Жасмин

— Час дня уже, — укоризненно произнесла она.

— Разве?

— Хочешь, я приеду?

— Нет! — спешно сказала я. — Нет, слушай, мне сегодня хочется побыть одной. Прошу тебя.

— Ну, хорошо, — неохотно согласилась она. — Лебедей сожгли. Ты знала?

— Что?

— Вчера на похоронах с неба свалилось пять мертвых лебедей. Их всех сожгли. Ну, понимаешь, а вдруг они были заразными. Викарий сказал, что пытался дозвониться до тебя, но ты не брала трубку, потому он позвонил мне. Он считает, что их до смерти напугала гроза. Потому так случилось.

— А, ну хорошо, — промямлила я. — Мам, мне надо идти. Поговорим позже.

Только переживаний из-за мертвых лебедей мне не хватало. Я и без того едва пережила эти два долгих месяца.

Я внезапно осознала, что стало рано темнеть, и вечерами становилось все холоднее. На дворе стоял ноябрь. Осень почти закончилась, а я и не заметила. Лиам был мертв уже два месяца, а мне по-прежнему требовалось неимоверное количество усилий, чтобы стащить себя утром с кровати. Школа, в которой я преподавала по классу скрипки, позволила мне пропустить осенний семестр, но они не будут ждать моего возвращения до января, до которого, как оказалось, рукой подать. Мне непременно нужно было вернуться к работе. Пособие, выделенное из-за внезапной смерти Лиама, к тому времени должно было закончиться, да и, как все твердили, жизнь не стояла на месте.

Хотя моя, похоже, застыла. Я неустанно копалась в себе, вспоминая каждое недоброе слово или ехидное замечание, которые я когда-либо, не подумав, бросала Лиаму — а теперь горько сожалела о каждом. Мне оставалось только надеяться — он знал, что я говорила те слова от досады или злости. Я не имела в виду ничего такого на самом деле.

Как-то раз, после нашей очень жаркой ссоры (мы только обручились), Лиам пошел, купил мне цветы и предложил помириться. Но я была еще настолько зла, что не согласилась идти на мировую. Я швырнула этот букет лилий ему в лицо. И только я это сделала, как испытала к себе сильнейшее отвращение. Но это чувство только усилило мою злость. А когда Лиама тут же будто ветром сдуло из дому, я, вместо того, чтобы броситься вслед за ним, растоптала цветы. Я просто дала ему уйти и вела себя очень гадко, а теперь ничего уже не исправить.

Самым сложным для меня стали звонки друзей и семьи, а еще их визиты. С этим я справлялась хуже всего. Они, конечно, пытались помочь, что-то сделать для меня, оказать какую-нибудь услугу, но мне просто-напросто хотелось, чтобы меня оставили в покое, чего они, похоже, никак не хотели понимать и принимать. Они были преисполнены самых добрых намерений. Я знаю.

В следующем месяце, в декабре, я собиралась съездить на недельку в Калифорнию к Лоре — подруге, которая эмигрировала в Штаты в прошлом году. Мы с Лиамом купили билеты на самолет, чтобы слетать вместе. Когда она позвонила после похорон, я разрыдалась в трубку и сказала, что не смогу приехать, но она умоляла меня подождать и посмотреть, как я себя буду чувствовать к тому времени. Возвращать билеты было уже действительно слишком поздно, поэтому, чтобы её успокоить, я согласилась, хотя никуда лететь не собиралась. За все это время я всего один раз вышла из дома, за едой. Но даже это мне показалось пыткой. Нет, не вылазка сама по себе, а то, что пришлось возвращаться в пустой дом. Когда я была вне дома, мне поскорее хотелось вернуться обратно, но, когда я находилась дома, мне хотелось быть подальше отсюда. Я пребывала в ловушке постоянного беспокойства, и мое состояние не улучшалось, несмотря ни на что.

Ко мне являлись друзья и семья, пытавшиеся убедить меня  выйти на прогулку, мотивируя тем, что плохо сидеть весь день в четырех стенах. Но я всегда отказывалась. Дом был моим убежищем. Я не хотела видеть никого из знакомых Лиама. Они могли попытаться заговорить о нем, ненароком потревожить старые воспоминания, они бы сыпали и сыпали соль на раны. Поэтому я порвала со всеми, с кем только могла. Я отключала сотовый и не подходила к окнам, а если кто-то звонил в дверь, то я не открывала. В конце концов, у визитера опускались руки и он, сдавшись, уходил.

К сожалению, с мамой такой номер не проходил, потому что у неё были собственные ключи. Прятаться от неё тоже смысла не было, от этого она становилась только напористее. Как-то раз, спустя два месяца наблюдений, как я прозябаю в океане жалости к себе, она пришла, чтобы прочесть мне лекцию о том, что я еще должна сделать.

— Сделать? — тупо переспросила я. — Что это значит? Я все уже сделала.

Я разобралась со всем, что было связано с похоронами, а после прошла через всю эту утомительную юридическую волокиту: сходила в банк и оформила у поверенного необходимые документы в связи со смертью мужа, чтобы закрепить за мной выплаты по ипотеке. Когда я получала свидетельство о смерти, меня разобрал идиотский смех. Это ведь такая дурость выдавать справку о... Я договорилась со школой, где преподаю, об отгулах. Я все сделала, чтобы ипотека ежемесячно выплачивалась вместе с кредитом на телевизор с большим экраном, который мы взяли себе в качестве рождественского подарка. И только после этого, я позволила себе заползти в свое логово, будто раненое животное, чтобы исцелить свои раны. Разве на этом не все? Что еще нужно сделать?

— Ты до сих пор ничего не сделала с домом, — терпеливо пояснила мама.

— Я выясняла про ипотеку... — начала было я, но мама прервала меня.

— Я не об этом. — Она на мгновение умолкла в нерешительности. — Здесь повсюду лежат его вещи: одежда, его исследования. Ты должна их прибрать. Может, его родители захотят что-нибудь забрать. Надо разобрать его кабинет. Тебе просто необходимо начать все заново...

— Прекрати! — сорвалась я, отчаянно желая не дать ей сказать больше не единого слова. Где-то в глубине души, я знала, что она права, но мне уже и так пришлось сделать слишком много, и я просто не могла себя заставить сделать еще больше. Одна только мысль об этом прошибала пот. Я будто оказывалась в ловушке: беспомощная, забывшая, как дышать. Я заставила себя собраться с мыслями.

Я понимала, что если мама поймет, в каком я нахожусь состоянии, то она будет проверять меня по десять раз на дню. Поэтому я объяснила, как можно спокойнее, что если займусь вещами Лиама, то для меня это будет означать, будто я теряю его снова и снова.

Но спустя несколько дней, я подумала, что, наверное, она была права. Поначалу, я находила успокоение в одежде Лиама. Я надевала его рубашки и чувствовала близость к нему. Но когда его запах выветрился, видеть их висящими в шкафу каждый день, как напоминание, что он никогда не вернется домой, стало просто невыносимо. И когда я осознала, что целыми днями хожу в пижаме, лишь бы не открывать шкаф и не видеть их, я решила стиснуть зубы и наконец-то убрать их оттуда. Для нас обоих шкаф был маловат, по крайней мере, теперь моя одежда не будет мяться, а мама на какое-то время отстанет от меня.

Приняв решение, я сложила его рубашки и убрала в одну из пустых коробок, стоявшую рядом. Но потом я потеряла свою решимость и ушла, неспособная довести это дело до конца. Я ушла в его кабинет и свернулась калачиком на его большом кресле за столом. Я сидела и рыдала, как последняя трусиха, сжимая в руке платок.

Я всегда любила эту комнату. Книжные полки здесь ломились от книг: по истории, мифам, легендам, суевериям, фольклору и сказкам. Даже календарь на стене сообщал, что на дворе сентябрь, словно все в комнате застыло во времени.

Всякий раз, когда Лиам был дома, он всегда работал здесь за своим ноутбуком. Пока мы были женаты, он несколько раз уезжал за границу по работе. Я очень скучала по нему, но, по крайней мере, знала, что он вернется. Как бы мне хотелось все вернуть...

На столе лежала книга. Она была открыта на странице, которую читал Лиам. Это был один из тех здоровенных древних фолиантов в кожаном переплете, иссохшая от времени бумага которого обладала характерным запахом. Книга была открыта на середине главы, в которой рассказывалось, как распознать дьявола, когда тот принимает облик животного.

Казалось, что любое черное животное могло быть связано с дьяволом — черные кошки, черные собаки, черные лебеди...

При упоминании черных лебедей меня передернуло от воспоминания, когда они попадали с неба на похоронах. До того случая, я даже не знала, что они существуют в природе. Дальше в книге говорилось, что в древние времена крестьяне убивали всех черных животных, опасаясь, что в них вселился слуга дьявола. От прочитанного мне стало не по себе, хотя я постаралась не принимать близко к сердцу все эти суеверия и вообще не думать об этом.

Я провела пальцем по странице, чтобы почувствовать близость к Лиаму. Он любил читать. И любил фольклор. Наверное, эти слова были последними из того, что он прочел. На самом деле, скорее всего так и было, именно их он читал, прежде чем встать и пойти за мной на работу... Я захлопнула книгу и отпихнула её. Пора мне уже свыкнуться с мыслью, что Лиам больше не будет сидеть в этом кресле и ждать моего возвращения домой. Его больше нет, и сколько слез ни прольешь — он не вернется.

Я взяла книгу и нашла её место на полке, рядом с книгой о волшебных существах, которую Лиам написал сам. Я сняла книгу с полки и полистала её в поисках упоминаний о черных лебедях. Но ничего не нашла, правда, мне попалась глава о волшебных лебедях. Я открыла её и начала читать.

Ну, разумеется, я прочла все книги, написанные Лиамом, но эта мне особенно нравилась за то, что в ней было полно красочных, причудливых иллюстраций русалок, йети и фей.

Я прочла главу о волшебных лебедях и еще раз ознакомилась с мифом, увековеченным в балете «Лебединое озеро»: днем — лебеди, а ночью — прекрасные девушки. Лиам также написал, что, как и русалки, царевны-лебеди обладали волшебными голосами, которыми могли зачаровать любого. В образе лебедя их песни были самыми сильными из всех существующих чар. Но в отличие от русалок и гарпий, которые пели, чтобы заманить моряков к их гибели на дно морское, лебеди пели, чтобы их могли найти возлюбленные, несмотря на расстояние между ними. Книга успокоила меня своей прекрасной интерпретацией мифа, лишенного чего бы то ни было зловещего и демонического.

На следующий день я опять попыталась разобрать шкаф. И на этот раз я заставила себя закончить начатое, хотя на это у меня ушел весь день, и было так же трудно, как и на похоронах. Я видела его в каждой вещи: в каждом джемпере, пиджаке и брюках... На одной из его рубашек осталось пятно от красного вина. Это я пролила вино на его рубашку на дне рождения друга, как раз перед самой его смертью. А вот его любимые счастливые, все изодранные джинсы, в которых он дважды прыгнул с парашютом, после того, как мы поженились. Он полюбил скорость и адреналин и собирался совершить затяжной прыжок с парашютом. Теперь такой нелепостью казались мои переживания по поводу его увлечения экстремальными видами спорта, и что он мог погибнуть из-за них.

Наконец, я добралась до вещей, которые мне вернули. Все, что было на нем в момент смерти. При виде футболки с пятнами от травы и джинсов мне стало плохо. Я сразу же вспомнила, как он рухнул на землю, хватаясь за меня. Мы были на озере неподалеку от дома, кормили уток и лебедей черствым хлебом. Вода в отблеске заходящего солнца поблескивала золотом, было очень тепло, хотя лето подходило к концу. Позади нас резвились дети, играли и лопали мороженое, а кто-то, как мы, кормил водоплавающую живность.

Не помню, о чем мы говорили с Лиамом, стоя там теплым летним вечером.

После я долго пыталась вспомнить наш разговор. Но у меня так и не получилось, его затмило все то, что произошло потом. Он весь день жаловался на головную боль и уже выпил несколько таблеток утром, а я не придала этому значения. У него случались мигрени, но ничего особенного. Они довольно быстро проходили.

Когда птицы доели весь хлеб, мы отряхнули руки и прогулочным шагом направились к скамейкам. Мы не прошли и половины пути, как Лиам остановился.

— В чем дело? — спросила я, тоже останавливаясь.

— Голова раскалывается, — ответил Лиам, потирая виски пальцами.

— Ну так выпей аспирин, — предложила я.

— Да я весь день только и делаю, что его пью, — ответил он. — Он не... помогает.

Я начала говорить что-то еще... не могу вспомнить, что именно. Даже тогда я не была по-настоящему обеспокоена.

В конце концов, это была всего лишь головная боль. Но потом он пошатнулся и, чтобы не упасть, схватился за мои плечи.

— Эй, ты в порядке? — резко спросила я, теперь по-настоящему всполошившись.

Никогда не забуду тот его взгляд. На его губах играла ироничная улыбка, знакомая мне улыбка, которая всегда согревала, несмотря на странное недоумение в его глазах. А затем он упал... на зеленую траву, увлекая меня за собой. Когда я достала сотовый, Лиам был уже без сознания.

Когда приехала скорая, он был еще жив, но до больницы довезти его не успели. Умер по дороге. Не было никаких томительных часов ожидания вестей из операционной. Врач объяснил мне, что всему виною аневризма. Разрыв сосуда в мозге. Я тупо пялилась на него в ожидании еще каких-нибудь пояснений. Не могло быть все так просто. Все произошло слишком быстро. Еще полчаса назад мы кормили с ним уток. Но в это уже верилось с трудом.

Должно быть, кто-то совершил ужасную ошибку...

— Не понимаю, как это могло случиться, — сказала я, смутно понимая, что мой голос прозвучал совершенно безжизненно. Доктор принялся сыпать причинами: повышенное артериальное давление, травмы головы или даже врожденная патология — им неизвестно наверняка, и порой просто что-то случается и все, без видимых причин...

В сумке был подробный список, и я прочла его, чтобы отвлечься: футболка, джинсы, кроссовки, часы, бумажник, рыцарь, обручальное кольцо, мелочь... Я нахмурилась и снова вернулась к списку. Рыцарь? Я выпотрошила сумку, отодвинула одежду и обувь и нашла четыре маленьких пакетика. В одном лежал бумажник Лиама, во втором два фунта мелочью, в третьем — часы, а в четвертом, не больше моего большого пальца, черный рыцарь. Через его шлем проходил большой ржавый гвоздь.

Я с удивлением глазела на маленькую фигурку. В списке утверждалось, что он был найден в пиджаке Лиама. Прежде я никогда не видела эту игрушку. Наверное, её потерял какой-нибудь ребенок, а Лиам подобрал и по какой-то странной причине, сунул себе в карман. Я отложила рыцаря в сторонку, к остальным вещам. А потом я убрала испачканную в траве одежду к остальной в коробке, радуясь тому, что наконец избавилась от неё. Никогда больше не хочу её видеть.

Во второй половине дня я решила отвезти все коробки к банку одежды. Тогда-то впервые мне почудилось, что за мной наблюдают. Когда я переносила коробки, то и дело оглядывалась, настолько навязчивым было ощущение, но за спиной никого не было, если не считать людей, которые ждали на остановке свой автобус и не обращали на меня никакого внимания. Потом я решила, что мне показалось, пожала плечами, уселась в машину и уехала домой.

Начиная с похорон Лиама, у меня иногда были странные, ирреальные сны, в которых присутствовали лебеди, и в ту ночь мне снилось, что я стояла на палубе большого, величественного, старого корабля. На палубе была только я. Меня окружала тишина. И пронизывал ледяной холод. Я напряженно вглядывалась вдаль, через океан, но было слишком темно. Я рассеянно подумала, что должен пойти снег. И не успела я об этом подумать, как с неба полетели черные перья. Они падали рядом со мной, задевая обнаженные руки, в океан, оставаясь плавать на воде, и устилали палубу черным ковром. Я завертелась на месте, воздев руки к небу, наслаждаясь шелковистым прикосновением перьев. Я будто находилось внутри огромного сюрреалистичного снежного шара.

Самым странным в этих снах было то, что мне они нравились. Я наслаждалась временем, проведенным в них. Я чувствовала... своего рода удовлетворение. На меня не давила печаль. Но стоило мне проснуться, как на меня тут же наваливалось чувство утраты... только не по Лиаму. Это было нечто другое.

Словно я что-то потеряла, но не знала, что именно...

Глава 3

Свадебные фотографии

Прошла еще пара недель (наступил как раз конец ноября), прежде чем опять кое-что случилось.

С тех пор, как я отвезла вещи Лиама, меня не покидало странное ощущение, что за мной ведется слежка. У меня покалывало спину, а волоски на коже рук вставали дыбом. Я поговорила об этом с мамой, но та начала нести какую-то сентиментальную чушь, что это Лиам из лучшего из миров за мной приглядывает. Но это был не Лиам.

Ощущение, как правило, длилось совсем недолго, секунду-другую.

Самым тяжелым было непонимание — мерещится ли мне это или нет. Я так никого ни разу и не увидела, потому решила, что это смешно, думать, будто за мной и правда кто-то следит.

Но как-то раз, в один прекрасный день, меня дернуло посмотреть свадебный альбом. Со смерти Лиама я не могла смотреть ни на одну фотографию, но в тот вечер я достала наш альбом из шкафчика. Уселась посреди кровати и открыла его. Мои глаза сами собой тут же сфокусировались на Лиаме. На этой фотографии мы вдвоем стояли перед церковью. Был солнечный день и в его каштановых волосах мерцали золотые лучи. На всех фотографиях у него на губах играла мальчишеская задорная улыбка, а в глазах светилось счастье, словно он считал, что все ему должны завидовать, ведь у него такая прикольная невеста.

Потом я перевела взгляд на себя в бледно-голубом свадебном платье и чуть не подскочила от ужаса. Я помню, что весь день улыбалась, как идиотка, а на этом фото... мое лицо было перекошено от боли. Такое ощущение, что мне было очень, очень плохо. Вот она я, в чудесном платье, рука об руку с самым любимым мужчиной на свете в счастливейший из дней в моей жизни, а выгляжу так, будто вот-вот умру.

Я вцепилась в альбом и быстро перелистала его, но на всех фотографиях увидела одно и то же. Все было в порядке, кроме моего лица... А на последнем фото мой рот был вообще широко и неестественно открыт, будто я кричала изо всех сил. Лиам стоял рядом и улыбался, очевидно, ничего не замечая. Но я точно знаю, что не так выглядела на свадьбе. И фотографии были не такими. Когда мы с Лиамом вместе рассматривали фотографии, то оба выглядели на них счастливыми, каковыми и были в тот день. Я резко захлопнула альбом, будто из него с тех фотографий могло сбежать нечто ужасное и сожрать меня.

Печаль, которую я испытывала еще несколько мгновений назад, вытеснил страх, настолько сильный, что даже пробрал меня до костей. Я задумалась, неужели мне настолько не хватает Лиама, что я немного тронулась умом от горя. Эта мысль ужаснула меня. «Нет, нет, — попыталась я убедить себя, — это просто усталость». Мне просто нужно поспать, а утром фотографии будут прежними. Я спешно затолкала альбом обратно в шкаф и легла в кровать.

Но уснуть мне так и не удалось. Одна, в пустом доме, я чувствовала себя очень неуютно. Я все никак не могла выбросить те фото из головы. Меня охватило какое-то странное чувство. Все казалось теперь не таким, как раньше. Даже такая знакомая кровать была какой-то чужой. Я полежала некоторое время, прислушиваясь к звукам сильного дождя, начавшегося полчаса назад. Но, в конце концов, выбралась из кровати. Мне не нужно было включать свет, потому что я оставила занавески открытыми, и света от уличного фонаря вполне хватало. Я подошла к шкафу и вынула альбом. Я знаю, что в моем поступке не было никакой логики, но мне показалось, что станет полегче, если мы с альбомом будем находиться в разных помещениях. Поэтому я, стараясь ступать тихо (хотя вряд ли кого могла побеспокоить, ведь кроме меня никого больше не было в доме), вынесла его из спальни и оставила на журнальном столике в гостиной. А потом вернулась обратно в спальню.

И именно тогда я увидела на улице мужчину.

Он стоял на другой стороне дороги от фонаря и, похоже, наблюдал за домом. Я застыла, продолжая держаться за край одеяла, который подняла, собираясь лечь. Интересно, а он меня видит? На дворе почти два часа ночи и идет дождь, почему он там торчит?

Мне не удалось его хорошенько рассмотреть, потому что он был одет в черный плащ с капюшоном. Интересно, что свет от фонаря растекался по плащу радужными лужами, будто с неба лилась не вода, а масло. Пугающий эффект, неуместный и неестественный. Лицо скрывала тень, а руки он спрятал в карманы. Неожиданно весь его вид переполнил меня страхом, да таким сильным, что душа ушла в пятки.

Если бы это был какой-нибудь пьяница, который, спотыкаясь, еле волочил ноги из ближайшего паба, распевая какую-нибудь песню, я бы не испугалась, и его нахождение на улице было бы вполне понятно. Но этот человек просто стоял там, будто прирос к земле, мок под дождем и наблюдал за домом, за моим домом. И в это мгновение я с горечью осознала, насколько была одинокой и уязвимой в пустом доме.

Я решила позвонить в полицию, но как только моя рука потянулась к телефону на соседнем столике, мужчина на улице резко развернулся и поплелся прочь. Я придвинулась к окну и смотрела, пока тот не повернул за угол в конце дороги и не скрылся из виду.

Как долго он там простоял и что ему было нужно? Не думаю, что он видел меня с такого расстояния. Когда я вставала, то не включала свет, но, возможно, он различил какое-то движение, может, именно поэтому он ушел... Может быть, он был вором, который просто изучал обстановку в районе. Может быть, именно из-за него у меня периодически возникало ощущение, что за мной следят. Может быть, мне ничего не показалось...

После недолгих раздумий, я позвонила в полицию. Конечно, я мало что могла рассказать о том мужчине (я ведь даже его описать не смогла бы) и, исходя из этого, они мало что могли сделать, но офицер, с которым я говорила, похоже, отнесся к моему звонку серьезно, да и само общение с ним заставило меня почувствовать себя лучше. Но той ночью мне все равно не удалось заснуть. И в эти темные часы, которые тянулись очень медленно, я чувствовала отсутствие Лиама как никогда остро.

Глава 4

Джексон Торп

И только когда солнечные лучи наступившего утра проникли в мою комнату, я почувствовала себя в безопасности и провалилась в сон.

Где-то часа четыре спустя меня разбудил звонок в дверь, пришлось выбираться из кровати. Наверное, почтальон. Но когда я открыла дверь, то не узнала мужчину, стоящего на пороге. Его машина была припаркована следом за моей.

На вид лет тридцати, довольно высокий. Обладатель рыжеватых волос и веселых голубых глаз. При виде меня, на его приятном лице растянулась довольная улыбка.

— Вы, должно быть, Жасмин, — сказал он.

Мне вдруг стало неловко за свой внешний вид. На мне были лишь пижамные штаны и топ. Я не часто ношу одежду, которая открывает публике слишком много моей молочной кожи, чтобы не подчеркивать тот факт, насколько я отличаюсь от окружающих. А смерть Лиама еще больше подточила мою уверенность в себе. Когда он был со мной — плевала я на свои наряды. Сейчас же мне было неприятно осознавать, что мои плечи и руки открыты, а белые волосы растрепаны после сна. Было совершенно ясно — я только что встала с постели, хотя прошло уже полдня. Но, к моему облегчению, незнакомец тактично сделал вид, что ничего не заметил.

— Прошу прощения, — сказала я, пробегая рукой по волосам, стараясь их пригладить. — Мы знакомы?

Его улыбка стала шире.

— Пока нет, моя дорогая. Но у меня уже такое чувство, будто мы знакомы всю жизнь. Лиам столько мне о вас рассказывал. Меня зовут Джексон Торп. Думаю, ваш муж рассказывал вам обо мне. Он дома? Я приехал повидаться с ним.

Я смутилась. Никогда не слышала этого имени, еще больше меня удивило, что якобы я должна была его знать. Но хуже всего, он, очевидно, не знал о смерти Лиама.

Предыдущая глава

2

Следующая глава