Чудик

Лёня заметил, что все ребята изменили отношение к нему. Иногда навещали как больного, что-нибудь приносили, но на разговоры не шли, торопясь уйти.

Когда началось падение его авторитета? Уж не с появления ли Серафима? Сначала над Чудиком насмехались, потом стали слушать с любопытством и даже с интересом. Серафим открыл им что-то новое, какой-то иной мир. И ребят влекло к нему.

“Я надеялся, — думал Лёня, — что все это временно: лагерь исчезнет, уедет Серафим, и пацаны вновь от скуки потянутся ко мне. А что теперь могу я им дать? Мать не хочет вернуть мне Комарихину книгу. Да еще Семен появился, пообещавший отдать дом для воскресной школы… И Николай… Н-да-а…

Я полез с кулаками на Серафима, а он обихаживает меня, как брата. Я пустил слух о Семене, а он мне костыли соорудил. И с лодкой скверно получилось. Все догадались, что подбросил ее Николаю я. А ведь мы с ним когда-то дружили. Явно что-то не то и не так…”

Размышления его прервал стук. Вошли Николай и Серафим. Они помогли Леониду в необходимом. Лёня был смущен.

— Не пойму: на фига вам возиться со мною?

Вместо ответа последовал вопрос Серафима:

— Знаешь ли, что сделал Господь на тайной вечери перед распятием? — Нет. — Он умыл ноги Своим ученикам. С кого же нам брать пример, как не с Бога?

Лёня секунду помолчал, а потом с вызовом обратился к Николаю:

— Неужели правда, что я слышал: ты после учебы собираешься вернуться в нашу дыру? Стоило ли кончать академию? Тебе что, не предлагали ничего лучшего? — Предлагали, Лёня, предлагали аспирантуру, несколько мест. — Так что же? — Меня сюда тянет. Не знаю, почему. Может, корни мои здесь. Как-никак, все предки тут жили. Теперь почивают на деревенском погосте.

Уже вечерело. В комнате наступил полумрак. Николай распахнул окошко. Птичьи трели донеслись до них.

— Да, конечно, многие куда-то удрали. А я люблю эти места. Они для меня родные, словно зовут меня. Возьми наш прежний яблоневый сад. Ты же знаешь, каким он был когда-то. Мы еще мальчишками его застали. Такую красоту редко где увидишь. Потом его забросили, он одичал, деревья на дрова попилили — жутко взглянуть. Будто смерть прогулялась со своей косой. Душа болит о нем.

Николай прошелся по скрипучим половицам и присел поближе к кровати.

— А чем наш край уступит другим? Только приглядись, какие красоты нам по наследству достались. А когда расцветет наш новый сад… — Вас послушать, и соловья не надо, — засмеялся Леонид. — Красивый дуэт у вас получается. — Зачем ты так, Лёня? — покачала головой Катя, входя в комнату и угощая всех чаем. — Ребята стараются, помогают тебе, а ты опять со своими насмешками. — Смотрите, какая заступница! Ну-ну… — и, чтобы разрядить атмосферу, добавил. — Это я к тому, что Николай после академии мог бы выбрать себе что-нибудь более подходящее, чем нашу Богом забытую деревеньку. — Не Бог забыл о нас, а мы Его. А для меня что может быть более подходящим, как не возрождать родной край?! — возразил Николай и, прищурившись, добавил: — Мне кажется, что именно ты не хочешь, чтобы в нашу деревню вернулся Семен, не хочешь, чтобы тут бывал Серафим… Или я ошибаюсь? — С чего ты это взял? Живи тут, если хочешь. Да и Семен мне тоже пока ничего плохого не сделал.

—“Пока”! — засмеялся Николай. — Ты будто ждешь от людей какой-то пакости.

— Я не о вас, но не зря говорится: человек человеку волк. Каждый о себе только и думает. Что, не так?

— Не так, Лёня, не так, — нахмурился Николай. — Брось! Не видишь, что творится вокруг? Приглядись: зло торжествует. А ты что примолк, будущий попик? И ты не хочешь признать, что зла — море? — Да, — согласился Серафим. — Но, как говорил один старец: зла море, а добра — океан. Иной раз и беды даются для добра. — Даже? — ухмыльнулся Лёня. — А ты не задумывался, что все даруется нам как урок? Кстати, я давно хотел спросить, — поинтересовался Серафим, — как это с тобой произошло? — Ты о чем? — Да о ноге твоей. Что ты делал в тот момент, когда… — Не твое дело! — резко оборвал его Леонид. — Тоже мне, следователь нашелся. — Конечно, не мое. Я бы хотел, чтобы ты сам себе ответил: почему Бог тебе такое дал? — Хватит в душу лезть, — возмутился Леонид. — Хватит! — Мне его мать рассказывала, — начала Катя. — Он в тот момент… — Прекрати! — закричал Леонид. — Оставьте меня! Все! — Прости! — поклонился больному Серафим. — Не обижайся на нас, — присоединился

Николай. — Поправляйся!

Серафим и Николай вышли.

Катя подошла к кровати.

— Не сердись и на меня. Я думала, что будет лучше, если зло не таить в себе. Ты же раньше совсем другим был.

Катя погладила его руку и выскользнула из комнаты.

“Да. Да. Да. Чудик прав, — четко осознал Лёня. — Я поднял руку на Бога, и Он дал мне урок. Разве не так?”

Во дворе опять завыла собака.

Мать, поохивая, мыла пол. Лёня знал, что у нее давно болят и руки, и ноги. Теперь он увидел, как ей трудно разгибать поясницу. Но кто пол помоет, как не она?

“А если бы я не был в гипсе, помыл бы?” — заглянул он в себя и заботливо произнес:

— Мать, а, мать, присядь, отдохни.

Она, вопросительно глядя, присела на край кровати.

— Я забыл, кто там, на стене, висит? — Это дед твой, мой отец. Это братья мои,

сестры, их мужья, дети. Теперь детки уже

большие. — Дай-ка поближе глянуть.

Мать сняла фотографии и принесла Лёне. Тот долго рассматривал каждое лицо.

— Видишь, у всех какие большие семьи. И все дружно живут. Еще для моего деда семья была дороже всего. За нее, да и за каждого из нас, он и голову сложил под Брестом. Уже после войны ему орден дали. Героем, значит, погиб. В честь него и тебя Леонидом назвали. Он тихий был, скромный. Его все село любило. Всем помогал, безотказный такой.

Ты на него похож и лицом, и фигурой. Только походка у тебя другая. В детстве, да и в юности, и характером на него походил, пока к Комарихе не стал наведываться. Тогда тебя словно подменили. Что дальше с тобой будет? Ох, Господи!..

— Хватит причитать. Вот поправлюсь, сам в избе пол мыть буду. — Да неужто? — Тебе же, я вижу, тяжко уж.

И вдруг, взяв гитару, он задумчиво запел:

Ты жива еще, моя старушка?

Жив и я. Привет тебе, привет!

Пусть струится над твоей избушкой

Тот вечерний, несказанный свет.

Мать замерла, слушая.

Пишут мне, что ты, тая тревогу,

Загрустила шибко обо мне,

Что ты часто ходишь на дорогу

В старомодном, ветхом шушуне.

Мать подошла к окошку и посмотрела вдаль.

Лёня подумал, что ее еще совсем молодой бросил муж, и никого у нее, кроме него, непутевого, не было. А что он дал ей? И тут сами собой зазвучали слова: Я по-прежнему такой же нежный И мечтаю только лишь о том, Чтоб скорее от тоски мятежной Возвратиться в низенький наш дом.

В возникшей паузе она призналась:

— Я и не знала, что ты так хорошо поешь. Лёня, будто глядя в некую даль, продолжил:

Я вернусь, когда раскинет ветви

По-весеннему наш белый сад.

Только ты меня уж на рассвете

Не буди, как восемь лет назад.

Не буди того, что отмечталось,

Не волнуй того, что не сбылось, —

Слишком раннюю утрату и усталость

Испытать мне в жизни привелось.

Мать подошла к кровати и по-новому загляделась на сына.

И молиться не учи меня. Не надо!

К старому возврата больше нет.

— Почему “не учи”, Лёня? Лучше пой: “И молиться научи меня. Мне надо!” У Сергея Есенина есть другие слова. Ты лучше их вспомни. — Да, есть другие, — согласился Лёня и, пробежав перебором по струнам, продолжил:

Чтоб за все грехи мои тяжкие,

За неверие в благодать,

Положили меня в русской рубашке

Под иконами умирать.

Глава 20

Путь к святости

Пришла пора Леньке учиться ходить на костылях, постепенно увеличивать прогулки. Вот и в этот вечер, выйдя за калитку, он решал, куда направиться.

“Вся молодежь наверняка в лагере. Что привлекало их туда? Просто тусовка или желание услышать отца Павла? Чем он притягивал их? Почему потеряли интерес ко мне? Да, если честно, меня самого тянет в лагерь, как зов какой-то”.

Но слышал Леонид и другой голос: “Не ходи! Зачем? Ты что, в ученики к попу захотел? У тебя свой, особый путь, путь для избранных…”

Так куда же ковылять?

Борясь с сомнениями, Лёня отправился к лагерю. Ему хотелось незаметно послушать, о чем там говорят. До него донеслись споры: может ли ведьма или колдун приворожить человека?

— Еще как! — выдал свое мнение Рыжий.

— У нас в деревне такое было, когда Комариха жила. — Ну, любить заставить — не знаю, — прозвучал чей-то голос, — а вот привязать, кого хочешь, привяжет. — Смотря кого, — уточнил отец Павел. — Любовь — божественное чувство. Разве может им управлять служитель зла? Но и “привязать” человека, у которого в душе Бог, сможет ли колдун, пусть даже самый сильный?

Тут отец Павел заметил стоящего Леонида и позвал его.

— А, Лёня, проходите, проходите, присаживайтесь.

Ребята дали место пришедшему. Тот, кивнув всем головой, присел. Ему тоже было интересно послушать. Отец Павел продолжил.

— Был один известный волхвователь Киприан. С самого детства его родители посвятили своего младенца Аполлону, одному из наиболее почитаемых языческих богов. А мы знаем, что языческие боги — это бесы. С семи лет малыш был отдан чародеям для обучения колдовству.

На горе Олимп, где обитали демоны, он постиг дьявольские хитрости: мог губить виноградники, насылать ураганы, язвы на людей и даже смерть. Семь великих жрецов обучали его многим наваждениям и обольщению, в том числе вызывать мертвых из могил и заставлять их говорить.

Князь тьмы полюбил его и дал ему целый полк бесов в услужение. Многие в гневе, вражде, зависти, похотливой страсти обращались к нему со своими злыми желаниями. И он помогал им бесовской силой. За свое колдовство Киприан уже заслуживал вечной погибели.

Все слушали с глубоким вниманием. Леонид боялся пропустить хоть слово. Заметив это, отец Павел сказал:

— Но Господь наш всем хочет спасения, даже таким погибающим, как Киприан, ибо Божие милосердие превышает любой грех.

В то время жила прекрасная девушка по имени Иустина, юная христианка. Она служила Господу, исполняя Его заповеди, усердно молясь, соблюдая посты и оберегая свое целомудрие.

Однажды ее увидел богатый юноша Аглаид, живущий в роскоши и погоне за наслаждениями. Он был поражен красотой Иустины. Диавол вложил в его сердце желание совратить юную девицу. Аглаид постоянно встречал ее по дороге в церковь, восхвалял красоту, льстил ей.

Видя тщетность своих усилий, Аглаид с товарищами как-то подстерег Иустину и потащил в свой дом. Она сильно кричала и била его по лицу. На шум прибежали соседи и освободили юную Иустину.

Сгорая от страсти, Аглаид обратился к великому волхву и чародею Киприану и за золото и серебро просил его помощи. Киприан пообещал:

— Скоро девица сама будет искать твоей любви.

Киприан призвал нечистого духа и поручил ему распалить чувственными желаниями сердце Иустины к юноше.

— Нетрудное это для меня дело, — похвастал бес. — Я много раз потрясал города, разрушал дома, производил кровопролития, сеял вражду между супругами, и многих, дававших обет девства, доводил до греха. Неужели я не сумею девизу сию склонить к Аглаиду?! Возьми это снадобье, — он подал наполненный чем-то сосуд, — и отдай юноше. Пусть он окропит им дом Иустины, и увидишь, что сказанное мною сбудется.

Когда это было сделано, блудный бес вошел в дом Иустины, чтобы стрелами плотской похоти воспалить сердце девушки.

Серафим наблюдал, с каким вниманием слушала Рая.

— А Иустина, — продолжал отец Павел, — по заведенному ею обычаю по вечерам подолгу возносила молитвы к Господу. В ту ночь, когда в ее дом проник бес, в третьем часу она ощутила в теле волнение, огонь плотских желаний. Перед ее мысленным взором возник юноша Аглаид, и в сердце закрались дурные желания. Она всегда противилась им. Иустина догадалась, что это внушения диавола, осенила себя крестным знамением и призвала Христа.

“Господи, Иисусе Христе, враги восстали на меня, приготовили сеть для моей души. Но я вспомнила в ночи имя Твое и возвеселилась. Я прибегаю к Тебе и надеюсь, что враг мой не восторжествует надо мною. Даруй мне победу”.

Пораженный ее молитвами, бес бежал.

Киприан несколько раз посылал других, более сильных злых духов, но Иустина постом и молитвой, осеняя себя крестом, побеждала их.

Киприан возненавидел диавола.

— Такова-то ваша сила, что и слабая дева побеждает вас! Ныне я узнал твою немощь, ибо если ты боишься даже тени креста и трепещешь имени Христова, то что ты будешь делать, когда Сам Христос придет на тебя! Отойди, отойди от меня, враг истины, ненавистник всякого добра.

Услышав сие, диавол бросился на Киприана, чтобы убить его. Киприан, едва живой, перекрестился и призвал имя Христово.

После долгих и яростных нападений диавол зарычал и удалился.

Киприан взял свои чародейские книги и пришел к христианскому епископу, умоляя совершить над ним святое крещение. Зная, что Киприан страшный волхвователь, епископ подумал, что тот пришел к нему с какой-нибудь хитростью и отказал ему, говоря:

— Много зла творишь ты между язычниками; оставь же христиан, чтобы тебе не погибнуть в скором времени.