Жасмин

— А кто его спрашивает?

Девушка по другую сторону телефонной линии была юна и говорила с очень легким акцентом.

— Это Жасмин. Жасмин Грейси.

— Подождите минуточку, пожалуйста, — откликнулась она. — Я его найду.

— Хорошо. Спасибо.

Очевидно, она говорила по беспроводному телефону, и я услышала, как она прошла в другое помещение и сказала:

— Здесь на проводе женщина по имени Жасмин — спрашивает вас.

От ответа Бена у меня вскипела кровь.

— Скажите ей, что меня нет.

Он сказал это так небрежно, словно ему было плевать, услышу я это или нет.

— Но, Бен...

— Хайди, я не хочу с ней разговаривать!

Когда немка вновь заговорила в трубку, у неё хотя бы хватило совести испытать неловкость, когда она сказала:

— Мне очень жаль, но сейчас он очень занят. Может, он вам перезвонит?

— Да. Передайте ему, пожалуйста, что это очень важно, — попросила я, стараясь не демонстрировать девушке своего раздражения. В конце концов, она была ни при чем.

Повесила я трубку с чувством разочарования. Я не могла добраться ни до Бена, ни до Джексона. Оба они находились в других странах. Делать нечего, раз он не хочет разговаривать по телефону, придется явиться перед его взором и заставить говорить. Но так как у меня не было его адреса, я еще раз позвонила его матери.

— А зачем тебе нужен его адрес? — требовательным тоном спросила она.

Я начала выдумывать какие-то ложные предлоги, почему у меня возникло желание поддерживать связь с Беном, но она резко оборвала меня.

— Слушай, Жасмин, — сказала она холодно, — терпеть не могу говорить подобное... но мне очень бы не хотелось, чтобы ты поддерживала связь с Беном. По правде говоря, лучше тебе с ним совсем не общаться.

— Почему? — удивленно спросила я. — Что-то случилось?

Наступила тишина, спустя мгновение после которой, она с едва скрываемым раздражением сказала:

— Разумеется, ты и сама должна понимать, что многое поменялось. Нам не дано вернуть прошлого. Я хочу, чтобы ты оставила Бена в покое. Он и так уже через многое прошел.

Я сжала телефон, не веря тому, что услышала. Я понимала, что рано или поздно мы с семьей Лиама отдалимся друг от друга, но мне казалось, что это произойдет постепенно. Лиам частенько говорил мне, что я выдумала, будто его семья не одобряет наш брак, и я старалась ему верить. Но, похоже, я была права. Правда, никогда не думала, что они вот так со мной поступят. Я словно получила удар поддых, и меня затопил новый приступ боли.

— Я... простите, что побеспокоила, — пробормотала я, а затем бросила трубку, прежде чем у нее появился шанс ответить.

Моя рука на телефонной трубке слегка подрагивала, и я мысленно отругала себя за то, что была такой кроткой. Нужно было что-то сказать — нельзя было вот так облегчать ей жизнь. Моя боль неожиданно трансформировалась в гнев, и я снова взяла трубку, намереваясь перезвонить и высказать все, что думаю. Если я сорвусь на ком-нибудь, то мне наверняка станет легче... Но, набирая номер, я остановилась. Конечно, мне хотелось накричать на женщину, которая оказалась такой жестокой, но... она ведь была мамой Лиама. Она потеряла одного из сыновей, так что, полагаю, я не имею права винить её за то, как она разговаривала со мной. Я ведь и сама хороша — постоянно срывалась на своих родных, в то время как они пытались помочь. Я сделала глубокий вдох и отложила телефон.

Все равно кричать на неё было бы бесполезно.

Я отвернулась от письменного стола, и взгляд мой упал на альбом со свадебными фотографиями, который я перенесла ночью на журнальный столик. Из-за событий сегодняшнего дня я совсем про него забыла.

Я подошла и опустилась на колени возле столика, а потом резким рывком, словно сдирала пластырь, открыла альбом, надеясь, что прошлой ночью было... прошлой ночью... и что все теперь в норме.

Но, увы, все фотографии были точно такими же, как и вчера. Я пролистала весь альбом. Над ними явно «поколдовали». Кто-то их изменил, все испортил.

При свете дня я уже спокойнее отнеслась к ним, понимая, что это чья-то злая шутка. И тут я подумала о Джексоне. Наверняка он был профессиональным фотографом, и это его рук дело. Это единственное возможное объяснение. По какой-то странной причине он решил испортить все фотографии. Наверное, он взломал замок или ключ нашел, и проник в дом, когда я отправилась в магазин за продуктами, нашел альбом, забрал и потом привез его обратно. Конечно, это было не просто, потому что я почти не покидала дом, но тогда становилось ясно, откуда у меня было это чувство, будто за мной следили. Наверняка это был Джексон. Скорее всего, это именно он был тем самым человеком под дождем.

Я было подумала снова позвонить в полицию, но потом поняла, что у меня нет никаких доказательств того, что это был Джексон. Я обхватила голову руками и попыталась обдумать, что же мне делать. Я была уверена, пока меня не было дома, сюда проник Джексон, хотя не представляла, зачем ему это понадобилось. Мне была противна сама мысль, что у меня в спальне побывал незнакомец, который вдобавок еще и мог рыться в моих вещах. Если он делал такое раньше, то где гарантия, что он не повторит это снова? Не надо было мне бросать камень в его машину...

Надо бы мне установить какую-нибудь систему безопасности. Но в то же время, я давно уже не чувствовала себя здесь в безопасности, а мысль о том, что и следующую ночь придется провести здесь в одиночестве, очень пугала. Это было ужасное чувство, потому что я хотела быть дома, в привычной обстановке, со всеми своими вещами... но я была слишком напугана, чтобы остаться в одиночестве и знала, что не переживу еще одну ночь.

А потом я вспомнила о Лоре и мне вдруг очень понравилась идея пожить у неё в Калифорнии. А пока я буду отсутствовать, здесь можно было бы установить систему безопасности. Моя мама могла бы проследить за этим, и к тому времени, когда я вернусь, все уже будет готово. К тому же, я так и не удосужилась вернуть билет, да и Лора считала, что я могла передумать. Поэтому я взяла трубку и набрала её номер.

Глава 5

Люк

Когда до поездки в Калифорнию оставалось еще около недели, сразу же после разговора с Лорой, я перезвонила бабушке с дедушкой и спросила, можно ли мне погостить какое-то время у них. Я знала, что они будут рады, а мне отчаянно хотелось покинуть этот дом.

Отчасти это было связано с Джексоном Торпом и тем фактом, что я больше не чувствовала себя в безопасности, но это была не единственная причина. Просто, наверное, я решила для себя, что с меня хватит. Без Лиама находиться в этом доме было мучительно больно — сидеть на диване, где когда-то сидел он, есть в одиночестве, спать в нашей двуспальной кровати без него, каждый элемент декора в комнатах напоминал, что мы выбирали его вместе.

То, что еще некогда казалось спасением, приютом, теперь напоминало тюрьму. Я понятия не имела, что делать с комнатой, которая еще совсем недавно служила ему кабинетом. Разве я могу превратить её во что-нибудь другое? Я серьезно раздумывала о продаже дома. Куплю что-нибудь поменьше и начну все сначала. Меня даже в каком-то смысле увлекла эта идея, но... в то же время я ей сопротивлялась. Отчасти потому, что мне невыносимо было думать, что я потеряю все воспоминания, связанные с этим домом. Если я просто продам дом каким-то незнакомцам или каким-нибудь своим знакомым, они ведь наполнят его своими вещами. А я больше никогда не смогу туда вернуться, если мне захочется. Кроме того, похоже, для того, чтобы двигаться дальше, приходится затрачивать неимоверное количество усилий.

Когда я вспоминала, чего мне стоило убрать одежду Лиама, думала о том, что придется запаковать каждую вещь в доме… придется упаковывать даже те вещи, что еще пылятся на чердаке, а потом распаковать их в другом месте, становилось просто невыносимо.

Почта — еще одно орудие пыток. Письма все приходили и приходили. Ему все еще приходило столько писем. По большей части всякая макулатура, и все же. Я обнаружила, что свои письма я вскрываю, а его — оставляю на столе в коридоре, как я это делала обычно, когда он бывал в одном из своих путешествий. Как только я поняла, что делаю, тотчас же возненавидела сортировку писем. Я бы оставила скапливаться письма на коврике в прихожей, если бы образовавшаяся куча не приводила меня в такое уныние от осознания, что рано или поздно и её придется разобрать.

Спам я выбрасывала, даже не вскрывая, но письмо из турагентства открыла, подумав, что это, должно быть, что-то связанное с поездкой в Калифорнию, которую мы заказали. Но, к моему удивлению, конверт содержал один авиабилет в Мюнхен для Лиама. Он должен был улететь из Гатвика в конце декабря. И когда я получше рассмотрела фирменный бланк, то поняла, что это не наше привычное туристическое агентство, а какое-то мне не знакомое. Я позвонила по указанному номеру, думая, что это какая-то ошибка. Но агент, с которым я разговаривала, был непреклонен. Мистер Лиам Грейси заказал и оплатил билет до Мюнхена, как раз за неделю до смерти. Если бы в конверте я нашла два билета, то посчитала бы, что Лиам приготовил мне сюрприз.

Но внутри лежал только один билет, и Лиам ничего не говорил мне о нем, как и о том, что его, скорее всего, не будет дома на Новый год. И Мюнхен... город, о котором Бен упомянул по телефону около часа назад... Билет был заказан через другое агентство... Все это было как-то странно и заставило меня чувствовать себя немного неловко. Теперь мне уже никогда не узнать, почему Лиам купил билет на самолет, так что я отложила его в сторону и попыталась забыть об этом, пока не доберусь до бабушки с дедушкой.

Они жили за городом, в прекрасном большом доме с собственной конюшней. Несмотря на свой преклонный возраст, который уже не позволял ему совершать верховые прогулки, дедушка обожал лошадей и все еще выставлял их на продажу при случае. Когда я росла, то часто бывала у них, и он учил меня ездить верхом. Он и Лиама потом учил, когда мы их навещали, как и детей на школьных каникулах. Лиам был просто в восторге от верховой езды, и мы катались по несколько часов в день. Но не будь моего деда, он бы никогда не познал радостей верховой езды, потому что это было слишком дорогое удовольствие, а его семья никогда не шиковала.

Мы с багажом и скрипичным футляром прибыли в полдень. Я слегка нервничала. С одной стороны, я столько времени избегала людей, поэтому у меня не было уверенности, что я справлюсь с таким их количеством вокруг, но с другой стороны — меня уже тошнило от одиночества. Бабушка пыталась настоять, чтобы я обязательно попила кофе с пирогом в гостиной, но, к счастью, вмешался дед и сказал, что я обязательно должна спуститься и первым делом познакомиться с лошадьми.

— Мистер Эд все еще у вас? — поинтересовалась я, закусывая губу от волнения. Если он сейчас мне ответит, что продал моего любимца, то я, наверное, разрыдаюсь как малое дитя, но он только улыбнулся и кивнул.

— И Гемп здесь, — сказал он. — Мы продали Амброзию и Демми, но Мистера Эда, Гемпа, Румбу и Поло оставили. Довольно, чтобы ты не скучала, а?

Я кивнула и неожиданно для себя поняла, что не могу дождаться, когда окажусь в конюшнях.

— Думаешь, Грэн не станет возражать, если я прокачусь сейчас на Эде? — спросила я.

— Конечно, нет, — ответил дедушка. — Погуляй с ним подольше, а мы подождем твоего возвращения за ужином.

Я была вся в нетерпении, поэтому не стала переодеваться, а только переобулась в сапоги для верховой езды и спустилась в конюшню. Когда я открыла дверь в сарай, то меня тут же оглушил знакомый аромат сена вперемешку с дегтярным мылом и характерным конским запахом, что мгновенно заставило меня почувствовать себя снова восьмилетней девочкой. И даже спустя столько лет, я так и не избавилась от привычки передвигаться как можно тише по конюшне, на случай, если мне вдруг снова привидится фея. Мне, наверное, тогда было не больше пяти лет, но я до сих пор помню все настолько ясно, будто это произошло вчера. В таком возрасте меня никуда не отпускали без присмотра, поэтому я была с дедом. Я стояла на специальной стремянке и помогала приводить лошадей в порядок. Спустя какое-то время он снял меня с помоста и отослал в стойло к Бесси, чтобы я забрала щетку, которую он там оставил. Я пошла, держась подальше от лошадиных копыт и поближе к стене, как меня учили.

Именно тогда-то я её и увидела. Она сидела на седле Бесси и, похоже, заплетала мелкие косички из гривы лошади. У меня отвисла челюсть и, замерев, как вкопанная, я просто пялилась на неё. Она не очень-то походила на тех фей, что я видела в книжках, с такими-то синими волосами холодного оттенка, ниспадающими вокруг эльфийского личика с совершенными чертами. Крылья у неё были прозрачными и нежными, будто сплетенными из паутинки, а бирюзовое платьице по подолу переходило в розовый цвет, из-под которого выглядывали босые ножки.

Я не шевелилась, едва смея дышать, мне не хотелось её спугнуть. Но как только она меня увидела — тут же подпрыгнула в воздух. Я не смогла удержаться и завизжала. От восторга. Тут в конюшню ворвался дедушка, подумавший, что со мной здесь что-то случилось. Я же тыкала пальцем в сторону стропил.

Она зависла там на добрую минуту и, казалось, сияла белым свечением, поэтому  была хорошо заметна, так что помню, какое меня постигло разочарование, когда дед тупо уставился совершенно не в том направлении, спрашивая:

— Где? Я ничего не вижу.

— Да вон же! — выкрикнула я, дергая его за рукав и тыча в фею пальцем. — Вон! Она там!

А потом она выпорхнула за дверь и исчезла. Я показала деду тоненькие косицы на гриве Бесси и последующие несколько недель я говорила только о феях, пока моих родителей уже не начало тошнить от моей болтовни. Разумеется, я рассказала о ней и Лиаму, и когда он приезжал на время школьных каникул, мы часами сидели, тихие как мышки, в конюшне, в надежде увидеть это удивительное создание. Я отличалась большим терпением, чем он. Если он заговаривал, то я пихала его локтем под ребра, заставляя заткнуться, потому что его голос мог отпугнуть фею.

А вот дедушка, напротив, поощрял мою убежденность в существование фей и утверждал, что тоже видел фею. Но спустя годы, когда мы приехали к ним вместе с Лиамом, незадолго до нашего обручения, он сознался, что никогда не видел никаких волшебных существ в конюшне.

— Я видела её, — настаивала я. — Она была там.

— Может и была, — ответил он, снисходительно улыбаясь.

— Он мне так и не поверил, — пожаловалась я Лиаму, когда мы с ним пришли в конюшню, чтобы покататься. — Никто мне не поверил.

— Я верю тебе Джез, — сказал он, и с улыбкой взяв меня за руку, нежно поцеловал в ладонь. — Если кто и мог бы увидеть фей, то это ты.

Однако сегодня в конюшне не было никаких фей, потому что Эд создавал слишком много шума, пиная мяч в своем деревянном стойле. Похожие мячики были куплены всем лошадям, но только Эд оказался достаточно умным или лакомкой, поняв, что если прицельно ударить по мечу, то из отверстия на нем может вывалиться вкусняшка. Проблема состояла в том, что он, похоже, не понимал — мяч со временем пустеет. Эд продолжал пинать мяч несколько часов кряду, и, не получая награды, становился очень раздражительным. Когда я остановилась около стойла, мяч от его удара чуть не снес дверь с петель. Эд раздраженно фыркнул.

— Тише, тише, — сказала я с улыбкой.

Красивый гнедой конь тут же перевел на меня блестящий взгляд и навострил уши. Он был именно таким, каким я его запомнила. Правда, я почему-то ожидала увидеть его уже стареньким — столько воды утекло с того времени, когда мы с Лиамом катались на нем и Гемпе. Будто это было сто лет назад. Как странно, что остальной мир не изменился — перемены произошли только со мной.

Я сняла цепочку с дверцы и вошла внутрь стойла, а Эд тут же ткнулся своей бархатной мордой мне в ладонь в поисках «Поло» [2].

— Вот прожора. — Я улыбнулась и погладила его по носу. — А мы ведь еще не успели заново познакомиться.

Я достала мятную конфету из кармана и держала её на раскрытой ладони, чтобы он смог взять её и разгрызть своими большими желтыми зубами.

— Лиам умер, — тихо сказала я. — Так что он больше с нами не покатается. Но я буду часто-часто тебя выгуливать, пока я здесь. И мы еще повеселимся с тобой, как в старые добрые времена. Да, Эд? Хотя, что-то мне подсказывает, что ты мне не ответишь.

Мистер Эд разговаривал только с Лиамом. Вообще-то, именно так он и получил свое прозвище. Когда мой дед три года назад купил этого коня, изначально его звали просто Эдом. А потом приехали мы с Лиамом погостить. Не успели мы переступить порог дома, как тут же побросали вещи и отправились в конюшню, чтобы с ним познакомиться. И как только Лиам заговорил — Эд начала двигать губами, то и дело, обнажая зубы, так же комично, как это выглядело у любой другой лошади. Поначалу мы не поняли, что таким образом Эд реагирует только на голос Лиама.

Но потом мы вдвоем поехали кататься вдоль одной из дорожек, предназначенных для верховой езды, и немного погодя, когда мы притормозили и заговорили, я обратила внимание, что Эд опять зашевелил губами. Лиам спешился и отрегулировал уздечку, на случай, если та причиняла коню неудобство, и вот тогда я окончательно поняла, что конь реагирует на голос Лиама — его рот замирал, когда Лиам прекращал говорить. У коня был до того нелепый вид, что я расхохоталась и не могла остановиться до тех пор, пока из глаз не полились слезы, а бока не разболелись. Мне очень повезло, что Гемп, как привязанный, последовал за Эдом, когда Лиам вновь уселся в седло, потому что уж я точно не говорила ему, куда идти. На самом деле, я настолько расслабилась от смеха, что просто держалась за поводья, и мне еще провезло, что Гемп не испугался и не рванул наутек. И каждый раз, когда Лиам пытался заговорить со мной, он делала только хуже, потому что Эд снова и снова дергал и шлепал губами. В итоге Лиам сдался.

Наконец я перестал смеяться — это было лучше, чем альтернатива задохнуться — но с этого дня конь стал Мистером Эдом. У меня сжалось сердце от того, что больше мне не увидеть тех комичных представлений. Дед сказал мне, что Эд так беседовал только с моим мужем. По какой-то причине конь с первой же минуты их знакомства стал ему благоволить, и Лиам, когда мы сюда приезжали, катался только на нем.

Как бы мне хотелось, чтобы мы успели перед его смертью приехать сюда еще раз. Последний раз мы были здесь перед нашей помолвкой. После женитьбы мы занялись переездом, а я еще и устройством на работу в школу. Мы оба были очень заняты. И каждый раз, когда я заговаривала о поездке к бабушке с дедушкой, у Лиама всегда находилась какая-то причина, почему он не мог поехать. Меня даже порой посещали мысли, а не отговорки ли все это, лишь бы не ехать. Но я и сама в это не особо верила, потому что мы всегда очень здорово проводили там время, и Лиаму нравились дедовы уроки верховой езды.

Я сходила за седлом для Эда, и вдруг меня посетила странная идея. Я достала сотовый, набрала свой домашний номер и включила громкую связь, чтобы слышен был записанный для автоответчика голос Лиама. Я так и не смогла себя заставить стереть это сообщение и записать другое. Я, конечно, понимала, что звонившие будут чувствовать себя не в своей тарелке, когда услышат его голос, будто доносящийся из могилы, но ничего не смогла с собой поделать.

— Вы дозвонились до Лиама и Жасмин. К сожалению, мы не можем прямо сейчас вам ответить, но оставьте свое сообщение, и мы перезвоним вам.

Я просто никак не могла переварить необходимость того, что нужно сделать новую запись: «Вы дозвонились до Жасмин... Простите, сейчас я не могу подойти к телефону... Оставьте сообщение, и я вам перезвоню...» — Я, я... кто бы мог подумать, что простое местоимение может причинить столько боли?

Но, судя по всему, голос Лиама звучал совершенно иначе, а потому Эд просто терпеливо таращился на меня, но никак не реагировал, пока я не отключила мобильник.

— Знаю-знаю. Голос на автоответчике — это совсем не то, да? — сказала я, похлопав коня по загривку, а потом взялась за поводья и вывела его на улицу. Там я взобралась в седло, и мы пустились в путь по одной из знакомых дорожек для прогулок.

Эд был из тех коней, которым не нравились чинные прогулки, и мне пришлось держать его в узде, пока мы не доехали до открытой местности, и я не дала ему волю. Я довольно давно не была в седле, и мне было известно, по горькому опыту, что не стоит злоупотреблять прогулкой и через полчаса надо бы её завершить. Но мне было так хорошо, что не хотелось ехать обратно.

Земля моего деда граничила с лесом, так что мы ехали, никуда не сворачивая, пока не оказались возле границы. Вокруг не было ни души, возможно, из-за морозной погоды, которая идеально подходила для верховой езды. Нам с Эдом встретились лесные пони и парочка свиней, ищущих трюфели, но поблизости не было ни автомобиля, ни человека — одни зеленые просторы под серыми небесами.

Через полтора часа мы неохотно повернули обратно. Я бы с удовольствием каталась еще и еще, впервые за столько времени я почувствовала себя почти счастливой. Но небо начало темнеть, да и у бабушки, наверное, уже готов ужин. Это ужасно, что мне хотелось быть скорее с Эдом, чем с родными, но с ним мне, по крайней мере, не придется изображать веселость. И конь вел себя как обычно — он не испытывал ни неловкости, ни смущения, чего в последние месяцы у меня было хоть отбавляй с другими людьми.

Стоило нам только оказаться вновь на земле деда, свернув на дорожке, как путь преградил великолепный вороной конь. Огромный, больше Эда. На коне не было ни седла, ни уздечки — но он был совершенно точно породистым, что легко угадывалось по его лоснящемуся, ухоженному внешнему виду и стати. Наверняка, он стоил целое состояние. Конь стоял совершенно неподвижно, только ветерок играл с его гривой и хвостом. Он стоял прямо посередине дороги, будто поджидал нас.

Но у меня была всего пара секунд, чтобы полюбоваться на него, потому что Эд, по какой-то причине, встал на дыбы. От неожиданности (поведение Эда было так на него не похоже) я едва не свалилась на землю, но успела вовремя вцепиться в поводья и посильнее прижалась животом к его спине, чтобы, когда Эд промчался мимо вороного коня, остаться в седле.

Я ожидала подобного поведения от Румбы, который пугался, даже если задевал ветку или слышал автомобильный сигнал, прозвучавший где-то вдалеке, но Эд прежде ничего подобного себе не позволял. По дорожке для пеших конных прогулок было опасно скакать галопом, потому что она была очень узкой и находилась очень близко от лесополосы, и на пути всадника порой встречались ветви деревьев. Мне пришлось лечь на Эда и посильнее прижаться к его спине, чтобы избежать падения из-за встречи с первой попавшейся на пути веткой. Несмотря на всю опасность происходящего, я все же получала удовольствие от скачки. Это, конечно, едва ли могло сравниться с бесшабашностью Лиама, но все же я находила скачку захватывающей по двум причинам: во-первых, такое уже бывало раньше, и это было опасно... Хотя возможно, я просто стала жертвой людского заблуждения — мол, со мной-то никогда ничего плохого не произойдет... И я бы с ними согласилась, не будь этого года в моей жизни, и если бы я на себе не прочувствовала, насколько ложным было это утверждение...

Когда мы отдалились от леса и проскакали три акра открытого поля, которое окружало владения моих дедушки с бабушкой, Эд, наконец, сбросил скорость, а у знакомой конюшни он уже только фыркал и нервно перебирал копытами. Я с облегчением выпрямилась и ласково погладила его по шее, нашептывая ему на ухо нежные слова, пока не стало понятно, что он не пустится снова бежать. Потом я вытащила сапоги из стремян, чтобы слезть. Но когда  соскользнула на землю, мне пришлось ухватиться за седло, чтобы не рухнуть вниз. Ноги не только затекли от долгой поездки, но и разболелись с внутренней стороны бедер, поэтому я не удержалась и застонала.

— Отвыкли без практики? — раздался голос у меня за спиной.

Я повернула голову и увидела в дверном проеме конюшни, на фоне солнечного света, мужчину. Он улыбался мне.

Это был необычайно высокий (больше двух метров) кареглазый шатен. Странно, но я не могла определить его возраст. Ему могло быть как двадцать пять, так и тридцать пять лет.

— Вроде того, — согласилась я.

— Вы, должно быть, Жасмин. Я слышал, вы приехали погостить.

— А вы кто? — спросила я.

— Я Люк — один из конюхов. Я займусь Эдом, если вы хотите уйти домой?

— Спасибо, — сказала я, передавая ему поводья. — Здесь стоял вороной конь... — Я неопределенно махнула рукой в сторону, — он там бродит сам по себе...

— Вы, наверное, о Кини говорите, — перебил меня Люк. — Не волнуйтесь, он знает дорогу назад.

Я на какое-то мгновение уставилась на него, а потом тряхнула головой.

— Что значит, он знает дорогу назад? Чей это конь?

— Мой. Ваш дедушка разрешил мне держать его в вашей конюшне. Просто, понимаете, ему не захотелось оставаться внутри.

Предыдущая глава

4

Следующая глава