Поэты Урала. Антология в двух томах. Том 2

1948

ФЕЙЕРАБЕНД ЕВГЕНИЙ ВИТАЛЬЕВИЧ

Родился 19 октября 1926 года в селе Шатрово Курганской области в семье топографа.

С 1934 года живет в Свердловске.

Тяжелая болезнь с детства приковала Е. Фейерабенда к постели, но он окончил среднюю школу и поступил учиться на филологический факультет Уральского государственного университета имени А. М. Горького.

Первое стихотворение опубликовал в ленинградском журнале «Костер» в 1938 году, первая книга стихов «Источник вдохновения» вышла в Свердловске в 1954 году.

С тех пор в издательствах Москвы, Свердловска, Перми, Тюмени выпустил более двадцати книг стихов для взрослых и детей. Среди них «Трудная судьба» (Свердловск, 1956), «Зов непройденных дорог» (М., «Советский писатель», 1957), «Чистые ключи» (Свердловск, 1959), «Веселые горошины» (М., «Детская литература», 1964), «Луч» (М., «Молодая гвардия», 1968), «Зеница ока» (Свердловск, 1974) и другие.

Стихи Е. Фейерабенда печатались также в журналах «Пионер», «Костер», «Мурзилка», «Урал», «Уральский следопыт».

ИЗ ЦИКЛА «АВТОБИОГРАФИЯ»

Распятый болезнью на постели, Я лежу Уже который год. Слышно мне:                  уральские метели По-над крышей Водят хоровод. За стеною Светлой вешней ранью Лед ломают первые ручьи. Там Спешат на труд, И на свиданье, И на подвиг Сверстники мои. Отпусти, болезнь, меня Хоть на день В город, В поле, В гости ли к друзьям! А быть может, этого не надо — Радость будет с болью пополам. В том-то и беда моя и горе, Что, гордясь родною стороной, Я нигде На всем ее просторе Не увижу сделанного мной. Не пахал я, Не косил я травы, Не ковал железо, весь в поту. Нет и нет! Так по какому праву Мне смотреть на эту красоту? Мой товарищ, Ты меня не знаешь, Не шагали мы плечом к плечу. Но смотреть на жизнь из хаты с Быть чужим и лишним Не хочу! Может, и поднимет запевала, Голосом волнующе звеня, Песнь мою, Что в день счастливый Встала В общую колонну за меня!

1949

СОЛОВЕЙ

Так и сыплет, сыплет с берега Серебром в лесную тишь. Сам он маленький и серенький — В кустах не разглядишь. Только песня Во все стороны — Как звон от родника! У певца — Ни фрака черного, Ни шпор, Ни хохолка. Ни хвоста серпом, Ни мантии, Что огнем струится с плеч... Все так просто — Чтоб внимания От песни не отвлечь!

1964

КАМЕННЫЙ ПОЯС

На запад отсюда — равнина, К востоку — другая: Сибирь. Меж ними отроги раскинул Гранитный Урал-богатырь. И первым,              кто с волжских ли плесов, С Поморья ли шел на восход, Все время громады утесов Казались подобьем ворот. Точеная глыба сорвется И долго грохочет потом. Торопятся землепроходцы: А что там за этим хребтом? И вдруг постигали в волненье, Что гордый Урал неспроста Под тучи вознес, как ступени, Крутые уступы хребта. Вознес, чтобы с верхнего камня Взглянуть им, как смотрит орел, В просторы лесного Прикамья И в степь, где играет Тобол. Взглянуть и связать воедино И в мыслях, и в сердце своем И ту, и другую равнину, Как поясом, этим хребтом.

1954

ПРИМЕТА

Сосне этой, может быть, триста, А может, четыреста лет. И всех ее сверстниц смолистых Давно на земле уже нет. Ее пощадили пожары, Леса выжигая вокруг. Но грустно ей было, пожалуй, Одной выживать, без подруг. Одна среди тысяч живая, Над пеплом, над свежей золой Стояла она, обливаясь Горючей, как слезы, смолой. Какая-то старая затесь — Темнеет узор на коре. Быть может, прошел рудознатец, Наверно, еще при Петре. Теперь по старинной заметке В тайге ничего не найдешь: Сосну окружили соседки Не те, что в былом,— молодежь. Взбегают на склоны крутые До самого гребня хребта. Чего им — они молодые, Ведь каждой не более ста. Но затесь старинная эта — Был ствол глубоко иссечен — Мне кажется доброй приметой И зримою связью времен. Здесь предок свой путь обозначил, Где сам я сегодня в пути. И мне он желает удачи, Уменья искать и найти. Чтоб принял я утром росистым Далекого предка привет, Сосна простояла здесь триста, А может, четыреста лет.

1950

«Мотыльковые летние дни…»

Мотыльковые летние дни, Буйство запахов свежего сена... Отдохни от пыланья мартена, В перелесках косой позвени! В копны травы подвядшие сгреб На поляне лесной, у опушки. И наткнулся на старый окоп... Дальний гром прогремел, будто пушки. Ветер волосы сбросил на лоб, Брызнул дождиком, будто слезами. Ты, в былое отброшенный, замер. По спине — леденящий озноб, Поле боя дымит пред глазами... Леса не было, Не было трав, И дрозды на ветвях не свистели. Ты единственным — Поиском цели Одержим, к пулемету припав. Обжигающий зной у лица, Тяжкий гул накалившейся стали. А пригоршни чужого свинца По суглинку все ближе хлестали. Сколько жить оставалось тебе На звенящем кремнистом горбе. Тосковать перед вечной разлукой По родным, по отцовской избе? Сколько срока солдатской судьбе, Твоему пулеметному стуку?.. Но внезапно комбат на КП Кверху выбросил правую руку. Поднимая гвардейцев в штыки... Ты стоишь, к тишине привыкая. И опять понеслись мотыльки, Над густым разнотравьем мелькая.

1954

«Весь день копилась туча грозовая…»

Весь день копилась туча грозовая, Росла за лесом сизою стеной. Колосья трепетали, призывая На нашу ниву Праздник проливной. Весь день за лесом глухо рокотало И приближался гром по временам. Но все чего-то туче не хватало, Чтоб через холм перевалиться К нам. Пролился дождь на дальние поляны И вот уходит вдоль заречных сел. Как будто в гости кто-то долгожданный Прийти пообещал — И не пришел.

1972

ЧЕРЕМУХА

Ежегодно у этих ворот Расцветает черемуха белая. И, когда по весне расцветет, Сразу праздничной улицу сделает. Вся в соцветьях стоит кружевных, В нежных сумерках майского вечера. Вон собрался к невесте жених. А в руках — белокрылая веточка. А другой наломает букет. Но, хоть много букетов подарено, Краше этой черемухи нет, Глянешь издали — белое зарево. Было б легче в саду, за стеной, Над глухим лопухом и крапивою, Но цвести для себя лишь одной Не захочет такая красивая. Ведь, наверно, приятнее знать, Что, дыханьем твоим опьяненные, До рассвета любимым опять Дарят белые ветви влюбленные.

1950

ЧИСТЫЕ КЛЮЧИ

Чистый звон — хрустальный голосок — Музыкой несется по оврагу: С крутояра падает в поток Звонкая смеющаяся влага. Девушка певучую струю Ловит в загремевшее ведерце, Лес склонился, кланяясь ручью, И лучи в ручей кидает солнце... Шла вода сквозь темень наугад, День за днем точила твердый камень, Одолела тысячу преград И на свет пробилась родниками. Позади — гранитные пласты, Позади — завалы меловые. От больших трудов своих чисты Радостные воды ключевые.

1957

ШКАВРО ЛЕОНИД ГРИГОРЬЕВИЧ

Родился в 1920 году в городе Петропавловске (Казахстан) в рабочей семье.

Учился в Свердловском институте журналистики, но ушел в армию.

Вернувшись в Свердловск после войны, поступил в Уральский государственный университет, затем перевелся в Литературный институт имени А. М. Горького, который окончил в 1951 году. Работал в ТАСС, в газетах Дальнего Востока, заведует отделом поэзии журнала «Урал».

В 1957 году вышла первая книга стихов Л. Шкавро «Хорошая примета».

Автор многих сборников стихов, изданных в Москве, Свердловске, Уфе, среди них «Прилетайте, аисты» (1970), «Медвяный полдень» (1970), «Зеленоглавая держава» (1973), «Земля любви моей» (1975).

Член КПСС с 1945 года.

Награжден несколькими медалями.

«Отошли бои... И на пригорке…»

Отошли бои...                   И на пригорке, где мой брат в сражении уснул, в праздничной                     зеленой гимнастерке тополь встал в почетный караул.

1943

СТЕПНЫЕ ОЗЕРА

К. Г. Мурзиди

До чего обманчивы озера! К ним давно                 в степи затерян след. Нам — воды! Но узнаем мы скоро, что воды в них                  не было и нет. Может, и бывали ближе к марту синевато-влажные следы... И зачем их нанесли на карту — белые озера                  без воды?!

1944

ОДА ГОРЕ ВЫСОКОЙ

И. Г. Ваулину

Скажите, друзья,                        вы когда-нибудь были в промышленном городе                             Нижнем Тагиле? Как хочется мне,                      чтобы вы побывали: в нем издавна варят                         крепчайшие стали мои земляки,                  говорят о которых: — Вот эти и вправду                           ворочают горы! Стояла Высокая —                       нету Высокой горы у Тагила...                Слыхали про то, как ее металлурги                  в печах растопили?! И скажете вы,                     что про гору забыли!.. Мой город прославленный,                                город металла грузил на платформы ее.                                 И с Урала в ночи уносились                        на запад составы... Ложилась она под огнем переправы на Одере мутном гремящим понтоном, и в бой уходили                       по ней батальоны. А где-то в тревожной тиши полустанка она вырастала стремительным танком, готовая драться                     с любыми врагами, оружием ставшая, — вот ее память! ...А позже, вернувшись из тяжкого боя, я шел по земле, напоенной покоем, от Бреста до самого Владивостока и встретился снова                         с горою Высокой. Высокая стала значительно выше — я гору родную и вижу и слышу; она неизбывной горячей работой гудит безотказно                        в винтах самолетов; летит и грохочет и ценные грузы везет по железным дорогам Союза; с солдатом стоит у России на страже, в комбайне живет, в миноносце, и даже сияет         священною славой Урала в гербовой пуговице генерала.

1947

«Я на войне под гул раскатов…»

Я на войне              под гул раскатов, еще безусым, молодым, пройдя         нелегкий путь солдата, стал преждевременно седым. Кого винить мне в том, Россия, когда пылаешь ты в огне... И разве мог                по долгу сына я оставаться в стороне от слез твоих,               тревог, рассветов, в себя впитавших кровь и дым, а после прикрываться где-то высоким            именем твоим! И горд я тем, что там, где было с избытком горя и смертей, Россия,         ты не усомнилась в сыновней               верности моей.

1959

«Заря теснит недюжий сон…»

Заря теснит недюжий сон и стряхивает, как истому, с заполненных прохладой крон ультрамариновую дрему. Иду настой кедровый пить в зеленоглавую легенду, и солнцем сотканную нить я рву, как финишную ленту. И сразу ощущаю я, как в буйных зарослях кипрея кирза походная моя, водой насытясь, тяжелеет. И, осветясь началом дня, тайги косматые владенья уже нацелили в меня хвощей стреноженные тени. Скрипит певучая сосна... И, позабыв ночные были, в плену нахлынувшего сна глаза закатывает филин. А я на все как друг гляжу и, стороня хмельные травы, в тайгу знакомую вхожу, как в незнакомую державу.

1960

ПЛОТОГОНЫЧ

С вересковою зеленой хворостинкою во рту восседает Плотогоныч и державит на плоту. И плывут            легко и ровно, обходя бурун-валы, окантованные бревна за далекий              Усть-Балык. Да ему в ряду бывалых разве равного найдешь, если он            на адмирала чем-то           чуточку похож. Он порою на порогах — только б флот свой уберечь — как закатит                в адрес бога удивительную речь!.. А потом            шутя заметит: — Вот, брат, видишь,                                 и помог... Стало быть, еще на свете иногда сгодится бог... И с любовью плотогона, где строители живут, не по паспорту —                     Платоныч, Плотогонычем                      зовут. По реке с тесовым лесом в две версты сосновый плот под его началом к месту назначения                 плывет, где от нового причала отступила тишина... Города берут начало с корабельного бревна.

1962

БЛАГОДАРНОСТЬ

Морозным схвачена туманом — как чья-то             долгая судьба,— на диком выступе урмана стоит кондовая изба. Мужик —            не как-нибудь, с любовью,— пыхтя над будущим жильем, из кедрачовых дюжих бревен срубил          и высветил ее. На взгорок Солнечных урочищ всю вынес на своем горбу и поселил             сермяжный зодчий тепло в просторную избу. Мы в ней сидим себе и слышим, как, сатанея,                сверху вниз дыбастый ветер бьет по крыше, ломая крылья о карниз. Порой такой он вспенит злобой избы точеные венцы, что с них срываются, в сугробы ныряют льдинки-трескунцы. Гудит буран вертучей тучей и отзывается в трубе, но сон спокойный и дремучий плывет и царствует в избе. Февраль метелями клубится, стучит в окно —                    вставать пора, а нам          в тепле блаженном снится мужицкий голос топора.

1967

БЛАГОСТЬ

Гилемдару Рамазанову

Земля рассветом вспыхнувших рябин меня хранит, как мать родного сына, что до скончанья будет ей любим, а потому что им она любима. Ко мне на травянистый бугорок, расталкивая зайчиковы блики, подруливает юркий ветерок настоем разомлевшей земляники. Облюбовав березовый уют, любовью зачаровывая сердце, мне соловьи весь день не устают высвистывать мудреные коленца. И так душе становится легко, что будто бы я заново рождаюсь. Но от земли российской далеко я мысленно и то не отрываюсь. А припадаю к ней у тростника, кудрями утопающего в сини, и пью живую воду родника из травяного ковшика России.

1968

КРАСНЫЙ ФЛАГ

Грозу,         что приходит не с неба... Да просто             в походной судьбе себя без воды и без хлеба могу я           представить себе; солдата,           не знавшего тягот; без песен               глухую тайгу... Россию ж              без красного флага представить никак не могу.

1953

САБИТОВ ГАЙ САБИТОВИЧ

Удмуртский поэт. Родился в 1915 году в Деревне Новый Канисар Кукморского района Татарской АССР.

В 1933 году окончил Казанский финансово-экономический техникум, шесть лет работал экономистом Удмуртской республиканской конторы Госбанка. После окончания Удмуртского педагогического института в 1943 году работал диктором республиканского радио.

В 1953 году окончил Литературный институт имени А. М. Горького. Работает старшим редактором литературно-драматических передач Удмуртского комитета по телевидению и радиовещанию.

Начал печататься в конце 30-х годов.

В 1950 году вышла первая его книга — перевод поэмы А. С. Пушкина «Бахчисарайский фонтан» на удмуртский язык.

Известен как переводчик Г. Тукая, М. Джалиля, русских поэтов.

На родном языке вышли сборники стихов «Стихи и песни» (1953), «Мои песни тебе» (1962), «Гармонь поет» (1971), «Люблю» (1975).

На русском языке опубликован сборник «Радость» (1973).

В 1975 году Г. Сабитову присуждена Государственная премия Удмуртской АССР.

Г. Сабитов член КПСС с 1944 года.

В ЛУГАХ. Перевод Г.Пагирева

За легкой дымкой, в отдаленье, Стоит стеною синий лес. А здесь трава мне по колени И надо мной простор небес. Красивей места я не знаю И в синий лес не забреду. Иду по сказочному краю — Цветами, травами иду. Из лесу вышедшие ели Мне говорят: «Присядь в тени». Трава манит в свои постели, Ручей звенит: «К воде прильни». А под ногами — италмасы {3}, Они желтеют здесь и там. Роса рассыпала алмазы По всем травинкам и цветам. Сюда приходит утром солнце, Лучами озаряя луг. И все, чего оно коснется, Растет и расцветает вдруг. День разгорелся, разалелся — Идет просторами весна. А ночью из-за кромки леса Встает волшебница луна. За легкой дымкой, в отдаленье, Стоит стеною синий лес. А здесь трава мне по колени И надо мной простор небес