Помоги проекту - поделись книгой:
— Я слышал, как бармен говорил, что инвалид жил в этом отеле.
— Угу, — Коновер подошел еще ближе.
— А он не видел, как парень возвратился в отель?
— Нет.
Мэфер поводил фонариком возле кустов за креслом.
— Господи Боже! — сказал он шепотом, увидев то немногое, что осталось от инвалида.
Мэфер искренне удивился тому, что тело было опознано столь быстро. Он не ожидал, что эти жалкие останки вообще будут идентифицированы и даже заключил на этот счет пари с Коновером. Хотя известно, что хорошими специалистами идентифицируются даже утопленники, у которых и лица и папиллярный узор пальцев почти совсем исчезли. Мэфер знал, что полиции Кливленда удалось опознать два трупа, пробывшие в воде чуть не полгода.
Час спустя после появления двух патрульных уже дюжина зевак толпилась на месте происшествия. Полицейские из восемнадцатого участка не подпускали посторонних.
К Коноверу и Мэферу вскоре присоединились детектив лейтенант Джейк Дэйве из отдела убийств, полицейский фотограф-криминалист, репортер ЮПИ Шоун Маккоппин, который, как выяснилось, заглянул пропустить стаканчик к «Мерди», и еще ассистент медицинского эксперта Фрэнк Бервид. Они рассматривали останки, теряясь в догадках о возможном орудии убийства.
На месте преступления лежала нижняя часть туловища — ноги и часть таза, а также правое предплечье. Проще всего было предположить топор. Но почему тогда плоть и сохранившиеся части одежды — серый свитер и джинсы были обожжены до углей? Паяльная лампа? Автоген? Десмонд говорил, что узнал в инвалиде постояльца отеля «Кэсс». Но то, что останки принадлежали ему — еще нужно было доказать.
Ноги в джинсах были, как у всякого сидящего в кресле, согнуты в коленях. Но где остальное? Складывалось совершенно дикое впечатление, что тело рассекли газорезкой и верхнюю половину унесли.
Бригада криминалистов тщательно исследовала кресло, мусорный бак, стоявший неподалеку, и землю вокруг места происшествия на предмет поиска отпечатков пальцев и других улик.
Мэфер и Коновер отошли погреться к решетке вентиляции метрополитена. Но Коновера, казалось, била нервная дрожь. Вид оголенной ключицы мертвеца почему-то заставил полисмена вспомнить одну его старую подругу, которая обожала целовать его в плечи…
Лейтенант Дейвс говорил с репортером из ЮПИ. Подъехал полицейский фургон, и останки, помещенные в мешок, были отправлены в морг, где убитый временно превратился в «анидентификэйтед боди» [1]номер 47–88.
Глава 8
Роберт Ходж Долежал, мужчина, белый, дата рождения 4.11.47. Кэмден, Нью-Джерси. Записи:
… 1974, неделя заключения, хулиганство… 1979–1981, Джолиет, исправительная колония, осужден за пьяную драку с применением оружия (железный ломик)… 1984, шесть месяцев заключения, подделка документов, освобожден под поручительство комитета ветеранов Вьетнама…
Итак, убитого звали Долежал. Убийца оставался неизвестным. И направление поиска было еще в тумане.
Дейвс надеялся, что голова жертвы обнаружится в одном из мусорных баков поблизости, то-то будет сюрприз для бродяжки, который ищет там поживу, а найдет голову калеки, избавленного от боли и страданий.
Репортеру Дейвс именно так и сказал. Средства массовой информации подхватили это высказывание, и расторопная журналистка из «Сан Таймс» на другой день пустила в оборот термин «Болеутолитель».
Детектив сидел в одиночестве у стойки в баре «Мерди», куда зашел пропустить рюмочку. Дейвс вспоминал известные ему страшные дела: маньяков Гехта и Корколиса, поедавших отрезанные груди убитых ими женщин; одного шестнадцатилетнего ублюдка, который любил в момент оргазма бить партнершу молотком по голове; а на прошлой неделе наркоманка на Виллард-корт размозжила голову своему ребенку, тоже наркоману, чтобы не делить с ним порцию «крэка».
И все же, по сравнению с этим…
Где-то под мостом прогрохотала электричка. Невдалеке от отеля играл саксофонист, снова и снова выдувая низкие ноты «Концерта для влюбленных».
Все газеты по-своему откликнулись на это убийство с расчленением. Консервативная «Трибюн» поместила эту историю под крупным заголовком
«Сан Таймс», все еще склонная к сенсациям, как и «Нью-Йорк Пост», хотя Руперт Мэрдок полтора года назад продал ее, решив сосредоточиться на телевизионной сети «Фокс», посвятила убийству всю первую страницу:
БРОДЯГА РАСЧЛЕНЕН БЛИЗ ЗОЛОТОГО ПОБЕРЕЖЬЯ
Примерно так же, как репортер, введший в обиход термин «летающая тарелка» после интервью с Кеннетом Арнольдом по поводу НЛО, которые он видел над Маунт-Райнье в июне 1947 года, журналистка из «Сан Таймс» Нора Чветел перефразировала высказывание лейтенанта Джейка Дейвса в один броский заголовок, применив оригинальный термин:
Независимый еженедельник «Фейзес» напечатал фотографию места происшествия и останков. Под ней была помещена статья с заголовком:
«Трибюн» подхватила этот термин при следующем похожем преступлении, происшедшем пятью днями позже. Кто-то в редакции вспомнил, что газеты стали раскупаться куда лучше после того, как маньяка Дэвида Берковица стали называть «Сын Сэма» вместо банального «убийца».
Глава 9
На следующий день после сообщения об убийстве многие были потрясены.
Виктор Тремалис оторвался от своего дневника (он писал о том, какие ощущения испытываешь, когда во время мастурбации делаешь надрез бритвой на запястье и кровь капает на член во время семяизвержения) и прочел то, что равнодушные газетчики написали об убийце. Или, как определил Тремалис, о новичке в полку кровавых мясников.
Сидя перед баром «Венди» на Куинси-корт и слушая шелест газетных страниц на ноябрьском ветру, он как зачарованный не мог оторваться от истории об убийстве.
Убийство интересовало его ничуть не меньше, чем самоистязания.
Майк Серфер и Вильма Джерриксон сидели в холле приюта «Марклинн». Майк занимался одной из трех обязательных ежедневных чисток своего шунта.
Портативный аспиратор лежал на его коленях и Серфер просто играл с ним. Вильме Джерриксон (для всех обитателей и посетителей «Марклинна» — просто Бабуля) порой казалось, что Майк Серфер ведет себя еще как ребенок, любящий пошалить.
Майк заговорил об инвалиде, убитом близ отеля «Кэсс». Заметка в «Сан Таймс» сообщала имя убитого — Роберт Долежал. Обычно Серфер читал «Дефендер», ежедневную негритянскую газету, но сегодня она проигнорировала убийство на Уобош-авеню, предпочтя поместить на первой странице ехидную аналитическую статью о только что избранном президенте Буше. Вот если бы убитым оказался черный…
Майк Серфер старался прогнать беспокойство о том, что Реджи Гивенс до сих пор не вернулся в «Марклинн». Он решил сегодня обязательно отправиться в бар «Трудные времена».
— Здесь пишут про парня, которого убили в таком же вот кресле, — Вильма знала, что Серфер всегда начинает беседу подобными фразами.
— В наши дни в газетах пишут такие гадости, — ответила она, зачем-то указывая согнутым пальцем на аспиратор.
— Я больше не смотрю и новости по телевизору.
— Знаю, Бабуля.
Вильме было семьдесят пять лет; редкий пушок на ее голове напоминал ореол вокруг луны в хорошую погоду. Никто из постояльцев не знал, что именно приковало ее к креслу. В «Марклинне» кроме нее проживала еще только одна женщина — Кэтрин Таунсенд, тоже белая, лет на двадцать моложе Вильмы. Кэт почти каждый день надевала черные тореадорские брюки, а поверх на щиколотки белые пластмассовые браслеты.
— Как печально, когда кто-то умирает, — сказала Вильма, глядя на свой стакан, двадцать унций с Уолтером Пейтоном, улыбающимся с передней стенки. Задняя стенка стакана содержала перечень десяти рекордов, установленных игроком «Чикагских Медведей».
Она отхлебнула джин с тоником — свой «открыватель глаз» — уровень в стакане упал до отметки
Майк Серфер печально посмотрел на собеседницу.
— Никогда не встречал этого парня. Роберта Долежала. В газетах написано, что он одно время промышлял незаконными делишками, — сказал он, рассеянно проведя мозолистой рукой по правому колесу своей коляски. — Знаешь, Бабуля, ведь несправедливо, что такое случилось именно с инвалидом.
Они походили на парочку влюбленных пенсионеров, сидящих на скамейке городского парка; кресло Вильмы почти соприкасалось с креслом Серфера. На подлокотнике кресла Вильмы была наклейка с изображением Хонки-Тонки, персонажа ее любимой телепрограммы о кэтче. Наклейку она отодрала с коробки хрустящих хлебцев, которые обожала, хотя крошки все время застревали в ее протезах. Сын Вильмы Герберт тоже любил мучное. Они тогда жили в Монтичелло, еще до того, как туда понаехали пуэрториканцы.
— Я думаю, что это
Серфер откупорил шунт и присоединил пластиковую трубку к цилиндру. Затем он взглянул на Вильму, словно ожидая поощрения, но взор ее оставался пустым. Она думала о чем-то своем.
В памяти Вильмы всплывали какие-то нечеткие образы, лица. Когда-то ей удавалось избегать поражений и неудач, теперь же она была обессилена и сломлена. Здесь в «Марклинне» старая женщина нашла тихий приют.
Серфер и другие — Зуд, Карл, Слэппи, Вилли — все они, даже Кэт, помогали ей забыть о сыне, которого никто из них не знал; о сыне, которого убили ударом ножа в шею в электричке в 1974 году. Годы постельных пролежней, пищи, пахнущей слабительным, годы в клинике для душевнобольных, годы, лишенные любви. Совершенно лишенные любви, на место которой пришли узы убогого родства с обитателями Дома Рейни Марклинна для инвалидов.
Что касается этих людей, то они как раз почти любили ее. Ибо причина, по которой она приковала себя к этому креслу, была пугающе проста и не имела ничего общего с болезнью. Когда отвыкаешь вставать на ноги, становится почти невозможным изготовить петлю и повеситься на ближайшем крюке. Подложить под ноги семейные альбомы, потом выбить их из-под себя и устремиться вслед за ними в пустоту забвения.
Она вернулась в настоящее. Это всегда происходило очень быстро.
— Я совершенно
Серфер с десяток раз засунул трубку в отверстие в горле и вынул ее оттуда, вызывая ассоциации с половым актом. Потом поместил, наконец, шунт на место, придерживая сверху пальцем.
— Грустный мир, — его голос после прочистки аспиратора изменился. — Я хотел бы выехать вместе с тобой погреться на солнышке на берегу.
Вильма отрицательно покачала головой.
— Не глупи, Майкл. Ты же
Она имела в виду недавно отремонтированный Чикагский театр.
— Ну, пожалуйста, — Майк постарался изобразить на лице отчаяние.
— Подумай, Майк, ну как я там смогу сидеть, когда вокруг столько людей, сколько я не видела за всю жизнь!
Она заявила, что еще потому не поедет на пляж, что от озера Мичиган пахнет так же, как из решеток сабвея вдоль Вашингтон-стрит — гнилой сыростью, причем круглый год.
— Майкл, ты джентльмен и к тому же ученый, — она допила свою утреннюю дозу. Теперь можно было прочесть, что Пейтон за свою бейсбольную карьеру совершил пробежек на 16 726 ярдов. Девять с половиной миль. И взялась руками за колеса.
— Я прочел ту книжку про полицейских, которую ты мне дала, — сказал он, чтобы удержать ее рядом хоть ненадолго. — Ту, самую, которую написал МакБейн.
— Какую именно? Я позабыла, их ведь так много…
—
Вильма уже начала отъезжать от него, но тут лицо ее просветлело и она положила руку на колено Серфера.
— Знаешь, мой племянник Генри привезет к рождеству новую книжку. По-моему, она называется
— Прекрасное название, — сказал Серфер, — Как в той старой песне «Доброй ночи, баюшки-баю». Береги себя, Бабуля! Я и эту книжку тоже хочу прочитать.
Он попытался сказать это, не прижимая пальцем свой шунт:
— Я хочу сказать, что тебе нужно беречь себя, я тебя очень прошу…
— Черт возьми, Майкл. Когда ты не присматриваешь за мной, этим занимается Эйвен, «Американская мечта».
Вильма похлопала его по руке. А потом, как бы внезапно приняв решение, она, прижимая к горлу шарф, дотянулась до Серфера и поцеловала его в грубую небритую щеку. Цвет его лица был темно-коричневым, поэтому никто не смог бы догадаться, что он покраснел, когда Вильма, наконец, отъехала от него.
В нескольких футах от Серфера находился биллиардный стол; после минутной тишины кто-то вновь нанес удар, и возобновилась игра. По телевизору показывали новую рекламу аспирина. На экране усердно работавшие яппи на короткий миг сжимали себе виски под звуки пения: «На боль у меня просто времени нет…»
Фрэнк Хейд прочел в «Трибюн» статью об убийстве. Уже к третьему абзацу его интерес угас. Он не любил читать, да и новости по телевизору не смотрел.
В спальне, при свете свечи тени от распятия на стене казались манящими пальцами над трупом Отца, все еще находившимся в кресле-коляске. Дважды перечитав комикс Гэри Ларсона «Дальняя сторона», но так и не поняв содержание прочитанного, он отправился спать.
Глава 10
Визит Виктора Тремалиса в церковь пришелся на день с типичной в это время года для Чикаго погодой.
Четверг начался замечательно, лучшего нельзя было и пожелать в преддверие уикэнда — утром небо было голубым и свежим, как рубашка у полисмена-новичка. Виктор даже записал в своем дневнике по пути к Луп, что голубизна, просочившаяся сквозь тончайший слой облаков, была до того радостной, что не будь обитатели города столь сдержанными, они непременно устроили бы пляски на улицах.
Но к одиннадцати часам почти все уже ворчали, поглядывая на скучное серое небо, и успокаивая себя тем, что хоть снега нет и ветер с озера не дует. Метеорологи, как всегда, ошиблись, предсказывая хорошую погоду и к полудню, когда первые мокрые хлопья стали облеплять деревья и припаркованные автомобили, каждая теле- и радиостанция посчитала своим долгом выдать собственный сценарий грядущей катастрофы. Предсказания температуры варьировали от десяти до сорока по Фаренгейту, в зависимости от того, на какой канал вы настраивались.
Виктор Тремалис проходил мимо собора св. Сикста на Мэдисон-авеню, ежась от холода в осенней ветровке. Последний раз ему довелось присутствовать на богослужении в августе на празднике Матки Боски Ченстоховской. Время от времени он посещал мессу в соборе св. Бонифация со своей матерью. Он все-таки любил матушку, что бы ни происходило. Любил в глубине души, куда не достигал дерьмовый запах этого города.
И вот теперь, по чистой случайности, он оказался рядом с францисканской церковью, где каменная фигура Христа взирала с фронтона вниз, на прохожих.
Боли в спине, расходившиеся по всему телу, снова начались, когда он пересекал площадь. За что эти муки мне, а не другим? Почему она всегда так ноет? Почему все считают меня жестоким? Последний вопрос он произнес вслух, так что оказавшиеся рядом люди посмотрели на него с недоумением.
Просто потому, что я измучен, подумал он.
Вообще-то Виктор направлялся в бар «Венди» залить свои проклятые боли стаканчиком спиртного, но тут как зачарованный остановился перед каменным Спасителем. В собор вели три отдельных входа; перед западным стояла женщина в голубом чепце и разговаривала сама с собой. Изо рта у нее свисала сигарета.
Тремалис остановился, наблюдая.
— Как тебе малышка, а?
Виктор повернулся и увидел здоровенного детину с каштановыми волосами до плеч. Нам нем была спортивная куртка, в руках темно-бордовый портфель. Виктор собрался было открыть рот, но мужчина опередил его:
— Небось вроде тебя, долбаный ты нюхач! Даже идти прямо и то не можешь, сраный псих. О, Господи…
Этот агрессивный выпад был настолько внезапным и обидным, что Виктор не смог на него отреагировать, и лишь посмотрел, как мужчина выходит на крытую пешеходную дорожку между собором и «Бревут-билдингом». Неожиданно появившийся чернокожий на инвалидной коляске загородил дорогу разгневанному мужчине.
— Ш-ш-ш, сынок. Ты, видать, с похмелья? — Тремалис увидел, как калека положил палец на какую-то пластмассовую штуку у себя на шее, видневшуюся из-под шарфа грязно-белого цвета.
Грубиян в спортивной куртке уставился на инвалида, как будто тот был привидением, вызванным винными парами, даже вытянул вперед средний палец и дотронулся до синей накидки старого негра. После этого протолкнулся мимо, неудоменно оглядываясь.
Поделиться книгой: