Власть Рода. Родовые программы и жизненные сценарии

✓ мамой, её отношением к дочери: нежеланный ребёнок, несправедливые обвинения, поступала в отношении дочери нечестно, возложила на неё ответственность за развод;

✓ разводом родителей (отец уходит, привычный мир рухнул, она теряет отца).

В комментарии к истории 6 перечислено уже несколько закономерностей. Но мы видим, что закон Рода – Уход имеет прочные основания для формирования в последующих поколениях целого набора деструктивных моделей поведения, которые в полной мере объясняют спонтанные проявления в психике Бэлы.

Самым первым шагом, призванным помочь Бэле, было изменение её имени. Сначала мы ввели ласкательное, домашнее имя. А затем было юридически зарегистрировано официальное имя Бина.

Полная программа коррекции была составлена с учётом истории Рода Бэлы в соответствии с алгоритмом Родологического метода [16].

История 7. Кто я?

В Берлине на холодной сцене Пел немец, раненный в Испании, По обвинению в измене Казнённый «за глаза», заранее…

Витьку по кличке Дакке шён провожали всей кодлой бездомных военных пацанов. Он сидел на телеге, поджав под себя грязные ноги в рваных галошах, мокрый, холодный, с огромной царапиной на левой щеке, и смотрел на нас глазами, полными слёз. Слёзы в его глазах что-то делали с нами. Мы никогда не видели такого. Мы били. Нас били. Мы плакали – злились, мстили. Но слёзы без боли, без драки да ещё у Витьки на глазах. Для нас это было впервые и запомнилось на всю жизнь.

Мы встретились много лет спустя. Совершенно случайно, как это часто бывает. Я летел на конференцию в Москву самолётом авиакомпании «Люфтганза». В середине полёта со стороны кабины лётчиков появился и пошёл по проходу между креслами высокий сухощавый человек. Его странно молодое лицо было окаймлено длинными седыми волосами. Живые голубые глаза и лётная форма делали его чертовски привлекательным.

«Один из пилотов», – подумал я и отвёл глаза. Но сердце в груди моей так резко ёкнуло, что я снова внимательно посмотрел ему в лицо. Он был уже метрах в двух от меня. И тут я ясно увидел белую полоску на лице пилота поперёк левой щеки. Прежде чем подумать, что чувство всегда опережает логику нашего восприятия, я уже вскочил и встал перед ним с распахнутыми руками. Он только успел выдохнуть: «Бориска!..» И мы на долгие минуты замерли, стиснув друг друга в объятиях.

Обстоятельно мы уже встретились у него дома в Саратове. Вспоминали время, ребят. Многих помянули молчаливым тостом без слов. Через столько лет я впервые услышал историю Витьки, искорёженную грохотом репрессий, – тылового боя государственной машины с беззащитным населением своей страны.

Он сбежал с эшелона, в котором мать и его многочисленные братья, сёстры в товарняке ехали в далекий Карабутаг из родного Саратова. Он вышел за водой и сбежал. Он бежал и падал. Он знал, куда бежит. Он знал, что расскажет главному начальнику, он покажет ему орденскую книжку своего отца, которую носил на груди. Он докажет, что его отец – герой, а не предатель…

От голода и обиды мысли его путались. Он не видел, куда бежит, но твёрдо знал, что ему надо к главному начальнику над всеми военными… Он очнулся в непривычно тёплом, мягком месте. Губы так запеклись, что пришлось помочь руками, чтобы разлепить их. Темно. Рядом чьё-то тяжёлое дыхание. Он тихонечко ощупал себя. Оказалось, он лежит совершенно голым. Он испуганно зашарил вокруг руками – где моя книжка, которая спасёт отца, где она, кто её взял? Он выполз из-под фуфайки, которая его закрывала, и окончательно проснулся. Оказалось, он лежал на полу на ватном одеяле. На ощупь рядом с ним какая-то доска. Поднимаясь по ней рукой, он обнаружил перекладину у доски и понял – скамейка. На скамейке лежала стопка тёплой одежды. Он потянул к себе одежду, и что-то тёмной тенью шлёпнуло его по лицу. Он испуганно отпрянул, но быстро успокоился. На ощупь узнал свою – отцову – книжку, прижал её к груди и погладил.

Одежда оказалась его. Она была тёплой, мягкой, приятной. Он начал тихонько одеваться. Вся одежда была поглажена, как когда-то давно делала это мама. Он оделся и тихонечко сел на скамейку. Слабый свет проходил сквозь стекло окна, которое было от него в двух шагах. Глаза начали привыкать. На полу ещё кто-то лежал, и даже не один.

Что-то заныло внутри. Захотелось домой, на Волгу. Нет теперь дома. Мама куда-то едет в поезде. Папа… И тут его захлестнуло – ему же надо к главному начальнику. Надо скорее выбраться отсюда. Пока он здесь разлёживается, папе нужна помощь.

Он подобрался к окну. За окном ничего не было видно, тогда вдоль стены он стал тихонечко пробираться и натолкнулся на кольцо, вбитое в стену. Он потянул его на себя. Стена шевельнулась – дверь…

Его задержал патруль на окраине степного городка. Доставили в комендатуру. Он производил впечатление мальчика, у которого в голове есть какой-то план. Он твердил только одно, что ему надо к самому главному военному начальнику. Его напоили чаем с хлебом и сахаром. Утром пришёл начальник комендатуры в военной форме – самый главный начальник. Погладил его по голове. Посадил к себе на колени и сказал:

– Ну, давай рассказывай.

Он все ещё недоверчиво спросил:

– Вы самый главный начальник над военными?

– Да, я.

Тогда он достал из-под вязочки, которой были привязаны штаны к телу, книжку и с доверием протянул начальнику. Тот взял орденскую книжку, внимательно её посмотрел. Потом ещё и ещё раз.

– Чья это книжка? – спросил он мальчика.

– Моего папы, – последовал гордый ответ.

– А почему ты с этой книжкой один ночью в городе? Откуда ты?

– Я искал вас, чтобы вы спасли моего папу. Его забрали военные. Увезли. Мы все плакали, а потом я сказал маме, что найду папу. Но тут опять приехали военные, посадили нас в вагон и повезли куда-то. Тогда я убежал и стал искать вас, чтобы спасти папу…

Комендант обнял его за плечи, прижал к себе и долго смотрел на мальчишку, который явно был истощён и, судя по коростам на лице, нуждался в лечении… Он явно взвалил на себя непосильную ношу. И верил, что нашёл спасителя и защитника…

Он снова сбежал – уже из больницы, когда увидел в окно, что самый главный начальник идёт по улице с завязанными за спиной руками, а по обе стороны от него два человека в обыкновенной одежде.

Мы встретились с ним поздно вечером на вокзале, когда за ним гналась здоровенная тётка, в руке у него был свёрток, завязанный платочком. Наша кодла как раз вышла в поисках еды. Мы с разных сторон вбежали между ним и тёткой с воплями: «Грабят!» Она растерялась и остановилась. Тогда мы рассыпались в разные стороны.

Нашли его сразу. Он сидел в углу между столбом и бревенчатым домом, в руке у него был здоровенный гвоздь. Мы сошлись с ним сразу. Он нам всем понравился. Наша кодла ему тоже понравилась. У нас были свои правила. Можно сказать, неписаный кодекс поведения: мы не обижали девчонок, нищих, не лазали по квартирам, а добывали только еду…

За год мы объехали несколько уральских городов, постепенно пробираясь в сторону Волги. В каждом городе нам приходилось отстаивать свои права перед такими же, как мы. Но мы так были сплочены и верили друг в друга, что очень быстро нас признавали…

Видимо, мать у него была отчаянная. Она подняла на ноги даже тех, кто не в ладах с законом. Нас нашли. Ему передали письмо от матери. Что там было написано, мы не знали, да и знать не могли, даже если бы увидели письмо. Читать умел только он, а остальные делали первые шаги, так как он настоятельно вталкивал в нас грамоту почти на ощупь, лёжа ночью в каком-нибудь очередном подвале. Только стало всем нам ясно, что Витька нас оставляет и едет к матери, как он сказал: «Поднимать семью».

Прошло много лет. Воронова Виктора Алексеевича знали уже многие. Он поднялся и, обладая хорошей грамотой, сумел стать военным лётчиком. Создал семью. Восстановил квартиру в Саратове. Теперь у него трое детей. После выхода с военной службы стал гражданским лётчиком. Казалось, детство оставило его после испытаний. Но нет-нет да и всколыхнёт его: отец, где мой отец? Спросить уже не у кого…

Беспокоит его и младшая дочь, справная женщина. Учительница немецкого языка. Но что-то с ней не так. С семьёй не ладится у неё. Нет-нет да и задаст она вопрос: «Кто я?» То вдруг услышит музыку немецкого композитора и заплачет. А на днях её пригласили переводчиком к делегации из Германии. Она ходила счастливая, а при расставании сняла с груди самое ценное, что у неё было, – подарок отца, аметистовые бусы, – и подарила-отдала немке из состава делегации…

Я жил у них целую неделю. Мне показали все достопримечательности Саратова. Мы много провели времени в беседах. Будто прорвало его и меня. Мы не могли наговориться. А были ведь мы знакомы почти год в десятилетнем возрасте, казалось бы, какие у нас разговоры…

С Анной, его дочерью, я говорил особо. Она отнеслась ко мне с большим доверием. Сказала, что никогда не видела отца таким раскрепощённым, каким-то свободным в общении, а ведь обо мне никто в семье ничего не знал. Я говорил с Анной – я с ней работал. Я не говорил, что я с ней работаю, ни Виктору, ни ей самой. Но я очень серьёзно с ней работал.

Постепенно из лоскутков информации передо мной складывалась вся величественная панорама трагедии целого народа, которая, как в зеркале истории, отразилась в семье моего друга. Мне было радостно, что наша взрослая встреча с Виктором не разочаровала нас, а только укрепила. И даже в таком возрасте повеяло чем-то надёжным, крепким, настоящим в человеческих отношениях.

В далёкие столетия уходят корни этой старинной семьи. Некогда, помогая Петру в повышении технической культуры государства Российского, приехали они на Волгу и занялись делом. Строили красивые дома, железные дороги…

В 1936 году дед Анны уехал добровольцем в Испанию. Его совершенное знание немецкого языка оказало неоценимую помощь молодой республике. За что и получил он две правительственные награды от советского командования.

Безжалостна надстройка к своему народу. Выполняя план по зачистке территории от врагов народа, прихлебатели и тыловые подхалимы перевыполняли безнравственный, античеловеческий план. Сгинул в 1939 году боевой офицер – отец Виктора – в застенках.

Осталась огромная семья без кормильца. Мало этого показалось надстройке. Всю эту семью с ручным скарбом в товарняке отправили в степи Казахстана на верную погибель. Добились своего. Надломилась и мать Рода – шизофрения и маниакальный депрессивный синдром были ей наградой за то, что в тяжелейшие годы подарила государству 9 детей. Но культура есть культура. Не сгинула семья в степях. Там малолетние дети возмужали. Они выстроили себе дом и обустроили хозяйство на зависть многим…

Да вот только мальчишка Виктор всю свою жизнь служит Родине сердцем под именем чужим, отчеством и фамилией не своими. И дочь его взвалила на плечи свои непосильную ношу памяти предков. Психика её не выдерживает такой нагрузки, и прорисовываются контуры вымирания Рода. Что делать? Немой вопрос от Виктора и его детей. Он срывается с уст многих наших соплеменников. Что делать? Вопрос стоит перед целым народом, который каждое мгновение всё больше и больше теряет своих униженных, оскорблённых, лишённых чести соплеменников в бездне времени.

Помнишь, Витька, как говорил Тиль Уленшпигель: «Пепел Клааса стучит в моем сердце!» Я от имени моего народа говорю тебе: «Ты теперь глава Рода. И никакой ты не Воронов Виктор Алексеевич. Ты глава древнего Рода, и имя тебе – Боргер Вальтер Яковлевич. Назови своих детей истинными их именами, и Сила твоего – их Рода – проявится через них…»

Мы расставались со слезами на глазах. Генриетта Вальтер Боргер (бывшая Анна) никак не хотела отпускать меня, и только клятвенное заверение моё и отца её Вальтера Яковлевича, что скоро приедут они ко мне в гости, успокоили её.

На примере российского немца мы хотели показать, что потомкам репрессированных, сосланных, униженных, переселённых надо осознать главное: сегодня безопасно быть немцем, евреем, крымским татарином, потомком репрессированного… Необходимо вернуться – припасть к истокам своего Рода, принять величие предков, которое и сегодня присутствует в каждом из нас.

Рис. 6. Род Виктора – Вальтера – генограмма

По этой подлинной истории была построена генограмма.

Комментарий родолога

Мы предлагаем вам, уважаемый читатель, проанализировать генограмму к истории 7. Обладая опытом анализа предыдущих генограмм, вы легко выделите на рис. 6 существенные признаки формирования закона Рода – Уход.

История 8. Сын полка

Папка

– Ты меня очаровала. Жить у тебя буду.

Гитару на кровать осторожно положил, будто разрешения спросил. Чемоданчик поставил. И глазами цепкими цыганскими всю меня охватил. А я подумала: «Время послевоенное – мужиков поубивало. А тут вот он сам пришёл, живой-здоровый, грудь колесом, в медалях. Да и пусть, что цыган».

– Форму-то военную украл небось?

– А ты думаешь, цыган, так и обижать можно. Ошибочка у тебя в наводке, красавица. Меня боевой полк под Евпаторией подобрал и войной вырастил.

– Ну прости. Обидчивый какой. Ты тоже вчера мне приглянулся. Ещё подумала: с таким не пропадёшь. Ладно, пришёл – живи. Считай, на постой тебя пустила.

– Мне постоять есть где и без тебя. Я жить с тобой хочу и чтоб детей было много. Я на войне сказал себе: за всех, кого убило, детей нарожаю, живой если останусь.

Так и создал семью папка мой с мамкой нашей. Первую семью свою – послевоенную да единственную. Потом я родился и сколько помню себя: то на руках у отца, то песни с ним поём, то струны у гитары дергаю. Когда Серёжка родился, мы с папкой сразу его в свою роту на довольствие поставили и стали звать его «сынок».

Мамку санитаркой взяли, и она вроде с нами заодно. Только бабушка придёт, будто тучами небо закроет. Бабка-то нас звала «отродьем цыганским». Я у папки спросил: «Что значит отродье?» Он на меня так серьёзно посмотрел и сказал: «Бабушка говорит, что мы от Рода цыганского дорогу свою ведём. И потому такие весёлые всегда. А она уже старенькая, и ей не до песен. Да и муж её – дедушка ваш – на войне смерть принял». После этого мы стали бабушку жалеть. И когда она приходила, мы с сынком затихали. Бабушка тогда стала мамку спрашивать: «Что это у тебя отродье-то затихло, по углам жмётся?»

Потом, помню, папка постоянно твердить начал: надо, мол, нам подразделение наше воинское медсестрой укомплектовать. И что комплектность от мамы с бабушкой зависит. И показалось мне тогда, что в роте нашей с этого места пошло что-то не так…

Мама стала часто плакать. Папка поздно домой стал приходить, а как-то и совсем не пришёл. А когда пришёл – мама чемоданчик в окно выкинула и закричала на весь дом, что отказывает ему в постое. Хотела и гитару выкинуть, но я уцепился – не могла оторвать.

Мы с сынком к папке. Я гитару волоку. Сынок – в рёв. А папка поднял нас на руки. Взял чемоданчик и пошёл. Большой такой. Весь, как ёлка, увешанный. На шее – я в кудри перепутанные зарылся да с гитарой. На одной руке сынок в трусишках перешитых к папке прилип. А в другой руке у папки – чемоданчик. И так нам хорошо стало, что успокоились мы и затихли.

Но тут такое началось. Мать в крик на всю улицу: «Люди, спасите, добрые! Цыгане детей украли!» Да никто не побежал помогать ей. Все папку нашего любили. А нам с папкой хорошо. Так мы проехали на папке через всё село и вышли в степь. А там вся степь в домах тряпичных. Он прошёл между домами и вышел на поляну большую, а на ней костёр. Люди поют и все такие весёлые. Начали нас по рукам передавать, целовать. И спали мы в тряпичном доме. Папа сказал: «Это Род наш цыганский. А деревня тряпичная – это табор, а дома тряпичные – это шатры».

И столько у нас друзей появилось. Девчонки сынка нарядили. Он от внимания необычного стал сразу таким важным. А мы с мальчишками гитару отцовскую по-доброму делили – каждый показывал, что он умеет. Я больше всех умел. У меня так складно получалось, что меня зауважали. Эти дни мы в таком празднике жили. Папка говорил, что подразделение наше в тыл отвели на переформирование.

Только горем кончился праздник переформирования нашего. Боль в сердце моём всю жизнь плакать будет от несправедливости той, которая случилась. Пришли люди власти, и мать наша с ними. Забрали нас и папку. Я с гитарой своей, а сынок опять в рёв. Потом я понял: заарестовали роту нашу. И не видел я больше папки нашего любимого да весёлого. Сослали меня с гитарой в поселение детское в горы под Алупкой. Много раз я сбегал, да только каждый раз меня по гитаре узнавали, ловили и обратно возвращали. Мать несколько раз приезжала. Она постоянно плакала. Да всё пыталась меня каждый раз обнять.

Когда школу закончил, поступил в строительный институт. Состоялась наша основательная встреча с сынком. Правда, стал он уже не сынком, а Серёгой. Жил он всё это время с матерью. Хорошо мы с ним, по-доброму, по-братски встретились. Много он мне рассказал о судьбе подразделения нашего армейского. Папку судили, медали отобрали. Пришли цыгане, подняли шум большой, медали забрали. Когда Серёга школу закончил, нашли его цыгане и ему все папины медали передали. Папка умер в Чите на поселении, куда его за воровство своих детей на три года сослали. И вот я уже студент, а только узнал беду свою горькую, что командир роты нашей – папка любимый наш – пал смертью храбрых. И теперь клятву его фронтовую нам с Серёгой выполнить надлежит.

Поплакали мы с Серёжкой. Я долго успокаивался и так решил: не видел я папку мёртвым, и в сердце моём он живой, весёлый и любимый навсегда. Принял я командование на себя. И первый свой приказ отдал: «Командиром вверенного мне подразделения воинского буду я. Личному составу почтить память павших минутой молчания и увековечить сочинением романса «Боевым товарищам». Подразделение доукомплектовать и вывести на позиции в полном составе».

И ожидало меня на пути командирском принятие решения нелёгкого о судьбе санитарки – матери нашей.

Серёга мне про неё такое рассказал, что сердце молодое командирское не выдержало. И голова моя на распутье вопросов житейских, окруживших меня со всех сторон: «Может, война кончилась? Может, игра кончилась? Может, дорогу другую жизнь обозначила?»

И спрашиваю я вас как человека сугубо гражданского, как специалиста в области душ человеческих: «Что делать мне?»

Мама

Рос я в интернате, обзаводился друзьями, тосковал по папке, бунтовал против режима. Меня наказывали, наказывали, устали – успокоились. Поняли, видимо, что, пока гитара на месте – никуда не сбегу. А найти меня всегда можно было на море вблизи лягушки – одной из припляжных морских скал.

Всё это время моей детской ссылки Серёга рос у матери. И вот что рассказал мне при встрече наш повзрослевший сынок.

В отличие от меня он жалел её. Она плакала часто. И как он сказал: «Было так жалко её, что до слёз». Бабушка, когда в доме не стало старшего внука и ненавистного зятя, успокоилась, перестала кричать и обзываться. А маме часто говаривала: «Сиротинушка ты моя поломатая».

Со временем у Серёги сложилась картина жизни дедушки нашего, да жены его – бабушки нашей. Что-то из разговоров соседей услышит. Что-то украдкой прочитает у бабушки в документах. А по документам у бабушки пунктик был. Все они лежали аккуратно стопочками, разобранные по датам и темам, в большом ящике красивого массивного рукодельного серванта. Серёга скрупулёзно, как реставратор, восстанавливал в голове своей цельную картину жизни Рода нашего материнского. Его детская память сохранила даже обрывки разговора, который долго не был понятен ему, пока в голове не собралась вся картина целиком.

Ещё совсем маленьким он был, но нас с папкой рядом уже не было. Ночью стук в окно раздался. От страха он пробудился. Потом в кухне голоса заразговаривали. Один голос мамы, а другой – мужской, глухой такой, с кашлем постоянным. Всё было по-доброму. Серёга перестал бояться и прямо с одеялом устроился у дверей. Слушать стал. Мужчина рассказывал о мамином папе. Говорил о том, какой он герой. Как в него бомба попала, как они вернулись спасти его, да весь он от бомбы разорванным был и мёртвым. Мама плакала и говорила, что раз отец герой такой, то за что тогда у семьи всё отобрали. Да ещё и в сараи голодные дровяные, как врагов, жить сунули. Да ещё ругались и угрожали.

И тут мужчина и говорит: «А это за приказ его. Он был месяц как комиссаром батальонным. А немец первые дни так организованно попёр, что наши от бестолковщины своей гибли. В том бою командира нашего убило. А комиссар, он с головой был. Чтобы спасти нас всех, приказал отступить и перестроиться. А пока мы приказ выполняли, он сам за пулемёт лёг и прикрыл наш отход, да только не повезло ему. Снаряд совсем рядом с пулемётом разорвался. Мы втроём к нему поползли, да только голова у него вся в крови и живот наизнанку. Тогда мы сказали себе: «Кто выживет, чтоб нашли родню комиссара и рассказали, что герой он, а не тот, кто от врага побежал». Спасибо вам за отца вашего. Жизнью мы ему обязаны. Увидел я, что с вами власть сделала. Жизнь теперь положу, но имя комиссара нашего геройское топтать не позволю».

С того разговора подслушанного понял я как-то сразу, что у меня мама есть. А позднее, когда уже читать начал, картинка у меня в голове такая сложилась.

Дедушка наш был насквозь весь революционер. Новую власть строил, даже родителей своих заставил всё отдать власти новой. А ведь в бумагах у бабушки написано самим царём, что он навечно дарует земли по Евпаторийскому побережью моря Чёрного родителям дедушки за геройство их и государю преданность.

Прадедушка, когда всё отдал, руки не опустил, а стал столяром хорошим и мастерством своим продолжал людям служить.

А мама бабушки нашей с мужем своим – прадедушкой нашим – аж из самой Австрийской империи царём российским для образования народа были приглашены. Да только при власти новой лишились они заслуг своих просветительских.

Прадедушка наш во времена голодные наладил изготовление инструментов музыкальных, чтоб людей музыкой радовать.

Как ты думаешь, брат, легко ли во времена те жилось бабушке нашей, да дочке её – матушке нашей? Вот и я, когда в голове у меня воедино собралось всё, замер, как конь на скаку. Вдруг прозрел я в самую суть заповеди христианской: «Не судите, да не судимы будете». И стало мне мамку нашу так жалко, что скрепился я внутри себя клятвой: «Никогда мамку нашу в обиду никому не дам».

А кто, как не мы с тобой, сыновья её родные, делом нашим да словом добрым сердце сиротинушки матушки нашей кровной согреет?

Что скажешь, брат?..

Сыны

После рассказа Серёги вспомнил я разговоры наши с отцом о Роде нашем. И понял я всем нутром своим, что не пристало нам, наследникам, слёзы попусту лить. И вера во мне полыхнула жаркая, что не мог папка мой, с детства войной разведке выученный, так просто со света сгинуть.

И я как мужчина – глава Рода – взял ответственность на себя. Рукавом слёзы вытер, плечи расправил и начал Родом своим знаменитым командовать.

Как командир вверенного мне подразделения задаю вопросы:

1. Кто сказал, что отец наш погиб?

2. Мы видели его могилу?

3. Верит ли мама, что муж её – отец наш – погиб?

И пока на вопросы эти ответа не получим, принимаю

следующее решение:

1. Найти очевидцев гибели отца.

2. Найти место захоронения отца.

3. Привести в надлежащий порядок могилу отца.