Кто и как развалил СССР. Хроника крупнейшей геополитической катастрофы ХХ века

Феерическая картина рушащейся «советской империи» привлекала в те дни в Москву тысячи журналистов из разных стран. Американская телекомпания Эй-Би-Си (при содействии руководителя Останкино Егора Яковлева) снимала политический сериал «Уход президента», пользуясь редкой возможностью запечатлеть на пленке неповторимые секунды истории. 18 декабря один из главных «героев» драмы, М. Горбачев, дал интервью журналисту американской телекомпании Эй-Би-Си Тэду Копполу.

Т. Коппол: – Я прибыл из своей страны, где следующий год будет ознаменован выборами нового президента. В то же время самый популярный политик в нашей стране – это вы, господин Горбачев.

М. Горбачев: – Так, может, мне включиться в предвыборную кампанию? Правда, я не знаю языка, к тому же не гражданин этой страны. У меня, очевидно, скоро будет немало свободного времени, я готов быть наблюдателем на ваших выборах.

Е. Яковлев (стараясь направить разговор в деловое русло): – Вы принимаете Беловежские соглашения или же будете противостоять им?

М. Горбачев: – Вы, журналисты, всегда хотите поставить вопрос в лоб и получить ответ.

Е. Яковлев (смеется): – И очень часто получаем за это по лбу.

М. Горбачев: – Я не могу сбрасывать со счетов, что был проведен референдум о судьбе Советского Союза. Он был назначен съездом народных депутатов по моему предложению. Теперь я настаиваю, чтобы судьба Советского Союза решалась на съезде народных депутатов. И президенту Ельцину советовал непременно воспользоваться этим, чтобы тому, что происходит ныне, соответствовал правовой акт о трансформации прежнего Союза.

Е. Яковлев: – Вы всегда отстаивали идеи государственности в той стране, которая могла появиться на месте Советского Союза. Однако события пошли иначе. Объявленное Содружество не есть государство. Думаете ли вы, что к вопросу о едином государстве на этой земле когда-нибудь мы снова придем?

М. Горбачев: – Могу ответить коротко и прямо: да. Мои собеседники, в том числе руководители республик, высказывают примерно такие же соображения. Мы должны пройти через этап дезинтеграции и затем добровольно прийти к новому объединению.

Т. Коппол: – Господин президент, вы оказали большое воздействие на весь мир, в то же время вы еще молоды и многое могли бы сделать. Мы видим, сколько дали миру ваша проницательность, ваш ум. Не кажется ли вам, что и дальше следовало бы вести реформы при вашем участии?

М. Горбачев: – Хочу напомнить, что мы теперь живем в демократическом обществе, и оно оказалось не только привилегией Соединенных Штатов и других западных государств. Именно демократический процесс привел к тем событиям, которые происходят сегодня. Я, как человек, который начинал реформы, должен приветствовать происходящее и делать свой выбор. Это прежде всего. И кто сказал, что можно творить и воздействовать на происходящие в стране и в мире процессы лишь в качестве президента? Это не так.

Е. Яковлев: – Вы конкретно представляете себе жизнь после того решения, которое вам придется принять? Что вы собираетесь делать? Чем заниматься?

М. Горбачев: – Если говорить совсем конкретно, то, наверное, это вызовет у вас смех. Прежде всего мне надо выспаться. (Улыбается). А вы мне сразу говорите о работе. А вообще думаю, что все определится, во всяком случае, мои заботы будут связаны, конечно же, с продолжением реформ в стране. Буду всемерно поддерживать силы, которые продолжат этот курс. И буду решительно выступать против тех, кто мешает этому.

Т. Коппол: – На что вы сегодня надеетесь, господин президент?

М. Горбачев: – Видите ли, мы с Егором Владимировичем люди 60-х годов. И у нас есть свои особенности. Мы были заряжены на перемены, на реформы. И все время думали о них, стремились к ним, хотя не могли себя реализовать многие годы. Но все же сохранили в себе этот заряд. Взяли на себя ответственность и пошли на реформы. Что-то удалось сделать.

Е. Яковлев: – Вы говорите, что мы из поколения шестидесятников. Это поколение жило с верой, что надо улучшить ту систему, которая выпала на нашу долю, и тогда все будет в порядке. Со временем лично я пришел эмпирическим путем к тому, что эта система улучшению не подлежит, а требует разрушения и создания новой. Вы тоже в 85-м году перестройку начинали с уверенностью, что эту систему можно улучшить. Не так ли?

М. Горбачев: – Да.

Е. Яковлев: – Когда вы пришли к заключению, что она улучшению не подлежит?

М. Горбачев: – Я не могу назвать точную дату. Я увидел, что процессы реформирования упираются в командно-административную систему. И ничто не пойдет дальше, если не демонтировать эту систему. Поэтому на определенном этапе я пришел к убеждению, что мы имеем дело с системным кризисом. Наверное, помогло то, что в ходе перестройки мне удалось, как и другим, избавиться от стереотипов, которые всегда давили в нашем сознании. К тому же мы не получали необходимую информацию ни о себе, ни о мире. А когда она появилась, я пришел к выводу, что мы имеем дело с некоторой авантюристической моделью социализма. Это по сути дела и не социализм. Модель эта не только утопична, она антидемократична и антинародна, и поэтому антисоциалистична. Мои представления о том, каким должен быть социализм, социалистическое общество, претерпели коренные изменения. Хотя и сейчас я более убежденный сторонник социалистической идеи, чем какой-либо иной.

Е. Яковлев: – Начиная перестройку, вы видели в партии мотор, двигатель реформ. А на XXVIII съезде, показывая мне бушующий, свистящий зал, сказали: «Интеллигенты все время норовят выйти из партии, но разве можно такое чудовище оставлять без привязи?»

М. Горбачев: – Провести глобальную реформу в этой стране вне партии, без нее, было невозможно. Все, что мы могли сделать, это произвести перемены в самой партии. Там уже выкристаллизовались силы, которые готовы были взять на себя риск и ответственность за реформы. Но всякие реформы рано или поздно задевают коренные интересы всех слоев и всех участников этого процесса. Одни приобретают, другие теряют. Это обязательно. Многие привыкли вращаться в номенклатурном колесе, переходить по ступенькам из года в год. Знаете, как очередное звание офицера через три года присваивается. И вот когда эти привычки столкнулись с демократическим процессом, когда авторитарный режим столкнулся с демократией, началась борьба. И тогда я понял: если мне уйти из партии, то других течений нет. И нельзя было партию бросить, потому что в ней зародился этот процесс, и в партии много людей, которые приемлют реформы. Надо было нести крест партии. Даже тогда, когда это было невмоготу.

Т. Коппол: – Вы рассчитываете остаться президентом в будущем году или хотя бы до конца нынешнего?

М. Горбачев: – Если после 21-го, после Алма-Атинской встречи появятся документы, которые будут означать, что Советский Союз завершил свою историю и мы стоим перед началом новой эпохи, я тут же приму окончательное решение. Я вынужден ждать, поскольку не могу себе позволить вести себя так, что меня что-то обидело, я чем-то недоволен, это несерьезно для президента. Тем более в такой период.

Т. Коппол: – Чем вы занимаете сейчас свое свободное время?

М. Горбачев: – Вчера вечером я читал книгу польского исследователя и историка Валишевского. О нем похвально отзывался Лев Толстой. Я читал книгу «Смутное время» и теперь хочу поискать книги об Иване Грозном, очень хочется прочесть, в каком состоянии оказалась Россия после Ивана Грозного.

Е. Яковлев: – Чтение принесло вам успокоение или наоборот?

М. Горбачев (стараясь не замечать вновь проскользнувшей у Яковлева иронии): – Нет, я просто читаю, это процесс познания, размышлений. Моя привычка – читать сразу несколько книг. Я читаю сейчас и книгу о Сталине, и книгу о реформах Столыпина.

Е. Яковлев: – Михаил Сергеевич, вы видите прямые аналогии смутного времени с тем, что сейчас происходит в стране?

М. Горбачев: – Нет, я думаю, что каждая переломная эпоха отличается и прямых аналогий здесь не может быть.

Т. Коппол: – Когда стараешься понять другого человека, то всегда хочется поставить себя на его место. Вот я спрашиваю себя, как бы я вел себя в такой переломный момент – рвал бы волосы, обвинял всех в неблагодарности, плакал, смеялся, вообще, как бы я себя вел? Мне очень хочется понять, как вы ощущаете себя сейчас, что переживаете?

М. Горбачев: – Я убежден в главном: что выбор, который был сделан, привел к глобальным переменам и в стране, и в мире. Мы не ошиблись в главном, мы пошли по правильному пути. Это дает мне силы держать себя в форме.

Т. Коппол: – Значит, вы считаете себя счастливым человеком?

М. Горбачев: – О счастье, как правило, вопросы задают женщинам…

Россия, XX век

Восьмого декабря 1991 года, руководители трех республик, уединившись в глухом белорусском лесу в нескольких километрах от советско-польской границы, пришли к соглашению, в результате которого Советский Союз прекратил свое существование. Случай беспрецедентный в мировой истории. Несколько человек, не имея на то никаких полномочий, вопреки союзной Конституции и конституциям собственных республик решили судьбу великой державы, у которой был живой и действующий президент, являвшийся главнокомандующим многомиллионной армии, имевший в своем распоряжении мощнейшие спецслужбы, прокуратуру, внутренние войска.

Как такое могло случиться? Был ли распад Союза предопределен? Каковы его причины? Можно ли было изменить ход событий? На этот счет существуют тысячи мнений, сотни разных оценок. Предоставим возможность высказать мнение непосредственным участникам событий…

М. Горбачев: – После референдума на Украине, несмотря на знаменитое заявление Б. Н. Ельцина в Ново-Огареве: «Союзу быть!», российское руководство вернулось к своей прежней концепции, ссылаясь на то, что Россия никогда не соглашалась на Союз без Украины. Но это была отговорка.

О своем разговоре с Ельциным до его отъезда в Минск я подробно рассказал большой группе журналистов 12 декабря. С моей стороны Президенту России приводились старые и новые аргументы в пользу Союза. Как я убедился, Ельцин не склонен был обсуждать вопрос по существу, да ему, собственно, нечего было сказать. И потому твердил, задавая мне один и тот же вопрос: а вот Украина – вы гарантируете, что она будет в этом Договоре? Да, нажимал я на Ельцина, Украину можно вовлечь в договорный процесс и главное тут в том, чтобы Российская Федерация первой обсудила и подписала Договор. И тогда Украина будет искать свое место. Никуда она не денется, если восемь республик подпишут.

Когда же я узнал, что в Минск поехали Бурбулис и Шахрай, мне все стало ясно. Бурбулис в свое время написал записку, она «гуляла» по столам у многих, хотя и под грифом «строго конфиденциально». В чем смысл этой записки? В том, мол, что Россия потеряла уже половину из того, что она выиграла после августовского путча, хитрый Горбачев плетет сети, реанимирует старый центр, и скоро его будут поддерживать республики. Все это невыгодно России, и это надо остановить, прервать. План Явлинского – это, мол, сильный центр и т. п. Российский план состоит в другом: независимые республики и некое образование для «бракоразводных» процессов. Не для того, чтобы сотрудничать, а для того, чтобы независимость превратилась в отделение. Словом, тайное становилось явным – достигнутые договоренности просто отбрасывались.

Российское руководство тяготил какой бы то ни было центр. Оно действовало по принципу: сейчас или никогда. Вот где корни того, что произошло в Минске, в Беловежской Пуще.

Б. Ельцин: – Идея новой государственности родилась не сегодня, не в моей голове или у Шушкевича, Кравчука. Вспомните 1917–1918 годы: как только грянула демократическая Февральская революция, республики сразу начали процесс отделения, движение к независимости. На территории Российской империи было провозглашено несколько новых национальных правительств, в том числе на Кавказе и в Средней Азии. И Украина шла во главе этого процесса. Большевики сумели подавить все национальные восстания, поставив под ружье мужиков. Советы железной рукой задушили освободительную борьбу, расстреляли национальную интеллигенцию, разогнали партии.

Как только в воздухе прозвучало слово «суверенитет», часы истории вновь пошли, и все попытки остановить их были обречены. Пробил последний час советской империи.

Я понимал, что меня будут обвинять в том, что я свожу счеты с Горбачевым. Что сепаратное соглашение – лишь средство устранения его от власти. Я знал, что теперь эти обвинения будут звучать на протяжении всей моей жизни. Поэтому решение было вдвойне тяжелым. Помимо политической ответственности, предстояло принять еще и моральную.

Подписывая это соглашение, Россия выбирала иной путь развития. Она вступала на мирный, демократический, не имперский путь развития. Она отказывалась от традиционного образа «властительницы полумира», от вооруженного противостояния с западной цивилизацией, от роли жандарма в решении национальных проблем.

Хорошо помню: там, в Беловежской Пуще, вдруг пришло ощущение какой-то свободы, легкости. Быть может, я и не мог до конца осознать и осмыслить всю глубину открывшейся мне перспективы. Но я почувствовал сердцем: большие решения надо принимать легко…

Отдавал ли я себе отчет в том, что, не сохраняя единого правительства в Москве, мы не сохраняем и единую страну? Да, отдавал. Однако к тому времени я уже давно не связывал судьбу России с судьбой ЦК КПСС, Совмина, съезда народных депутатов, Госснаба и других «исторически» сложившихся ведомств, которым везде и всюду хотелось навязать свои порядки!

Вспоминал я, стоя среди беловежских сосен, трагедию Тбилиси и Баку, захват телебашни в Вильнюсе, провокацию ОМОНа в Риге. Все это было так недавно! И следующей фазой всех этих вооруженных акций стали уже Москва, август!.. Неужели опять смиренно ждать новой трагедии, поджав лапки? Нет, больше я этого не допущу!

Я был убежден, что России нужно избавиться от своей имперской миссии, но при этом нужна и более сильная, жесткая, даже силовая на каком-то этапе политика, чтобы окончательно не потерять свое значение, свой авторитет, чтобы провести реформы.

Я был убежден, что морально-волевой ресурс Горбачева исчерпан, и им вновь могут воспользоваться злые силы. Так пришло решение. Поэтому я оказался в Беловежской Пуще.

Но ведь была еще одна возможность, еще один выход из создавшегося положения! Да, и этот «выход» я тоже не мог не иметь в виду. Попытаться легально занять место Горбачева. Встать во главе Союза, начав заново его реформу «сверху». Пройти путь, который не сумел пройти Горбачев из-за предательства своего ближайшего окружения. Постепенно, планомерно демонтировать имперскую машину, как это пытался делать Михаил Сергеевич. Бороться за всенародные выборы Президента СССР. Сделать российский парламент правопреемником распущенного советского. Склонить Горбачева к передаче мне полномочий для временного исполнения его обязанностей. И так далее. Возможности для этого были.

Но этот путь для меня был заказан. Я психологически не мог занять место Горбачева…

Л. Кравчук: – Я считаю, что мы поступили верно, создав Содружество, открытое для остальных республик Союза, и Прибалтики в том числе, но не отступив ни от своей Конституции, ни от международных норм. Украина ни при каких условиях не стала бы подписывать Союзный договор. Мы же воплотили свои идеи и подписали международное соглашение, европейскую схему дальнейшего политического, экономического и социального существования.

С. Шушкевич: – Нам надо было найти достойный вариант для того, чтобы, получив подлинную суверенность, не разъединяться границами, проводить самостоятельную, но согласованную с соседями политику… Мы, кажется, смогли это сделать.

Г. Бурбулис: – Мы все время решаем одну проблему: историческая неизбежность распада коммунистической империи и условия, формы, предпосылки, характер, тенденции этого распада. Актеры распада – Горбачев, Яковлев, путчисты, секретари обкомов. Бури на партийных съездах, где одни надеялись удержать все без выскочек, а другие – все романтизировать без развала структуры. Все это – кошмары распадающейся социальной системы, и мы суть органичные продукты этого распада.

Небольшой частный пример. Я баллотировался у себя на родине один на один с моими земляками, на которых пал весь этот груз. Там 30-тысячные предприятия стоят, села вымерли, выкопали последнюю картошку… И на вопрос: «Как у тебя совести хватает?» – мне приходилось восстанавливать все с самого начала. И то, на чем удалось найти понимание, было следующее: у нас не было другого пути, поскольку страны нашей родной, государства нашего родного и общества уже не существовало. А все, что мы делали – это поиск щадящих форм распада. И только затем я разогревал своих избирателей на то, как мог бы этот распад пойти, если бы затянуть переход, если бы горбачевщина продолжала имитировать деятельность при отсутствии каких-либо попыток накормить, напоить, натопить.

В. Шейнис: – Вы для меня сейчас открыли психологический настрой, от которого мы были, по-моему, бесконечно далеки.

Вы что, уже в 1989–1990 гг. видели Беловежье, считали, что распадется Союз?

Г. Бурбулис: – Нет. Но в 1990-м я уже начинал готовить Беловежье по сути.

П. Вощанов (в тот период – пресс-секретарь Б. Ельцина): – В девяносто первом году все уже говорили о переходе к рынку. Но что такое рынок? Новые отношения собственности и новые собственники. Борьба центра и местных политических элит в ту пору – борьба за то, кто будет играть первую скрипку в этом историческом дележе. Это – главное в происшедшей трагедии.

Республиканские лидеры почувствовали, что могут стать выше Горбачева. А Запад потворствовал таким настроениям. Он более всех был заинтересован в распаде военного и экономического конкурента. Я убежден – если бы к власти на местах пришли не воинственные невежды, а люди мудрые, – ничего бы этого не произошло…

Алма-Ата, 21 декабря 1991 года

Развал Союза ССР больнее всего ударил по наиболее слабому и уязвимому его звену – республикам Закавказья и Средней Азии. Поощряя разговоры о «суверенитете» и «независимости», политические лидеры этих стран вполне сознавали экономическую несамостоятельность своих регионов и хорошо понимали выгоды от членства в Союзе ССР. Распад Союза ССР ставил их перед перспективой экономического и политического краха, обострения внутренних противоречий, неминуемого сползания в Средневековье. Так оно в сущности и случилось…

В «Ново-огаревском процессе» руководители среднеазиатских республик не были ударной силой. Привыкнув еще в союзные времена лавировать, интриговать, играть на скрытых тектонических силах внутрисоюзной политики, парить на восходящих и нисходящих потоках идеологии «пролетарского интернационализма», они использовали этот процесс как еще одну возможность поторговаться, сыграть на противоречиях враждующих сторон, и вырвать у каждой из них уступки, кредиты, поставки…

Перспектива распада Союза ССР, ставшая реальной после августа 1991 года, некоторых из них по-настоящему ужаснула, заставила искать защиты и поддержки у союзного президента. Но было поздно. Они уже не управляли процессом, напротив, события неудержимо влекли их в своем мощном селевом потоке. Распад единого государства, на котором они пытались зарабатывать свои мелкие экономические и политические дивиденды, замаячил на горизонте как геополитическая реальность…

Решение «славянской тройки», несмотря на свою очевидность, пролилось на многих из них ошеломляющим душем, заставило самоопределяться в новом, враждебном мире, в котором уже не было привычных и столь приятных слуху слов о «дружбе» и «братской помощи»… В очередной раз история ткнула их носом в вековечную истину: «Что имеем, не храним…»

11 декабря 1991 года, Киргизия и Армения, переступив через чувство обиды и унижения, заявили о присоединении к Содружеству Независимых Государств.

13 декабря 1991 года в Ашхабаде состоялась встреча глав государств Средней Азии и Казахстана. Возмущению лидеров этих государств, представлявших более половины населения страны, не было предела. Предложение Кравчука просто «присоединиться» к СНГ было сходу и самым категорическим образом отвергнуто. Под руководством Назарбаева они выработали в ответ на решения «беловежской тройки» свою собственную платформу, призванную восстановить паритет в рамках будущего Содружества.

Как сообщил по телефону Горбачеву Назарбаев, участники встречи в Ашхабаде наряду с поправками к тексту договора поставили вопрос о проведении заседании Госсовета, что автоматически означало бы возвращение Горбачева на председательское место. Совершенно очевидно, что такое предложение было совершенно неприемлемо для беловежских «первоучредителей» СНГ…

Республики Средней Азии рвались в учредители СНГ и были обижены тем, что их не пригласили в Беловежскую Пущу. Со своей стороны, Ельцин, Кравчук и Шушкевич не были заинтересованы в громком скандале, который бы подчеркнул неустойчивость «Содружества», создал впечатление, что оно разваливается прямо на глазах. Компромисс нашли быстро: Ельцин, Кравчук и Шушкевич согласились прилететь в Алма-Ату для подписания «обновленного» Содружества с расширенным списком «учредителей», а средне-азиатские лидеры согласились не приглашать на эту встречу Горбачева…

Оскорбленный подобным вероломством и неблагодарностью, Горбачев ответил в интервью в журнале «Тайм»:

– Если другие республики придут к общему решению, что они хотят сформировать Содружество, то я как человек, преданный принципам демократии и конституционного правления, исходя из своих убеждений и своей роли как президента должен буду уважать этот выбор…

Накануне Алма-Аты в телефонном разговоре с канцлером Германии Колем он впервые высказал мысль о своей возможной отставке:

– Если в Алма-Ате процесс формирования Содружества конституируется и его участники выйдут на ратификацию этого соглашения, я уйду в отставку и не буду надолго откладывать это решение…

До последнего момента Горбачев надеялся: одумаются, позовут. Так и не получив приглашения, 18 декабря он направил послание участникам встречи в Алма-Ате:

– Уважаемые товарищи!

Перед встречей, которая определит, каковы будут отношения между новыми суверенными государствами и какое место они вместе и раздельно займут в мировом сообществе, хочу поделиться с вами некоторыми соображениями. Полагаю, у меня есть на это право – и моральное, и политическое.

Ратификация соглашения о создании содружества независимых государств Верховными Советами РСФСР, Украины, Беларуси и готовность Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана и Туркменистана войти в состав учредителей содружества коренным образом изменили ситуацию. Государственная форма жизни многочисленных народов великой страны начинает свою новую историю. На ее территории образуются несколько независимых государств… С самого начала перестройки мы шаг за шагом шли к тому, чтобы все республики обрели подлинную независимость. Но я все время настаивал на том, что нельзя допустить распада страны. Таково было и есть мое понимание воли народов, выраженное на референдуме как их стремление к независимости при сохранении целостности исторического союза…

Подчеркнув еще раз свою исключительно «гуманную» и «человеколюбивую» позицию в процессе решения сложнейших задач реформирования Союза, Горбачев перешел к пространному изложению «минимальных положений», без которых содружество в современных условиях «не сможет стать жизнеспособным»:

– Должно быть четко зафиксировано понимание содружества как многонационального образования… Проблема открытости границ и гражданства должна быть проработана особенно тщательно… На какой-то довольно длительный период придется согласиться с нормой – «гражданин содружества»… Решающее значение имеет создание социально ориентированной рыночной экономики, беспрепятственное развитие и защита всех форм собственности… Потребуются структуры экономического взаимодействия… Будет нанесен невосполнимый урон, если уже сейчас члены содружества не договорятся о координации в области науки и культуры… и т. д. и т. п.

Расхаживая в одиночестве у своего политического «кульмана», Горбачев увлеченно, штрих за штрихом, прорисовывал образ нового Содружества, которое должно было придти на смену Союзу. Уже идет! Явно потеряв ощущение политической реальности, назойливо обращаясь к тем, кто не пожелал его выслушать, он предложил… поменять прежнее название содружества на новое – «Содружество европейских и азиатских государств» (СЕАГ)!

Свое послание Горбачев завершил поучениями и рекомендациями:

– Начинать новую эпоху страны надо с достоинством, с соблюдением норм легитимности… Поэтому я предложил бы после ратификации документа о содружестве и обмена ратификационными грамотами провести заключительное заседание Верховного Совета СССР, который принял бы свое постановление о прекращении существования Советского Союза и передаче всех его законных прав и обязательств содружеству европейских и азиатских государств. Таковы мои самые общие соображения. Они продиктованы ответственностью за конечный успех великого дела, начатого в 1985 году…

Первое сообщение о результатах встречи в Алма-Ате было передано утром агентством «Интерфакс»:

– СССР прекратил свое существование. 21 декабря в полдень по московскому времени за закрытыми дверями руководители 11 суверенных государств на встрече в Алма-Ате достигли договоренности о прекращении существования СССР… Ожидается, что в течение ближайших двух часов будут подписаны протокол о согласии глав независимых государств, а также Алма-Атинская Декларация глав одиннадцати государств…

Чуть позже пришла «Экспресс-информация № 5»:

– М. С. Горбачева уведомляют о прекращении института президентства СССР. Лидеры 11 суверенных республик, образовавших Содружество Независимых Государств, приняли обращение к президенту СССР Михаилу Горбачеву, в котором уведомляют его о прекращении существования Советского Союза и института президентства СССР. В обращении главы независимых государств благодарят М. Горбачева за его большой положительный вклад…

Итоги Алма-Атинской встречи не оставляли надежд. Горбачев понял: все, конец, пора уходить. 21 декабря в телефонном разговоре с президентом Франции Франсуа Миттераном он объявил, что в ближайшие дни сделает сообщение о своей отставке…

Москва, Кремль, 23 декабря 1991 года

Встреча Горбачева с Ельциным «для передачи дел» была назначена на 12 часов дня. Первоначально, в соответствии с коллективным политическим решением республиканских лидеров, собравшихся в Алма-Ате, практические вопросы, вытекающие из их решения о прекращении существования института президентства СССР: уровень пенсии президента, условия его содержания, охраны и т. д. – планировалось обсудить и одобрить там же. Затем решено было отдать эти вопросы российскому президенту, по существу в качестве «трофея».