Болеутолитель. Темное

Инвалид протянул Тремалису заскорузлую руку и сказал, вновь прижав палец к горлу:

— Майк меня звать. Майк Серфер. — Не связывайся с такими козлами, парень. Не стоит.

Тремалис посмотрел вниз на улыбающееся лицо.

* * *

В церковь они направились вместе. Внутри Тремалис ощутил, наконец, тепло. Царил запах ценного дерева и ладана.

«Аллилуйя», — донеслось из-за следующих дверей, к которым вели мраморные ступени. Али-лу-йя. А-ли-и-луу-йя. Майк шепотом сказал ему, что однажды в храме случайно опрокинул свечу и поджег свой рукав. Тремалис опустил ладонь в чашу со святой водой и Серфер последовал его примеру. Чернокожий потянулся кверху, глядя на Тремалиса, как малыш, который пытается положить деньги на высокую стойку, чтобы получить сладости.

Прииди и спаси нас, Господь Бог наш Дай нам узреть тебя Дай нам узреть твой лик и спасены будем

Напротив церковного киоска был подъемник и это умилило Тремалиса. Когда двери из прихожей отворились, то первое, что он увидел, это был золоченый крест на стене. Он почему-то сразу представил себе, как берет его скрюченными параличом руками и со вспыхнувшей старой злобой колотит им по стеклу икон…

Яви нам, Боже, милость свою И даруй спасение Бог будет судить нас своим судом Ибо есть Владыка и Спаситель наш

Нигде не было для Виктора спасителя. Только боль, страх перед домашними, перед докторами, перед всеми здоровыми и снова боль.

Возвысь свой голос и даруй нам Благую Весть Прииди к нам Господь в силе своей Да прольются облака праведным дождем А земля дарует нам Спасителя.

Пожилая женщина, сжимая в руках красную коробочку с пилюлями, шептала молитву. Губы ее при этом выглядели смятыми как сушеные яблоки.

* * *

«… и земля даст нам Спасителя», — закончил Хейд чтение из своей книги псалмов. Перед ним была аудитория из одного слушателя, охваченного ужасом. Они находились в пустом школьном дворе недалеко от Плимут-корта. Уличные фонари сюда не доставали, и Хейд читал при свете окна школьной библиотеки, который очевидно забыли выключить.

Мужчина в инвалидной коляске, чернокожий и безногий, уже протрезвел от страха, судорожно сжимая пустую винную бутылку.

Температура воздуха резко понизилась. Работяги из Лупа спасались от ветра, разливавшегося по бетонным каньонам, на метро и пригородных электричках. Когда погода в этом городе показывала свой норов в середине трудовой недели, то пустели даже бары.

Ветер дул с озера Мичиган, пронизывающий и резкий. Этой ночью ветер свистел по линии надземки, выписывал зловещие круги над газонами Дирборн-Парка и, наконец, добрался до темного переулка, в котором Болеутолитель приступал к процедуре взятия живым на небо.

Холодный ветер наполнял капюшон Хейда, забираясь за воротник, но человек уже не ощущал холода. Мужчина в инвалидном кресле, много-много секунд назад назвавший себя Хатчем, пытался вжаться в кресло. Зубы инвалида клацали, но его тело покрывалось потом. На улице не было никого, кто мог бы услышать его крики. Хейд прекрасно понимал это.

Почуять запах паленого мяса, когда все это началось, тоже было некому.

Глава 11

Полицейские Рицци и Морисетти — патрульные на мотоциклах из первого района приняли сигнал возле закусочной «Маринованный укроп». Морисетти радировал, что они немедленно выезжают. Ветер стих, но старший из патрульных все еще ощущал онемелость в пальцах, которыми держал «уоки-токи». Даже в шерстяных перчатках.

Человек, который позвонил в участок, был охранником Исправительного центра «Метрополитен». Он спешил по Стейт-стрит на роботу в ночную смену и решил срезать дорогу, пройдя через школьный двор. Там он увидел пустую инвалидную коляску, а рядом — части человеческого тела.

— Мы с тобой ведь не новички, разве не так? — Морисетти попытался выдавить из себя усмешку и подавить тошноту, освещая фонариком обескровленные останки.

Рицци неопределенно хмыкнул…

Сказать по правде, они видели кое-что и похуже. Работа такая. В восемьдесят втором Гехт и Коркоралис отрезали у проституток груди и съедали их во время своих сатанинских ритуалов. Им обоим довелось увидеть последнюю из жертв. А Морисетти был в конном патруле, когда в лесу, в дупле дерева, обнаружили изрубленные останки мальчишки.

Рицци вспомнил было аппетитные закуски с витрины «Маринованного укропа», но решил, что лучше это не делать. У подножия кресла лежали нога и часть руки. Обе конечности уже застыли и стали серыми от пыли, которую ветер нес по переулку.

* * *

Ассистент медицинского эксперта Бервид заявил, что конечности отрезаны не более часа назад и обладатель их наверняка мертв.

Пятен крови было совсем мало, так что мысль об убийце с паяльной лампой казалась теперь куда менее безумной. Все в точности совпадало с делом Долежала и теперь можно было с уверенностью говорить о новой чикагской серии ужасов. Владелец бара, находившегося неподалеку, сообщил Морисетти, что парень в кресле часто крутился возле его заведения, а ночевал рядом у вентиляторов сабвея. Звали его Хэтч или Хатч, и он покупал бутылку «Найт Трейн» почти всякий раз, когда у него заводилось чуть больше доллара. Такая бутылка и валялась подле кресла.

Морисетти вернулся на место происшествия и увидел там детектива Дейвса и Петитта из отдела убийств, осматривавших двор в поисках следов и санитаров, упаковывавших отдельные части тела в пластиковые мешки.

* * *

Лаборатория судебно-медицинской экспертизы находилась на шестом этаже Главного полицейского управления Чикаго.

Ожидавший лифта телерепортер, который пришел сюда по совершенно другому делу, подслушал разговор между лаборантом и фотографом, обсуждавшими последнее убийство, и понял, что на этом можно здорово заработать. Он уже представлял себе собственную программу криминальных новостей с инсценировкой убийства. Блондинка с лицом зеленоватого оттенка и слезами на глазах будет взывать к Болеутолителю, умоляя его оставить в покое беззащитных инвалидов.

А в рекламных заставках очаровательная ведущая будет рассказывать о чем-нибудь вкусном и диетическом.

Глава 12

— Хотел бы видеть тебя на торжестве, — дребезжащий голос Майка Серфера заглушало клацанье биллиардных шаров. Он ехал рядом с Бабулей, слева от нее, по красно-белому ковру приюта.

За тем столом, ножки которого не были подпилены в расчете на инвалидов, играли Рив Тауни и Эйвен Шустек. Эти двое были ходячими и часто помогали другим обитателям «Марклинна». Рив — сногсшибательная двадцатилетняя девушка с крашенными хной волосами, только весной окончила Колумбийский университет и теперь пыталась начать литературную карьеру. Ее хромой партнер, Эйвен, воображал себя супергероем по имени «Американская Мечта». Рив мечтала когда-нибудь написать книгу об Эйвене. Ей нравился этот двадцатидевятилетний парень, жертва церебрального паралича, но история, которую она намеревалась рассказать, не была вызвана симпатией или сочувствием к нему.

— Хорошо, Майкл. Но зачем тебе такая старуха? — Вильма положила бледную и вялую, как дохлая рыба, ладонь на руку Серфера. Справа от нее Зуд что-то судорожно царапал в своем блокноте. — Ты прекрасно повеселишься со своими друзьями… Рив и Эйвен придут, не правда ли?

Последняя фраза была сказана в их сторону, и оба кивнули.

— Да, и еще тот парень, о котором ты говорил. Кажется, Вик?

— Да. Я познакомился с ним в тот день, когда ты посещала кладбище.

— Вот, знакомишься… Смотрю, ты не скучал обо мне, — обиженно сказала старушка. — В конце концов, твой праздник «Город серфинга» не будет у тебя последним.

— Когда я планировал все это на девятое, то совсем забыл, что у тебя…

— Все нормально, Майкл.

— Но я же помню день смерти Мандейи. Я эгоист.

Он откинул голову в кресле, как бы поразившись своему недомыслию.

— Мне бы следовало помнить твои знаменательные даты, Бабуля.

— Хватит, я сказала.

Она притронулась к его шунту и тут же отдернула палец.

— Нужно было почистить его после обеда, Майкл!

— А-в-в, — голос Серфера, когда он не притрагивался к шунту, напоминал скрипучий шепот.

— А-в-в-в, — передразнила она. — Проследи, чтобы Карл сделал хорошие фотографии. Пусть снимет тебя под плакатом, который я раскрасила.

Оба посмотрели на большой плакат, висевший над рядом комнатных растений. Яркие цвета, красный и синий, способствовали тому, что он резко выделялся на фоне серой стены:

ГОРОД СЕРФИНГА

Приходить к десяти часам в пятницу

9 декабря 1988 года.

Только раскрасив цветными фломастерами эту дату, Вильма сообразила, что в этот день исполняется ровно десять лет со дня смерти ее сына Герберта. Она собиралась прокатиться по своему обычному маршруту к Чикагскому театру, находившемуся неподалеку. Но сегодня она не вернется обратно, потому что ее племянник Генри заедет за ней туда после смены. Генри работал в автомобильной компании, и Вильма испытывала большое удовольствие, когда он возил ее в большом голубом грузовике.

Серфер и Бабуля еще немного поболтали о том о сем, потом попрощались с Рив и Эйвеном, которые пообещали прибыть на вечеринку. Спустя некоторое время Серфер заметил, что Вильма тихонечко похрапывает.

Мысли Майка перешли на его собственный «особый день» — второе августа — день, когда умерла его единственная возлюбленная. Майк Серфер познакомился с Мадейей Стоунвелл в 1972 году. Молодая девушка с диагнозом «мышечная дистрофия» посещала Сити-Уайд-колледж и специализировалась в маркетинге. Он тогда был еще Майком Шурлсом, посыльным в фирме «Лессе-сервис». «Серфинг» был ему тогда неведом: артрит, порожденный детскими травмами и холодными зимами в неотапливаемых квартирах, тогда еще не сделал недвижимыми его ноги.

Нельзя сказать, что физическое состояние Шурлса тогда доставляло больше неприятностей ему, чем окружающим. Он тогда еще держался молодцом. Но то, что он становился инвалидом, причем никому ненужным, становилось очевидным. Мадейя, светлокожая мулатка, с глазами, подобными терновым ягодам, стала его первой женщиной. И последней.

Почти два десятилетия назад, когда по земле еще бродили динозавры, а участники молодежных банд рассматривали их не как клубы, а как религиозные секты, они сняли квартиру на Федерал-стрит. Расовая дискриминация, по крайней мере явная, корчилась в предсмертных судорогах. Но вот преступления черных против черных всегда были и оставались чумой этого города.

Пуля, лишившая жизни Мадейю, предназначалась кому-то другому. Эта же пуля, принесшая смерть любимой, сразу сделала Шурлса калекой. Вскоре он оказался в инвалидном кресле, а затем и на улице.

Улица дала ему независимость и массу свободного времени… Он понял, почему Реджи Гивенс так любил проводить время на улицах, играя повсюду в свои карты. Дело было не в скромном заработке на спиртное, а в том, что улица помогала быстро забыться и не заметить, как «просвистела» паскудная жизнь.

Это ему удалось. Почти десять лет провел он близ Вест-Мэдисон в поисках спиртного и слез. Если бы не «Марклинн» и Бабуля, он вполне мог бы кончить так же, как Шефнер Блекстоун, слонявшийся вдоль аллеи Конгресса и сосавший виски «Джонни Уокер» из мерного стаканчика для стирального порошка. Шефнеру было около тридцати лет, но казалось, что все семьдесят.

В свое время Майкл благодарил Господа за женщину по имени Мадейя. А теперь если бы не Бабуля…

Он наблюдал за тем, как она спит; темные волоски на ее верхней губе шевелились от тихого посапывания. Позади нее к белой колонне была прикреплена бронзовая табличка — подарок, преподнесенный «Марклинну» пять лет назад Рендаллом Эндрью Синком, бывшим обитателем, который переехал в Торренс, штат Калифорния после того, как смог продать свой первый роман под названием «Усмешка Боли». Грудь Вильмы Джерриксон мерно вздымалась во сне, волосы ее касались бронзовой таблички, побуждая Серфера вспомнить о солнце и луне.

Табличка содержала фрагмент из романа:

«МОЯ ВОЗЛЮБЛЕННАЯ КУКОЛКА

Одиннадцать часов вечера: время свидания с пустой уткой. Я выгибаю спину дугой, чтобы принять ее. Минутное облегчение для завершения задачи. Мышцы напряжены, Усмешка Боли мурлычет. Давно ли я потерял свою невинность?»

Рэндалл Эндрью Синк Чикаго: 5 марта 1984

Читая эти слова, он вновь вспомнил Мадейю. Тут Бабуля неожиданно очень громко всхрапнула и проснулась, оглушенная своим собственным храпом.

— Я передам Герберту привет от тебя и скажу, что ты за мной присматриваешь, Майкл, — она схватила его мозолистую руку и нежно поцеловала ее.

* * *

Хейд он шел вниз по Стейт-стрит, довольный своей недавней покупкой — оранжево-розовой рубашкой от «Чесс-Кинга». Он даже немного поговорил с продавщицей. Ей понравился его австралийский пиджак.

И вот он шел по улице и улыбался. Начинался час пик и он чувствовал себя в безопасности. Чтобы двигаться сквозь толпу, опережая медлительное большинство, при этом избегая столкновений с людьми, спешащими на электрички и автобусы, требовалось упорство и изворотливость Уолтера Пейтона или Брайана Пикколо. Игрок «Медведей», умерший от рака, был любимцем дяди Винса. А летом вдобавок ко всему почти весь тротуар заполняли хип-хоперы и музыканты, играющие на бонго, и улица уже раздражала.

Он выбрал свою следующую цель, когда стоял возле киоска на Вашингтон-стрит. Это не было похоже на возбуждение, которое охватывает жертву демонов алкоголя или наркотиков; им не овладевали галлюцинации, во время которых сумасшедшие видят пятнадцатифутовых клоунов, свисающих с пожарных лестниц. Нет, все было совсем не так просто. Это было дарованное свыше озарение.

Хейд однажды слышал песню под названием «Пошли мне импульс, Иисус» и хорошо понял это — чувство общения с Отцом, бурлящий оргазм внезапного восторга, успокоительное знание и понимание неслись по каналам его чувств подобно набравшему скорость поезду.

Блаженное ощущение, наверное такое же, какое испытывал дядя Винс от алкоголя или от того, что принуждал Хейда ходить полуголым по квартире. Сам Фрэнсис Хейд испытывал наслаждение, когда им управляли. Сейчас, обладая этой… этой мощью, он был марионеткой ВЫСШЕЙ СИЛЫ, и это означало, что ему дарована жертвенность. Но как же много нужно было сделать, сколь многих нужно было взять с собой…

Он наблюдал за старушкой в инвалидной коляске, пересекавшей Рэндольф-стрит. Ей, разумеется, будет лучше внутри него, в одном вздохе от Рая.

За его спиной в магазине радиотехники дюжина стереоприемников была настроена на одну и ту же станцию. Группа под названием «Каттинг Крю» пела:

«Этой ночью я умер в твоих объятиях, ты смогла этого добиться…»

Он перешел на другую сторону улицы и последовал за старой женщиной. Посторонние раздражители не мешали ему. Он их фиксировал, но шел за целью. Две чернокожие женщины беседовали о работе, о налогах, громкие голоса перемежались хрупанием кукурузными хлопьями, на них были теплые черные полупальто, их коричневые руки с длинными красными лакированными ногтями погружались в пакеты с поп-корном как окровавленные когти хищников. Подросток проехал на велосипеде, напевая: «Расправь крылья и лети», и проскочил на красный сигнал светофора. Густой аромат роз из магазина «Кэллен флауэрс» показался почти неприличным в этих холодных сумерках.

Женщине в кресле больше не придется страдать от холода, подумал Хейд.

* * *

Незадолго до этого Майк Серфер сидел, наблюдая через стеклянную дверь приюта, как Вильма Джерриксон ждет на перекрестке, держась левой рукой за ограду, пока машины проедут на желтый свет. Потом он увидел, как она остановилась перед магазином, вишнево-красный неон вывески окрасил ее волосы. За спиной Майка Карл с Зудом спорили о каких-то нюансах спортивной статистики.

Миниатюрная фигурка Бабули, наконец, скрылась из вида: она повернула за угол.

Серфер кивнул Натмену, читавшему за столиком роман в дешевой обложке, и направился в свою комнату. Нужно все-таки прочистить шунт, виновато вспомнил он упреки Бабули, да и умыться, пожалуй, не помешает. Он надеялся, что Виктор Тремалис сегодня придет. Серфер пригласил парнишку в тот день, когда обнаружили уже второго инвалида, убитого и расчлененного.

Майк понимал, как трудно Виктору знакомиться с людьми.

* * *

Ох, уж этот Майкл, — думала Вильма, увеличивая скорость. — Слишком уж он беспокоится о таких, как я. Что, в самом деле, может со мной случиться, когда кругом так много людей…?

Даже когда час пик закончится, на улице все равно будут прохожие. Стейт-стрит была популярным местом для гулянья, а на протяжении полумили вообще пешеходной, густо усаженной деревьями.

Бабуля остановилась на Бентон-плейс, протянувшейся вдоль южной стороны здания Чикагского театра. Эта улица хорошо освещалась. Сегодня в театре было объявлено шоу Грегга Олмена. Кто это такой, шут его знает. Вот, скажем, Синатра…

На углу чернокожий священник, которого обитатели «Марклинна» называли Брат-Проповедник, постукивал по своему микрофону, проверяя, работает ли он.

Еще один из тех, кто помогает людям, — подумала она. — Прямо как Майкл…Уличный проповедник каждый вечер говорил о вреде табака, крэка и супружеской неверности. Каждый порыв ветра доносил до Вильмы запах горячего хлеба из ближайшей булочной. Она перебирала пальцами теплый платок в своем кармане, решив завязать его поверх шарфа на шее, когда Генри подъедет и заберет ее.

Генри Мажек был ее племянником и вот уже восемнадцать лет работал водителем грузовика. Больше для того, чтобы доставить удовольствие своей тетушке Вильме, чем своему отцу Бернарду, Генри, вежливый худощавый человек, обязательно встречался с Бабулей на этом месте каждый год девятого декабря, чтобы она могла на следующий день посетить кладбище «Сент-Эдельберт». Так же он отвозил ее к себе и в другие дни, когда она принимала участие в разных семейных торжествах.

От холода у нее начала дрожать нижняя челюсть, она съежилась в своем кресле, хотя и была тепло одета.

Ну, где же ты, в конце концов, Генри?

* * *

В это время в «Марклинне» Колин Натмен беседовал с Майком Серфером за стаканчиком кока-колы.

— Ты что, Майк, и вправду хочешь выехать на улицу и охранять нашу Бабулю, — спрашивал он.

— Она же такая маленькая, Колин.

— Майк, в газетах пишут, что этот парень пользуется паяльной лампой. Как ты думаешь, разве это можно сделать прямо перед зданием театра, а? — Натмену нельзя было отказать в логике.

— Она такая маленькая, — повторил Серфер.

* * *