Золотой шар

Разрыв один из песчаных холмов со стороны моря, нашли утопленника, — судя по всему, он пролежал там с год, не меньше. Правая нога у него была отрублена, не иначе как топором. Покопав, нашли и ногу, вернее, то, что от нее осталось, а рядом — вполне крепкие еще сапоги. Вдова покойного служителя маяка вмиг их признала. Это были те самые сапоги, что ее муж привез с материка незадолго до смерти, он еще говорил, что купил их задешево у моряка, уходившего в плаванье.

Как фогт ни рядил, дело это было из ряда вон выходящее и выше его понимания. Люди же рассудили по-своему: дескать, служитель злодейски убил и ограбил того моряка, ну а дух убитого явился и забрал назад свое добро.

А еще в дюнах нашли останки неведомой твари, вдобавок и недоносыша. Ноги у той твари срослись наподобие рыбьего хвоста, были у нее и зачатки крыльев, а под ними — не то лапки, не то ручки с когтистыми пальцами, по четыре на каждой. Лицо навроде бы человечье — нос, рот, глазницы, только глазницы зашторены кожистой пленочкой, словно бы тварь эта крепко спала.

Ее велено было зарыть поглубже, невзирая на мольбы учителя передать ему останки для изысканий. Утопленника же погребли вместе с сапогами в освященной земле в уголке кладбища, неподалеку от могилы служителя маяка, — вот бы кого выкопать да засадить в новую арестантскую, что помещалась теперь в западном крыле ратуши.

Но все эти напасти, более или менее личного свойства, все эти влюбленности, сердечные горести, непредвиденные смерти и нежданные дети, вкупе со многим другим, что я сейчас перечислю, — сварами из‑за скотины, которая не признавала имущественного права и паслась где придется; ссорами да раздорами из‑за межевки и дележа городской земли; тяжбами из‑за плавщины; судейским крючкотворством, коего честной народ уразуметь не в силах; назначением на Остров пошлинника, что положило предел полновластию фогта, но не умерило его притязаний; войнами, ибо, конечно же, и в ту пору велись войны, а оборачивались они тем, что Остров поставлял на солдатскую службу немало мужчин, на которых держалась вся семья и которые уже не возвращались, а если и возвращались, то безрукими, безногими, увечными, неспособными ни свободно передвигаться, ни тем более работать в полную силу, — так вот, все это померкло перед лицом обрушившегося на Остров небывалого бедствия.

Когда переселенцы ставили себе дома и тесали лодки, они посводили немало лесу. Свары сварами, а овцы и завезенные с материка коровы все равно паслись без присмотра, то же самое было и с чужой скотиной, которую пускали на Остров на летнюю пастьбу. Скот повытоптал луговины и сжевал на прибрежных холмах весь песчаный тростник и осоку. А там, где резали торф, и без того ничего не росло. Вдобавок три года кряду по весне над Островом бушевали бури, что налетали с северо-запада, и море начало подмывать облыселые береговые холмы.

Сперва думали: эка важность! Ветер упадет, и вода схлынет. Но однажды ночью море подмяло под себя крайнюю песчаную гряду и подступило к нижним домам, и люди стали раскидывать, не податься ли им вглубь Острова. Те, что поумнее, не мешкая перенесли дома подальше от берега. Тем же, кто так и не решился стронуться с насиженных мест, ненастным ноябрьским вечером пришлось второпях собирать свой скарб, — облепив холмы на южной, защищенной стороне Западной бухты, смотрели они всю ночь, как море одно за другим заглатывает их жилища.

С бурями нагрянул песок. Его намывало штормовое море и приносил ветер — с оголенного Северного мыса. Он облег поля, подобрался к ограде кладбища, замел сады. Пресное озеро съежилось и стало величиною с лужу. У последних рыбин, которых там выловили, тело было в большущих чирьях, глаза — в красных пятнах, а желудки растянуты до отказа и набиты песком.

Поначалу, стоило буре улечься, люди шли и разгребали песок. Чуть стихнет — все выходят с лопатами. Прокладывают тропки между домами, откапывают палисадники, могилы, хлебные делянки. Малые дети, и те тыкали в песок кулачонками, пробуя отыскать крыжовенный куст или какое другое растеньице, которое они помнили по прошлому лету. Разгребать‑то песок разгребали, да только куда его денешь? По ночам, когда задувал ветер, песок взвивался над Островом и, оседая, заново укладывался в грузные, гладкие холмы.

И люди сдались. Главное было — не пускать песок дальше порога и отгребать от дверей, чтоб выйти наружу, а там уже рыбаки кое‑как добирались до лодок, стоявших на приколе у южного берега. Главное — выжить. Море еще не оскудело рыбой, в тихую погоду можно было сплавать на материк, сбыть улов и сделать закупки. В летнюю пору Остров лежал на жгучем солнце белый, блескучий, а вкруг берега ворковали волны. Главное — выжить.

С песком свыклись. Женщины все так же стоят на берегу и глядят вслед уплывающим лодкам. Мужчины тяжело топают по дюнам, в заплечных мешках — рыба. Побирушки — старухи да сироты — ходят от дома к дому и христарадничают.

А теперь давайте‑ка посмотрим, что поделывает Йоханна. Честно говоря, я ее плохо вижу. Ее черты едва проступают сквозь этот песчаный застень, впрочем, Остров начало заносить песком, когда она уже вошла в года.

Вот, схоронив ее, люди сидят в дюнах и попивают кофе: «Хорошая была женщина». Однако же это нам мало о чем говорит. Хороший человек — редкость, конечно, но и рассказывать о нем почти нечего. Ну, а кроме того, что Йоханна хорошая, какой она была?

Она появилась на свет, когда Нильс Глёе устал любить и обладание не доставляло ему радости, а Хедевиг-Регице устала ненавидеть. Она была хрупкой, светловолосой, светлоглазой и кроткой. Люди обходились с ней приветливо-небрежно, чаще же не замечали ее, а добрые ее дела воспринимали как само собой разумеющееся. Разве дерево благодарят за то, что оно плодоносит?

После того как Нильс-Мартин поспешил улизнуть от отцовских обязанностей, Йоханна осталась в большом заброшенном доме одна-одинешенька. Ей все казалось, что братнин проступок бросает тень и на нее, и потому, поборов свойственную ей робость и склонность к самоуничижению, она предложила: что если три одиноких матери будут приносить ей каждое утро своих детишек? Она бы их нянчила, кормила сцеженным молоком, а молодухи пускай хлопочут у себя по хозяйству, чинят сети, провожают и встречают лодки. Освободятся под вечер — и заберут.

Те сперва отнеслись к ее затее с сомнением, а потом согласились, как‑никак это развязывало им руки. Впрочем, Йоханна могла себе это позволить. К ней отошли два пая, которые старый Нильс Глёе имел в ловецких артелях. Теперь она могла нанять работника, который бы на нее рыбачил, и, обращаясь с деньгами с бережливостью, жить вполне безбедно, — ей уже не было нужды самой наниматься на сторону.

Детишки — девочка и два мальчика — росли у Йоханны на загляденье. Бывало, уложит она их на кровати под балдахином — той самой, где Нильс Глёе вкушал супружеские радости и принял последнее причастие, — распеленает, и они лежат себе, сучат пухлыми ножками.

Спустя какое‑то время Йоханна достала узорчатые ленты и крепко-накрепко пришила одним концом к балдахину, чтоб малюткам было за что хвататься. Когда же ей надо было отлучиться на кухню или в кладовую, она пеленала их и цепляла свивальниками за крюки, намертво сидевшие в стене спальни. Малютки висели рядком, что твои колбаски, и слушали, как часы с расписным циферблатом наполняют комнату мерным тиканьем. Всякий раз Йоханна останавливалась на пороге и задумчиво их оглядывала. Вот ведь как вышло. Да уж, чему быть, того не минуешь.

То ли благодаря заботливому уходу, то ли здесь сказалась наследственность, но детишки были — кровь с молоком. Мальчиков окрестили именем Нильса-Олава и Нильса-Анерса, Фёркарлова же Лисбет назвала дочку Майей-Стиной.

Матерей своих дети, считай, и не видели. Они уж и ходить выучились, а все равно, что ни день, карабкались наверх к Йоханне. Дома их быстро приспособили латать сети и наживлять крючки. А Йоханна обучала их азбуке и тому, как складывать из букв слова, знакомые и незнакомые. Правда, занятие это мальчикам скоро прискучило, да и вообще жизнь на Горе текла слишком размеренно, и мало-помалу ими завладел берег с его буднями и ребячьими забавами.

Йоханна тем временем обвенчалась со своим работником, — должно быть, из чувства долга. Звали его Аксель. Это был угрюмый, жесткий человек, вдобавок озлобленный; не имея за душой ни гроша, он бы нипочем не выбился в люди, не подвернись ему эта женитьба. Аксель не упускал случая показать, кто теперь в доме хозяин, он всячески помыкал Йоханной, корил за то, что она чересчур печется о чужих детях. Йоханна же сносила попреки и брань с тихим смирением, что еще больше выводило его из себя. Он постоянно чувствовал ее отчужденность, но перекинуть мостик к ней не умел, ибо не знал иного способа общения, нежели ругань. А она покорно гнулась перед ним, словно то был не человек, а шквалистый ветер. Аксель косился на мальчиков и на леденцы, которыми их угощала Йоханна, и мальчики стали бывать на Горе все реже и реже.

А Майя-Стина наведывалась по-прежнему. Она была ласковая, улыбчивая, Аксель, и тот отмякал с ее приходом. Когда Фёркарлову Лисбет взял в жены вдовец с I материка, Майя-Стина вовсе перебралась жить на Гору.

Она помогала Йоханне и Акселю по хозяйству, а те относились к ней как к родной. Когда ей исполнилось четырнадцать, Йоханна отдала ее в услужение к новому пастору.

Но об этом речь впереди. Скоро, скоро уже доберемся мы до Майи-Стины, которая бредет по песку, то и дело запуская руку под шаль, за пазуху, чтобы потрогать украшение, которое ей оставила Элле.

Глава шестая

Элле и золотой шар

Ты бредешь далеко-далеко внизу и одновременно сидишь здесь, рядом со мною, и над головой у тебя покачивается золотой шар. Это по твоему настоянию я рассказываю. Рассказываю, сказываю, перечисляю события. Сперва одно, затем другое. Забегу ли вперед, вернусь ли назад — все едино…

Да нет, Майя-Стина, не может этого быть! Ведь вперед — быстрей, чем назад. Вперед — это ветер под крыльями, это свист юбок. Пробиваются на белый свет стебельки, протискиваются меж окровавленных бедер детские головенки. Вперед — это значит к свету, это значит, что нет ничего невозможного, как говаривал фогт. Но где она, граница между возможным и невозможным?

Увы, это нам известно. Она пролегает в каждом из нас. Это наша уверенность, которая прибывает с годами и с годами же убывает. Пробиваются стебельки, толкаются головенки — вперед, к свету, пока не начинают клониться к земле. Иссякают жизненные соки. Где она, былая гибкость? Никнут головы, никнут стебли. Увядают, сгнивают в прах, утучняют собою землю.

Иногда ты водила меня на кладбище. В желтой соломенной шляпе с коричневой тульей, в руках зеленая леечка, — настоящая Фея Подсолнечника, ты все кружила и кружила, будто никак не могла отыскать всех своих усопших. Кого ты искала? Чей след? И какой может быть след, если имя на камне стерлось, а могила сровнялась с землею. И воспоминания твои — не более чем осколки… Глаза, что смотрят в упор. Водяные брызги. Тусклый голос. Горячая как огонь рука.

Вот тут покоится Мариус. А здесь — Роза Яблоневый Цвет. Сквозь облака припекает солнце. Перед глазами у меня пляшут черные мушки, огненные мушки. Земля остановилась. Я не в силах пошевелиться. Я ничего не вижу.

Ты брызгаешь на меня из зеленой леечки. Берешь за руку, успокаиваешь. Мы собираемся домой, леечка ставится на место, за туевую изгородь, могилы забыты ради насущного, предстоящего. Что у нас на обед? А что мы будем делать потом? Расскажи мне сказку, пожалуйста!

Сказок ты знала множество. Про Госпожу Метелицу, что взбивает над землею свою перину, про Принца в медвежьей шкуре, про горного тролля, про сирых детей.

Идут они лесом, идут, и выходят к озеру, и видят замок. Заходят туда и превращаются в принцесс и принцев. Стоят в раззолоченных покоях и не могут нарадоваться,

А чему они не могут нарадоваться?

Тому, что обернулись теми, кем были прежде.

Значит, они застыли, растянув губы в вечной улыбке. Обернулись прошлым. Но ведь для нас с тобой Сказание — это вовсе не прошлое, и ты, Майя-Стина, это прекрасно знаешь. В нашем Сказании — не ходили, а ходят, и то, что произошло, — происходит. Только как же мне переделать прошлое на настоящее там, на Острове, для которого время сказок давно уже миновало?

Не стоит принимать все это близко к сердцу и задумываться над тем, чего так и так не дано понять, — ты это хочешь сказать, Майя-Стина?

…А впрочем, это даже забавно — проводить время вне времени, управляя временем по своему велению. Не улучить ли мне миг и не взглянуть ли на Элле и золотой шар?

Пожалуй, так я и сделаю.

Вскоре после того, как три найденыша были поручены заботам Йоханны, на Башенную Гору явилась Элле. Прислонясь к кухонной двери, она потыркала мыском башмака половицу, провела рукою по волосам и спросила, как Йоханна управляется с братниным выводком.

Йоханна сразу и не нашлась, что ответить. А Элле выпрямилась и, отстранив ее, прошла в горницу, а из горницы — в спальню, где под балдахином копошились младенцы. Она долго их разглядывала, в особенности Майю-Стину, и при этом судорожно стискивала руки, словно хотела не то приголубить девочку, не то ущипнуть, Йоханна встревожилась и поспешила спровадить ее из спальни, предложив отведать ягодного взвару. Только беседа у них не ладилась. Да и о чем, собственно, им было беседовать?

Хорошо еще, на Гору не дошли слухи об Элле, на подоле‑то они ползли из дома в дом. Дескать, на освидетельствовании в ратуше Элле ожгла трех женщин таким взглядом, что они не могли дотронуться до ее груди. Им перестали повиноваться руки, а все потому, что глаза и сосцы у нее излучали нестерпимый жар. Превозмогая сильную боль, пасторша все же сдавила ей грудь большим и указательным пальцами, и оттуда потекла жидкость, которая ничуть не походила на материнское молоко, она была светлая, прозрачная, а на вкус — как морская вода.

Судачили и о том, что Элле по ночам повадилась ходить на берег и любится с неведомой тварью, выплывающей к ней из морских глубин. Одни уверяли, будто это огромный не то пес, не то лис, он распластывался перед Элле и вилял хвостом. По словам других, вроде бы это был бык, только хвост у него рыбий. Потом начали поговаривать, что морская тварь помогла Элле накликать песок на пасторову делянку. Однако же прямо указать на нее никто не решался. Когда Элле глядела на кого своими зеленовато-серыми глазищами, казалось, она видит человека насквозь.

Элле никогда не вступала в досужие разговоры с рыбачками. Жила она уединенно, ухаживала за матерью, помогала ей с шитьем. Травы, коими пользовала людей Марен, самой ей на пользу не шли. У нее ослабело зрение, пальцы на руках скрючило костоломом. Со своей старшей дочерью она больше не виделась. Анна-Кирстина вновь вышла замуж и вместе со своей дочерью от Анерса Кока, которую звали Малене, перебралась на южную окраину городка.

Случилось так, что старый фогт умер и его сменил новый, прибывший на Остров из самой столицы. Это был прелюбезнейший господин, он старался угодить всём, а стало быть, и не пользовался большим влиянием. Но и то сказать, с первого же дня власть его была ограничена, ибо на Остров наконец назначили пошлинника. Этот оказался с чудинкою. Судя по всему, был он из благородных, а вот напросился же в захолустье. У него‑де расшалились нервы, и он нуждается в тишине и покое. Говорили, что он обращался к самолучшим лекарям, но вылечить они его не смогли, потому как не распознали, что же у него за болезнь.

У новоиспеченного пошлинника было землистое; лицо, высокий лоб, Лысая, бледная макушка в венчике черных волос, спадавших сзади на воротник. Мало того, что у него дергался глаз, — ходуном ходило и все лицо: одно выражение сменяло другое подобно тому, как по воде пробегает рябь. Смотришь, он словно бы вне себя от ярости — и вот уже расплылся в улыбке. Но улыбка тотчас же гаснет и оборачивается гримасой невыносимой боли. Фогт приглашал пошлинника к себе на обеды скрепя сердце: стоило на того взглянуть, и у него самого начинал дергаться глаз.

Экономки не выдерживали в его доме больше трех дней, своим видом он нагонял на них такой страх, что все валилось у них из рук. Последняя, правда, застряла — он не столько отталкивал ее, сколько озадачивал, короче, ее разбирало чисто женское любопытство. Она же присоветовала ему послать за Марен, которая слыла женщиной сведущей. Но Марен помимо прочего стала совсем плоха на ноги, — куда ей, хворой, лечить хворобых, — и потому она отправила взамен себя Элле.

Войдя в комнату, Элле окинула пошлинника спокойным взглядом, и тот сразу преисполнился к ней доверием. Спросив, ведомы ли ей отвары, способные утишить судороги, он пожаловался, что в голове у него бесконечной вереницей проносятся мысли и все до одной ускользают. Голова его напоминает изнутри осиное гнездо, а вернее, бранное поле, где никогда не стихает шум битвы. Он бы предпочел, чтобы она походила на шкатулку, где все аккуратно разложено по отдельным ящичкам и прихлопнуто крышкой.

Элле сказала, что знает людей, у которых голова устроена точь-в-точь как ему хотелось бы. Но, как правило, им почти нечего укладывать в ящички. Травяной отвар приготовить нетрудно, только есть ведь и другое лекарство, получше.

Сперва ему нужно подолгу смотреть на море. То оно свинцово-серое и ребристое, то прозрачно-голубое, в дрожащих солнечных бликах. То волнам лень разогнаться, и они сонно плещутся у береговой кромки, а то вдруг взъярятся, и закипят, и обрушатся на берег.

Вслед за тем он должен будет не менее пристально разглядывать небо и облака, что беспрестанно меняют свои очертания и окраску, особенно на восходе солнца и на закате. Пусть он понаблюдает, как белые барашки и легкие перистые облака стягиваются в плывущий занавес, как розовые разводы и подернутые дымкой золотистые полосы исподволь напитываются исчерна-фиолетовым, как в темно-лиловой туче внезапно вспыхивает бледно-желтый просвет.

А напоследок ему нужно еще дольше и еще пристальнее смотреть на окраину неба, где оно сходится с морем, а порой и сливается. Лечение это может продлиться не один год, зато мысли улягутся, пускай и не в отдельные ящички.

Пошлинник счел, что Элле дала ему простой и толковый совет, хотя, следуя ему, он вряд ли будет более ревностно отправлять свои обязанности. Когда Элле собралась уходить, он взял с нее слово, что она его вскоре проведает.

Элле навещала пошлинника почти каждый день. Новый ее знакомец оказался человеком ученым. Правда, он то и дело терял нить разговора, но все же ему нет-нет да и удавалось подкараулить иную из мыслей, что стремглав проносились у него в голове. Мысли эти простирались далеко за пределы Острова. Элле схватывала их на лету, хотя нередко находила клочковатыми и худосочными: они суживали границы сущего вместо того, чтобы раздвигать их. Она не отрицала, есть слова и мысли, достаточно весомые и глубокие, чтобы передать многообъятность мироздания. Суждения же пошлинника впору было уподобить точилу: какого бы предмета или явления они ни касались, — оставляли от него лишь выжимки.

Все это Элле и выкладывала пошлиннику, но в других, более убедительных, выражениях. Беседы их, бывало, затягивались далеко за полночь. Экономка, у которой был острый слух, частенько приискивала повод заглянуть в комнату, особенно когда там воцарялось молчание. Только, как ни зайдет, Элле с пошлинником или сидят за столом, или же стоят рядышком у окна. Ну да у нее имелись на этот счет свои догадки, которыми она и делилась с друзьями и близкими. Элле же ходила по городку как ни в чем не бывало, надменная, молчаливая. Стан ее был все таким же стройным. На белом лице не отражались ни лета, ни заботы.

Однажды ночью у Северного мыса сел на мель чужеземный корабль. Два дня и две ночи на море бушевала буря, но едва корабль с оборванными снастями ткнулся носом в песчаную отмель, буря мгновенно стихла. На Острове снарядили лодку и переправили моряков на берег. Кое‑кто из них поранился, но не сильно. А вот капитан сломал ногу, и его поселили временно в доме у пошлинника. У капитана было смуглое лицо, густые седые волосы, темно-синие глаза, крупный нос с расщелинкой на конце и крутой раздвоенный подбородок. Одним словом, — а это значит, что нам нет нужды вдаваться в подробности, — он был красивый, видный мужчина. Даже будучи Прикован к постели, капитан властным голосом отдавал приказания. На материк послали за лекарем и за лоцманом. На корабле установили вахту — к немалой досаде островитян, которым так ничем и не удалось поживиться. А пошлинник и вовсе остался внакладе, — он лишился общества Элле.

Неделю спустя корабль уже был на плаву. Капитан поручил начальство над судном шкиперу и велел, чтобы через две недели за ним прислали с материка лодку. И корабль уплыл. Единственное, что капитан оставил при себе, — сундучок, стоявший у изголовья. С сундучка этого он не спускал глаз и засыпал не иначе, как положив руку на его крышку. Как‑то в полночь к сундучку подкралась пошлинникова экономка, — ей не терпелось разнюхать, что в нем хранится, — но едва она нагнулась, два железных пальца прищемили ей нос, и она с воплем выскочила из комнаты.

Элле, незадолго перед тем схоронившая мать, теперь чуть ли не дневала и ночевала у пошлинника, точнее, у капитана. Она была преданной сиделкой. Неизменно подставляла свою руку, когда тот пытался встать. Изъяснялись они по большей части взглядами, знаками и междометиями. Пошлинник, которого иногда призывали на помощь в качестве толмача (он разумел наречие капитана), был оскорблен в своих лучших чувствах. Элле, дотоле рассуждавшая с ним на равных о вещах возвышенных и отвлеченных, стала вдруг находить удовольствие в обыденных разговорах: не слишком ли, дескать, горяч бузинный отвар? И не надо ли, мол, поправить подушку, на которой покоится нога капитана?

Капитан рокотал, а Элле мурлыкала. Капитан принимался было командовать, а Элле лукаво улыбалась и не позволяла, чтоб ею командовали. Один раз он схватил ее за запястье и насильно усадил на кровать. Элле вырвалась, а чуть погодя взяла и подсела к нему сама. Пошлинник отошел к окну и стал разглядывать горизонт. У него было такое чувство, словно его обманули, бросили на произвол судьбы. Ну почему сломанная нога беспокоит Элле больше, чем его редкостная болезнь! Нет, все‑таки Элле не та, за кого он ее принимал.

Как‑то вечером за несколько дней до своего отъезда капитан сел на постели, подозвал Элле и открыл сундучок. Сундучок оказался набит бумагами с незнакомыми ей письменами. В уголку, на дне, лежал бархатный лиловый мешочек, откуда капитан достал украшение — золотой шар на мягком шнуре из черной кожи. Он поднес шар к свече, качнул раз-другой, и перед Элле вдруг предстал весь мир, во всей его пространности, со всеми его пределами. Она увидела Нильса-Мартина, взбирающегося на гору, из которой валил черный дым. Увидела свою мать, что мирно почивала в могиле, и свою бабку Марен, чьи белые косточки беспокойно ворочались в сырой земле. Она увидела Остров, каким он был прежде, с зелеными лугами, тучными полями, дубравой и заветной поляной, где высился могучий ясень. Потом она увидела этот же Остров, только он был сплошь утыкан серыми домами, их очертания размывало дымное марево. Но ясень еще шумел.

Элле поняла: золотой шар вмещает в себя пространство и время, и капитан, верно, хочет ей о нем рассказать. Она присела к нему на постель и взяла его руки в свои и — неожиданно для самой себя — постигла его язык.

Золотой шар достался капитану много лет назад. От человека, которого он подобрал у берегов страны, что находится далеко-далеко на юге. Тот лежал на плоту, жизнь в нем чуть теплилась. Но когда он опамятовался, то нисколько не обрадовался своему спасению. Он сидел в капитанской каюте, закутанный в одеяла, его била дрожь, он пил ром и клял тех, кто вернул его к жизни.

А корабль плыл себе и плыл, между островами, которые омывали теплые, прозрачно-голубые воды, прямо в открытое море, где буря вздымала валы повыше береговых холмов. И пока капитан в бурю и штиль вел корабль с вверенным ему грузом, Человек-на-Плоту рассказывал ему про свою жизнь. Он поведал о далеких восточных странах, где капитану еще не довелось побывать, о храмах, украшенных резными изображениями драконов и демонов, один вид коих наводил ужас. Там, в монастыре, высоко в горах, он и нашел золотой шар, который капитан видел у него на груди, когда растирал его.

Плавание было долгим. Мало-помалу Человек-на-Плоту проникся к капитану доверием и признался, что историю эту он отчасти выдумал, но теперь откроет ему всю правду.

Глава седьмая

Правдивая история золотого шара

Человек-на-Плоту был из той породы людей, что вожделеют могущества и мирских богатств. А так как родился он в семье бедной и ему не приходилось рассчитывать на большое наследство, выгодную женитьбу или же на то, что его отдадут в ученье, желания его оставались несбыточными. И тогда он ушел в разбойники. Он обирал богатых, но бедным не подавал: олухи они, раз не воруют сами! Он не верил в богов, а людям не доверял и подавно. Делил их на притеснителей, хоть иные и горазды на сладкие речи, и тех, кто позволяет себя утеснять и понукать точно стадо баранов.

Время шло, и жестокая жажда жизни претворилась у него в жестокое же презрение. Он собрал себе золото, к услугам его были красивые женщины, книжники, что рылись в мудрейших на свете книгах. Однако ничто не могло умирить этого ненасытного человека. Обладание уже не имело в его глазах прежней цены. Стоило ему завладеть желанным, и он тотчас же к этому охладевал. Но и совет мудрых книжников — заглянуть в свою душу и познать ее — мнился ему нелепым. Он заглядывал к себе в душу и видел там одну лишь ярость, омерзение или пустыню. И он достаточно поубивал себе подобных и знал, что человек — это всего-навсего плоть и кровь: хрусткие ребра, мышиного цвета легкие, комочек, который зовется сердцем и куда сбегаются петлястые жилы, бурая печень, желтая желчь и серые спутанные кишки. И повсюду он сталкивался с измышлениями и выдумками, которые заставляли людей цепляться за жизнь, мириться с нею, воображать, будто бы она имеет назначенье и смысл.

Случилось так, что в некоем городишке в церкви вынесли из алтаря на поклонение мощи святого угодника.

Он пролежал в земле не одну сотню лет, но тело его осталось нетленно, словно он только что опочил. Затесавшись в толпу богомольцев, разбойник проник в церковь и, проходя мимо раки с мощами, выстланной кружевами и бархатом, ухитрился в давке незаметно срезать у святого ступню. В середке у нее, как и полагается, была кость, все остальное же было вылеплено из воска, и, стало быть, она никак не могла принадлежать человеку. В дверях разбойник обернулся и глянул поверх толпы, а потом зашвырнул восковую ступню подальше. Выбегая из церкви, он приметил еще краем глаза, что попал в тучного господина, облаченного в красное с золотом.

Минуло несколько лет, и разбойник вновь объявился в этих краях, на сей раз пышно одетый, в сопровождении слуг. Он узнал, что в церковь теперь валом валит народ — поклониться святому угоднику. Мощи его покоятся в крипте [3], а одна стопа помещена в забранном решеткой приделе, и неспроста: когда святого угодника вынесли из алтаря, он дернул ногой, да так, что у него отпала стопа и угодила прямо в глаз слеповатому епископу, и у того вдруг отверзлись очи. С тех пор, что ни день, помолиться Святой Стопе стекаются толпы паломников. Ни в одной из окрестных церквей нет таких богатых приношений, таких высоких саном пастырей, не говоря уж о том, что хозяева трактиров да постоялых дворов катаются ровно сыр в масле.

Нимало не заботясь о собственной шкуре, разбойник рассказал, как оно было на самом деле, но его сочли за безумца и велели помолиться Святой Стопе.

В высшую справедливость разбойник не верил и потому не искал ее. Искал же он достойного противника, которому бы сумел доказать, что жизнь в ее унылом коловращении, от рождения и до последнего вздоха, — суть прискорбное недоразумение.

Тернистыми были его поиски. Он скитался по белу свету, то и дело меняя обличье. Посетил и тот самый храм с резными драконами, что затерялся высоко в горах. В желтых одеяниях, со свитками в руках по храму расхаживали монахи и творили молитвы. Отвратив свои помыслы от мирских соблазнов, они подолгу созерцали бронзово-золотой диск, свисавший с потолка храма, и, созерцая его, избывали земные страдания. Как ни всматривался разбойник в бронзово-золотой диск, ничего не увидел. И запрезирал кротких, отрешенных монахов не меньше, чем божедомов, что стенают на своих топчанах, и кряхтя ковыляют по переходам, и думают при этом, что не избыть им земных страданий. И те, и другие представлялись ему жалкими существами, которые из смирения или же веры в предопределение покорились своей участи и отреклись от мира. А он этого не признавал. В нем еще бродили могучие силы, коими он жаждал помериться с людьми ли, стихиями ли — неважно. И потому он грабил, насильничал, убивал. И все равно душу его маяла пустота.

Более всего презирал он женщин — за то, что они с такой охотой повинуются коловращению времени, вынашивают в своем чреве и в муках производят на свет багровых уродцев, и мгновенно забывают о боли, и готовы вновь претерпеть те же тягости и народить целый выводок, и выкармливать их, и нянчиться с ними, а все ради того, чтобы род человеческий плодился и размножался.

Однажды ночью разбойник заблудился в горах и, спасаясь от бури, набрел на пещеру. В неверном свете луны, на которую то и дело набегали тучи, он разглядел, что пещера — полукруглая и вырублена рукой человека. Посредине на возвышении стоял каменный жертвенник, к нему вели три уступа. Боковинки уступов были припорошены пылью, но и сквозь пыль проступали иссеченные в камне круги и спирали. Разбойник приблизился к жертвеннику. Глаза его обвыкли в темноте, и он увидел там изваяние женщины. Голову ее венчала корона без зубцов. Лицо, озарившееся на миг лунным светом, было величаво и строго. Шею облегал широкий обруч с подвеской, а ниже водопадом низвергались округлые, с острыми сосцами, груди — целая гроздь. Женщина простирала к пришельцу руки. Его же обуяло бешенство. Ничего на свете не желал он так страстно, как сокрушить эту идолицу. Он рванулся к ней и с размаху всадил кулак в дерзко выпяченную гроздь. Изваяние качнулось и, перелетев через него, упало головою вниз. Краем короны ему рассекло лоб, одновременно что‑то скользнуло и обвилось вокруг его шеи.

Луна скрылась за тучами. Буря не то зарыдала, не то зашлась в хохоте. Всю ночь разбойник провалялся в беспамятстве на каменном полу, его терзали кошмары, ему чудилось, что его заглатывает и душит жаркое лоно.

Очувствовался он лишь под утро. У подножия жертвенника темнела горстка опилок, само же изваяние исчезло. На лбу у него горел рубец, а шею оттягивал висевший на черном шнуре золотой шар.

После этого происшествия у разбойника поубавилось и сил и застарелой ярости. Он, бросавший вызов всем и каждому, пал в своих же собственных глазах. Он не раз думал продать украшение и взамен купить хлеба, однако не мог ни продеть шнур через голову, ни развязать его, ни перерезать. Он избегал расстегивать ворот, но разве от татей убережешься. То и дело подвергался он нападениям и приходил в себя невесть в каком заулке. Однако он твердо знал: даже если его оберут до нитки, золотой шар никуда от него не денется. Однажды украшение глянулось женщине, за которой он приударил на постоялом дворе. Она подбила своего брата зарубить постояльца во сне, да только занесенный топор крутанулся и оттяпал тому левую руку.

Насколько капитан мог понять, Человек-на-Плоту прожил невероятно долгую жизнь. Ради денег он шел наемником то в одно, то в другое войско. Он одинаково хорошо разбирался и в арбалетах, и в ружьях. Но солдатское ремесло ему вконец опостылело, ведь его не брала никакая пуля. Он давно уже не искал, с кем бы померяться силою. Он научился ценить мелкие радости — чарку вина и краюху хлеба. Случалось, он сажал на колени чужого ребенка и посмеивался, когда тот тянулся пухлыми ручками к его носу. Он позабыл многое из того, что с ним было, жил одним днем и ничего не загадывал наперед. Слабо радовался, когда восходило солнце и согревало его старые кости, когда добрая девушка подносила ему молока или пива. Много ли человеку надо?

Но настало время, и он начал томиться жизнью и все недоумевал, отчего же за ним не приходит смерть. Как‑то раз он присел в тени у маленькой хижины, вкруг которой росли цветы и вились виноградные лозы. Из хижины к нему вышла старая женщина с кувшином вина и дала напиться. Он порылся в карманах и не нашел ни единой монетки. Тогда он вспомнил про золотой шар и вытянул его из‑за пазухи. Прежде когда он разглядывал шар, то видел на его поверхности лишь неясные тени. Теперь же перед ним всплыло все его прошлое, и он понял, что ему отказано в смерти, потому что он отказывал людям в праве на жизнь.

Он поблагодарил старую женщину, поднялся и по-брел дальше. Спустя несколько месяцев он вышел к морю. Смастерил плот и крепко-накрепко привязал себя веревками к бревнам. Ему хотелось одного: плыть по воле ветра, покачиваться на волнах под бескрайним небом и ждать, когда его примет море.

Капитан исполнился глубокой жалости к этому человеку, — вот уж кто поистине давно изжил свой век! Однажды вечером, когда корабль уже приближался к гавани, куда должен был доставить свой груз, он попросил его еще раз показать украшение. Но едва тот поднес руку к горлу и взялся за шнур, шнур сам собой развязался и золотой шар, матово поблескивая, упал на стол.

Той же ночью Человек-на-Плоту умер. Капитан закрыл ему глаза, но решил не переправлять на берег, ибо это неизбежно повлекло бы за собой дознание. На рассвете усопшего опустили за борт.

А шар так и лежал себе в капитанской каюте. Капитан не знал, как им распорядиться. С одной стороны, эта вещь ему не принадлежала, с другой — он теперь был за нее в ответе. Капитан запер дверь, взял шар со стола и вгляделся в него. Сперва там блуждали смутные тени, потом замелькали картины. Он увидел пещеру, вход в которую был завален каменной глыбой. Точеный храм, изукрашенный резными драконами и демонами, чьи лики были искажены злобой и мукой. Монахов в желтых одеждах, что расхаживали по храму. Лодочку под белым парусом, где он сидел подле стройной пепельноволосой женщины. Капитану подумалось, оставь он этот шар у себя, ему никогда не придется скучать. Он с опаской взялся за концы черного шнура, связал их узелком у себя на шее и удостоверился — к немалому своему облегчению, — что развязать узелок не составляет труда.

Наутро корабль ошвартовался, выгрузился и принял очередной груз. В хлопотах капитан позабыл о золотом шаре, а потом и вовсе перестал замечать, словно тот сделался частью его самого. Быть может, капитан сам отогнал от себя все мысли о шаре, а может, это шар отогнал от себя все его мысли. Капитан нес свою службу. Он исплавал немало морей, истрепал не один корабль, извел не одну команду. Временами его тянуло к женщинам, но связывать себя он не хотел и довольствовался мимолетными встречами, от гавани к гавани, мгновенно забывая имена и лица.

Изредка ему вспоминалось детство. Дом с видом на море, а на ступеньках в белом платье — мать. Помнил он и отца, седобородого, с обветренными щеками. Отец хохотал и подбрасывал его к потолку. Он то появлялся, то исчезал. А вот что сталось с отцом и матерью, где был их дом и почему он сделался моряком, капитан не помнил. Он стоял на палубе и оглядывал горизонт. Наступал день, и он стоял уже на палубе нового корабля, и команда у него была уже новая. Неизменным оставалось одно — море.

В какой‑то гавани он повстречал старика, который обмолвился, что в молодые годы знавал отца капитана. Слово за слово, и тут капитан смекнул: да ведь это же друг его юности! Он пришел в замешательство, — сам он в расцвете лет, когда ж тот успел так одряхлеть? Хорошо еще, он ему не открылся.

Как‑то раз капитан облокотился о поручни, и золотой шар выскользнул у него из‑за пазухи и, качаясь, повис — высоко-высоко над водой. Он нестерпимо ярко блестел на солнце, и вначале капитан не мог там ничего различить. Однако же мало-помалу перед ним стали всплывать картины из его детства и юности. Он увидел мать — она умирала, а он держал ее за руку. Увидел первый корабль, которым командовал. А еще он увидел в золотом шаре сам золотой шар, и шар тот был подвешен к верхушке ясеня, что рос посреди небольшого острова. Тут же, на косогоре, сидела женщина, у которой были пепельные волосы и зеленые с серым глаза. Капитан решил, что непременно найдет этот остров и эту женщину.

Он выпрямился и крепко зажал шар в кулаке — он боялся, что снова о нем позабудет. У себя в каюте он развязал черный шнур, положил золотой шар в бархатный лиловый мешочек и упрятал на дно сундучка; только теперь он припомнил, что мешочек этот когда‑то ему сшила мать.

Пять лет плавал капитан по свету в поисках острова. Он обзавелся множеством географических руководств и чертежных книг. Повсюду разыскивал ученых мужей и жен и допытывался, не ведом ли им талисман, который был бы вместилищем времени и мог бы повелевать им — гнать вперед и поворачивать вспять. Он скупал рукописи и фолианты, что могли пролить свет на тайну золотого шара, но среди любопытнейших сведений не было ни одного, которое подвинуло бы его к разгадке. Под конец он порядком устал и от самой тайны, и от напрасных поисков острова, такого маленького, что никто и не знал даже, где он находится. В последнем же плавании корабль его сбился с курса, и нежданно-негаданно в лунном сиянии перед ним выступил Остров.

Раз уж так предопределено, он оставит золотой шар здесь, на Острове, ну а сам постарается прожить, сколько ему отпущено, не теряя времени попусту. Он уверен, Элле — его суженая, недаром он так отчетливо видел ее в золотом шаре. Что правда, то правда, разница в летах у них преизрядная. Но пусть Элле не думает, что он питает к ней исключительно отцовские чувства.

Элле нагнулась к нему, взъерошила его густые седые волосы и рассмеялась, влажно поблескивая зубами. Его рассказ пришелся ей по душе, притом конец — ничуть не меньше, чем начало. В одной старинной книге, купленной на торгах, она вычитала о людях, которые пробовали остановить время. Но сама она тоже склоняется к тому, чтобы заставить время бежать быстрее. На Острове в этом никто не смыслит, даже высокоумный пошлинник. Ее собственная жизнь протекает так медленно, что того и гляди остановится. Ей не к чему приложить свои силы, и они потихонечку иссякают, хотя про запас у нее кое‑что есть. Если капитан и впрямь надумал тряхнуть стариной, она не прочь составить ему компанию.

Тут капитан скорчил жалостную мину. Сейчас он, понятное дело, не владеет одной конечностью, зато другие у него действуют вполне исправно. С этими словами он сгреб Элле за плечи, и золотой шар покатился с кровати на пол.

Наутро Элле спросила, как он полагает, золотой шар — это добрый дар или проклятье? Капитан затруднился ответом. Наверное, все зависит от того, способен ли управиться с ним человек, которому шар попал в руки. Элле пояснила: есть некто, кому бы она хотела передать наследство, прежде чем покинуть Остров, — будь то на радость или на горе. Капитан протянул ей шар и сказал: она вольна делать с ним все, что заблагорассудится, лишь бы самому ему освободиться от колдовских чар.

На следующий день капитан поблагодарил пошлинника за гостеприимство и отбыл на материк, где его шкипер уже снарядил корабль в далекое плаванье. Элле сидела на корме, поставив ноги на сундучок. Волосы ее развевались по ветру, и потому она не приметила пошлинника, что стоял у окна. Но пошлинник и не думал смотреть ей вслед. Он пристально разглядывал горизонт.

Вот и вся история. Разумеется, за нею тянутся и другие, но сама она завершается здесь, и Элле с капитаном уплывают из нашего с вами Сказания. Только, прежде чем они окончательно скроются из виду, поглядим чуточку на Майю-Стину, ведь это ей отдала Элле золотой шар.

А произошло это накануне вечером, когда упал ветер и Майя-Стина спустилась на берег. Она увидела, что с дюны ей машет кто‑то высокий. Подойдя поближе, Майя-Стина узнала Элле. Та велела ей отвернуться и молвила: «Я надену тебе на шею одну вещицу, только смотреть на нее и вытаскивать до поры нельзя. Может, она принесет тебе счастье, а может, и горе, кто знает? Но я ее тебе даю без злого умысла, просто мне хочется оставить о себе какую‑то память. А еще передай от меня поклон своему отцу, если тебе доведется его увидеть».

Майя-Стина почувствовала, как что‑то холодное скользнуло в ложбинку меж ее грудей. Она присела и сказала «спасибо», все еще спиной к Элле, а когда обернулась, та словно растаяла в густом тумане. Майя-Стина хотела было побежать вдогонку, а потом передумала и пошла через дюны на Гору. Время было позднее, и глаза у нее слипались.

Утром она поднялась как обычно. Ополоснула лицо и руки ледяной водой, заплела косу, растопила печь, выпила кружку анисового чая вместе с Йоханной и Акселем, укуталась в шаль, не без труда отворила дверь, вышла на заметенный песком порожек, затворила дверь и побрела вниз, к пасторовой усадьбе. С этого, собственно, и началось Сказание, да оборвалось. Майя-Стина бредет по песку. Машет девушке, что несет в деревянном башмаке уголья. Ее окликает какая‑то женщина. Майя-Стина кивает, но толком не вслушивается. Рука ее ныряет под кофту и нащупывает маленький шарик, он металлический и холодит кожу. Ветер вырывает у нее конец шали, и она высвобождает руку, чтобы поймать его. Ни о чем в особенности она не думает. Так, о разном. И о подарке Элле. Но скоро она о нем позабудет. Ибо в доме у пастора — великий переполох.

Глава восьмая

Розовый шелковый бант улетает навеки