накануне встречи мы с ней условились говорить не о литературе, а о ней самой. Как она умеет дружить, любить и ненавидеть – одним словом, жить на все сто.

– Маша, ты очень эффектная, красивая девушка, отсюда и первый вопрос: по какому признаку ты выбираешь мужчин?

– Мой мужчина должен быть сволочью. Меня раздражает, если мужчина мне подчиняется, крутится вокруг с подобострастной улыбкой. Чтобы я полюбила, меня нужно сломать. Точнее, надломить. Недавно мы ехали с молодым человеком в машине и ругались, он серьезно к моим словам не относился, подтрунивал все время. В конце концов я разозлилась и сказала: «Останови машину, я выйду». А это было в четыре утра где-то в заводском районе. Ну что обычно делает мужчина? Начнет уговаривать: «Куда ты пойдешь? С тобой что-нибудь случится…» А он остановился и сказал: «Выходи». Если бы он стал меня уговаривать, я бы вышла, и неизвестно, как бы добиралась оттуда. Но его спокойствие подействовало, и я осталась. Вот так ломают мужчины. После расставания с ними пишутся книги. Мне нужен человек, рядом с которым хочется расти, делать что-то необычное. При разрыве с таким мужчиной возникает непреодолимое желание понять, в чем виновата я, и никогда таких ошибок больше не совершать.

– Ты ревнива?

– Когда в телефоне моего мужчины определялись номера Наташ, Ань и Даш, я была спокойна. Если закатывать истерики, он все равно уйдет, а тебе останется только расстроенная нервная система. У меня некоторые подруги страдают этим – следят за своими мужчинами, просят других помочь проследить. Для чего? Я даже так скажу: мужик – он должен изменять. Если ты у него одна, ему это рано или поздно надоест. А когда он имеет возможность сравнивать и возвращается к тебе – это даже хорошо. Мужчине нужна разрядка на стороне, и на измены можно закрывать глаза, если эти измены только на уровне банального секса.

– А женщина может изменять?

– Не все, что можно мужчине, позволено женщине. И самое страшное заблуждение для женщины – это когда она думает: «Я могу все!» Если ты хочешь остаться одна, научись мочь все. Насчет секса – у мужчины просто к этому другое отношение. Более легкое. Женщина свою измену любимому переживает иначе. Конечно, есть девушки, зацикленные на сексе, их подход к этому делу почти такой же, как у мужиков. Но прочного счастья такие женщины не построят. Лично я на сексе не зациклена – жизнь моя полна не только наслаждениями. Вообще у меня много движения в жизни. Единственный минус в том, что я мало сплю, два-три часа в сутки, но организм уже привык.

– А на личной жизни это отрицательно не сказывается?

– И вот теперь представь, я точно знаю, что мой мужчина должен быть занят больше меня. Когда у мужчины много времени, он становится навязчив, капризен. А навязчивый мужчина хуже истеричной женщины. Многие девушки хотят быть на первом месте. Желаниям иногда свойственно исполняться. Но как только такое происходит, отношения рушатся, и в 99 процентах случаев по инициативе женщины. Потому что это невозможно терпеть. И насчет женских измен. Могу сказать только про себя. Несмотря на то, что прошлое у меня было бурное, в плане секса было всего семь мужчин. Это немного: если принять во внимание опыт моих подружек, то я почти девственница… О чем это мы?

– Ты говорила о том, что мужчина должен работать.

– Да, и еще вот что… Была у меня в жизни такая ситуация. Пару лет назад мой друг, еврей, молодой, все как надо, начал подбивать клинья к моей приятельнице. Обещал ей златые горы, любовь до гроба… Но что– то потом не срослось, у него проблемы на работе начались, и парень дал задний ход. А девушка-то воспринимала его слова как обещания… Выяснения отношений дошли до того, что барышня гонялась за ним по Москве зимой на летней резине со скоростью 180 км/ч. Однажды даже остановилась около милиции и предлагала деньги, чтобы эвакуировали его машину. История закончилась не фатально – никто никого не убил, не подставил, не врезался. Но вывод из этой истории сделать необходимо. Если мужчина говорит: «Я хочу быть с тобой», то на данный момент он, скорее всего, так и думает, но всегда нужно помнить, что завтра все может измениться. Это нормально, так устроен мир. Ключ к счастью можно найти, только если ты понимаешь это.

– Я еще хотел спросить тебя о клубном сексе…

– Какой там секс! Ты сам подумай! Приезжает девочка из Бутова потусить в клуб, мужики ее воспринимают как мясо. Таких снимают те, кому жалко денег на проститутку. Проститутки – это нормально для клубных мужиков. Вот, к примеру, посетители отеля Marriot там у всех есть номера телефонов проституток, которых они вызывают в номера. Просто звонят, и те приходят за заработком. А те, кому денег жалко, предпочитают девочек из Бутова. Потом эта девочка просыпается в том же самом Бутове или на какой-нибудь другой окраине Москвы с человеком, который купил ей два коктейля… Я не считаю это сексом. Это просто какая-то механика, как помастурбировать. Если бы я и хотела одноразового спонтанного секса, то уж точно не в Москве, а в каком-нибудь Монте-Карло, без имен и обязательств.

– Говорят, на твой автоответчик часто звонят незнакомые люди и признаются в любви. И есть даже маньяк, который тебя преследует…

– Был человек, который где-то отыскал мой телефон и присылал длинные эсэмэски о любви. Они были очень красивые, я даже в чем-то благодарна ему. И есть действительно маньяк – человек, который оставляет сообщения на автоответчике: «Я тебя люблю! Ты меня обязательно увидишь! Никуда не денешься – ты со мной встретишься!» Девушкам подобное насилие неприятно. Я попросила друзей помочь, мы пробили номер телефона. Оказалось, что звонят откуда-то из Свердловской области. Я вздохнула – опасности меньше.

– Мы все про мужчин да про мужчин, а подруги у тебя есть? Как считаешь, может ли быть преданная искренняя дружба между женщинами?

– У меня есть подруги. Можно назвать это так – подруги с ограниченной ответственностью. Подруга всегда расставит приоритеты, и если нужно будет выбирать, например, с кем провести время, с тобой или с мужчиной, она выберет мужчину. С тобой она только потому, что пока у нее нет мужика. Это надо понимать. А когда он появится, то встречаться вы станете редко. Если ему не понравится ваша дружба, то она вообще перестанет общаться. Я тоже сейчас, не буду скрывать, почти все время провожу с мужчиной… Кстати, я не склонна верить и в дружбу между мужчиной и женщиной. Хотя у меня были живые исключения из правил: у меня есть два-три друга.

– Интересно, расскажи подробней.

– У моих знакомых был фэшн-портал, и они часто устраивали вечеринки. И вот на одну такую вечеринку мы приехали вместе с подругой. Все это происходило в каких-то подвалах, катакомбах, в общем, в стиле «антигламур». Мы почти сразу упились коктейлями, то есть были в таком состоянии – е-хуууу! И там познакомились с мальчишками, которые владеют R’n’B-порталом. У меня тогда как раз вышла первая книга, я им ее подписала. Куролесили до самого утра, до того, что у меня лопнула резинка в колготках, и я потом ехала на переднем сидении такси, снимала эти колготки и выкидывала их в окно на светофоре на глазах у ДПС. На следующий день один из тех мальчиков нашел меня – оказывается, он написал рецензию на мою книгу и вывесил у себя на сайте. Он это мне сообщил и добавил, что если не понравится, то текст уберут. Еще он сказал: «Это первое, что я написал для сайта и, наверное, последнее». Рецензия мне понравилась, и с этого началась дружба. Нам приписывали роман, а это была просто дружба. Хотя мы вместе ездили по его работе на неделю в Питер, жили в одной квартире, спали в одной кровати, но при этом ничего не было. Просто есть такие мужчины, которые как-то сами собой переводятся в категорию друзей. Дружили мы долго. Потом его девушка окончательно устала ревновать, и другу пришлось расставлять приоритеты. Я не могу сказать, что мы не общаемся, просто было время, мы виделись каждый день, как лучшие подружки, а теперь лишь изредка.

– Ты свободный человек в философском понятии этого слова?

– Свобода – это, наверное, открытость для любви. Но не распущенность. Один раз в жизни я изменила и очень плохо себя чувствовала.

– Опиши свой распорядок дня.

– Прошлая суббота. Я проснулась в девять часов утра, дописала три главы, закончила корректуру. В три часа дня я поехала на съемки программы «Культурная революция» на телеканал «Культура». После я вернулась домой, переоделась – у меня намечалось мероприятие: мои друзья попросили заехать на десять минут на день рождения, чтобы поздравить девочку, мою поклонницу. Я решила, что надо быть хорошей и согласилась. Я поехала туда. Девочка расплакалась, когда меня увидела, я подписала книги. Потом я поехала домой, снова переоделась, уехала к мужчине. Вернулась в шесть утра, доделала корректуру и легла спать. Это такой один из дней с плотным графиком. А мой более ленивый день: я проснулась часов в десять утра в понедельник не дома, приехала домой в двенадцать утра, легла спать и до вечера валялась под одеялом. Я делаю себе такие выходные. Писать книгу непросто, это очень энергозатратная работа. Нужно иногда полностью расслабляться.

Ее первые книжки

Мария Свешникова родилась 7 сентября 1985 года в семье ученых. Автор трех бестселлеров:

1. «FUCK'ты» – болезненная, жестокая история о любви и сексе в клубной Москве.

2. «Бимайн. Тариф на безлимитное счастье» – комедийная книга о том, что скрывается за хеппи-эндом. Главные герои решают пожениться, чтобы получить скидку на карты в модный спортклуб. Решившись на эту рискованную и увлекательную авантюру, они разрушают представление о браке как о чем-то солидном и скучном.