Испуганные бабы засуетились, не зная, что делать. Анна схватила ведро и стала брызгать водой на лицо Устинье.

— Мужики, прошу выйти из избы! — обратился Герасим Крутков к односельчанам.

Люди потянулись к двери, а потом на улицу.

Дед Лычок, собрав вокруг себя стариков, рассуждал, помахивая перед своими «годками» искривленным указательным пальцем:

— Нет, нет, ребята, круто взял молодой царь. Гляди-ко, давно ли править начал, а япошку какого-то раздразнил. Ну, леший бы с ним, да мужику это кровь. Переведет народ, ей-богу!

— Царю-то тебя бы надо спросить, дед Григорий! — подшутил кто-то из молодых мужиков.

— А что ты думаешь, сробел бы? — загорелся дед Лычок. — Я, милый мой, на действительной каждый день с генералом виделся. К его конюшням был за главного приставлен, а квартира его тут же напротив находилась.

Разошлись в потемках. В избе остались родные Устиньи, некоторые жены солдат, сослуживцев Ермолая, и Анна.

Устинья очнулась и сидела за столом безмолвно, опустив голову. Анна кормила ребятишек, старалась заговорить с бабами, отвлечь их от тяжких дум, но бабы молчали, концами платков вытирая глаза.

Ермолая Пьянкова оплакивало все село. Это была первая весточка с фронта. Завтра могла прийти вторая, третья, четвертая — кто знает, сколько война унесет человеческих жизней!

Анна плакала вместе со всеми. Ей пока не угрожала опасность остаться вдовой, но бабье горе не было для нее чужим.

5

Демьян вернулся с богатой прибылью. В городе он накупил хомутов, шлей и на удивление всему селу вез новенькую поблескивавшую зеленым лаком сеялку.

Приехал вечером, а утром следующего дня пришел к Юткиным похвалиться своими покупками.

Анна, улучив подходящую минуту, шепнула Демьяну:

— Под кручей ждать буду!

И тут же, на виду у Демьяна, оделась и вышла.

День был будний, и никто не видел, как торопливо спустилась она под кручу и по зыбкому, не высохшему после вешнего половодья песку пробежала на остров, к высоким тополям. Тут она остановилась, поправила платок на голове.

Демьян не заставил себя долго ждать. Анна увидела его, когда он еще спускался с кручи. В широком картузе, в броднях, в длинном зипуне без опояски, широколицый и низкий, он показался ей безобразным. Невольно сравнивая его с Матвеем, она подумала:

«О господи, и такой урод мог быть моим мужем!»

— Ну, здравствуй, здравствуй, Евдокимовна! — сказал, подходя, Демьян гнусавым, дрожащим от волнения голосом.

Анна стояла, привалившись плечом к тополю.

Демьян обнял ее, и хотя он был в эту минуту невыносимо противен ей, она не оттолкнула его.

— У меня к тебе, Дема, дело есть, — заговорила Анна. — Я ведь еще позавчера приехала, да разве тебя дома застанешь. Все по хозяйству радеешь.

Демьян принял это как похвалу и заулыбался.

— Ты семян мне дашь, Дема? Мешка три-четыре. Из первого обмолота верну, — заторопилась Анна и смущенно опустила голову, скрывая краску, выступившую на лице.

В родительском доме она часто видела мужиков и баб, приходивших к ее отцу просить выручки. Она видела их в покорном поклоне, без шапок. Но никогда она не думала: легко ли им, этим просящим людям?

— Семян? — к чему-то переспросил Демьян. — Семян дам, семена еще есть. Триста пудовок роздал людям, а три куля для тебя уж как-нибудь найду. Ну, пойдем, пойдем скорее. — Он подхватил ее под руку и стал увлекать в глубь острова, в черемушник.

Анна шагнула за ним и остановилась. Вдруг поняла: «За семена купить хочет».

Жизнь стала какой-то мучительной, постылой. Почему-то вспомнилось вчерашнее: бабы, плач, слезы, безутешная боль. И оттого все происходящее теперь стало страшным и ненавистным. Захотелось оттолкнуть Демьяна, плюнуть в его гнусную рожу. Сдержалась с трудом.

— Ты куда меня тащишь? — спросила она его недружелюбно.

— Туда, — неопределенно мотнул головой Демьян.

— Постыдись, Дема! Ты совсем одурел!

Анна повернулась и хотела уйти, но он грубо схватил ее за руку и потянул за собой.

К ее счастью, совсем вблизи от них раздались голоса ребятишек. Демьян отпустил руку Анны.

— Черти их тут носят, — недовольно прогнусавил он.

— Когда же, Дема, дашь семена-то? Тороплюсь я, — проговорила Анна, вытирая уголком платка зардевшееся лицо.

— Завтра утром возьмешь. Работникам велю приготовить. А сегодня, как стемнеет, тут ждать тебя буду. Придешь?

«Завтра утром возьмешь», — Анну это резнуло как ножом.

С острова она возвращалась подавленная. В груди клокотала злоба на Демьяна и обида на жизнь, которая обернулась лихом.

Чувствуя, что ей не удержаться от слез, она не пошла в дом, а забралась на сеновал и там дала волю слезам.

На сеновале и нашла ее мать.

Анна не стала скрывать своего горя.

— Сеять, мама, нечем.

Эти слова объяснили все.

Марфа задумалась.

— Ты погоди, дочка, умирать-то раньше времени, — опускаясь на сено, проговорила Марфа. — После обеда отец с дедом на мельницу собираются. Пусть их леший унесет, тогда я насыплю тебе три куля ржи — и езжай скорей с богом. Да смотри молчи, а то греха не оберешься. Отец дюже на свата Захара сердит.

Анна относилась к матери сдержанно, с холодком и, бывало, частенько с нею ругалась, но тут она обняла ее и прошептала:

— Спасибо тебе, мама. Хоть ты меня жалеешь.

На следующий день Захар и Анна с Артемкой и Максимкой поехали в город: Захар — упросить Кузьмина подождать с долгом, Анна — повидаться с мужем.

Пробыла Анна в городе всего неделю, но вернулась домой радостная, бодрая и, не медля ни одного дня, принялась за полевые работы.

6

В самый разгар пахоты Демьян Штычков поехал на поля, чтобы проверить работу своих батраков и поденщиков.

В логу, неподалеку от его шалаша, лошадь всхрапнула и остановилась. Демьян ехал лежа. Он дернул вожжи, но лошадь стояла. Послышался шорох. Кто-то подходил к телеге. Демьян приподнялся, и капельки холодного пота выступили у него на лбу: сбоку дороги с осиновыми стяжками в руках стояли Парфен, Силантий и Савелий Бакулины, братья Ксюхи Бакулиной, батрачки Штычковых.

Рослые бородатые силачи Бакулины давно собирались посчитаться с Демьяном.

Весной Ксюха забеременела от хозяина. Когда она сказала Демьяну об этом, он повалил ее на пол и стал коленом давить живот. Ксюха вырвалась, убежала и с тех пор в доме у Штычковых не появлялась.

Бакулины отправили Ксюху в другую деревню, к старшей сестре, и она жила там, прячась от позора.

Демьян первые дни тревожился, а потом решил, что все обошлось.

И вдруг — вот тебе на, бакулинские бородачи! «Ускакать бы», — подумал Демьян, но было поздно. Братья Бакулины стояли у телеги, не спуская с плеч осиновых стяжков. Старший, Парфен, поздоровался с Демьяном, приподняв картуз.

— Не в хорошем месте встретились, Демьян Минеич, — сказал он, — не прогневайся, сам виноват. Опозорил ты нас перед всем миром.

Демьян, боязливо посматривая на братьев, пожал плечами.

— Сама, слышь, Парфен, на шею вешалась, — проговорил он робко.

— Сама? Это как же? — закричал Силантий.

Старший успокоил его:

— Погоди, Силантий, не горячись. Мы ведь все, Демьян Минеич, знаем. Одним словом, нас не обманешь.

Демьян попробовал отговориться:

— Ей-богу, Парфен, сама лезла… Я отбивался, а она лезла…

Парфен усмехнулся.

— Ты что, Демьян Минеич, думаешь, мы трехлетние?

— Да что тут разговаривать! Бей его!

К телеге с поднятым стяжком подбежал младший брат, Савелий, стоявший у куста за дорогой. Демьян закричал, подымая руки, защищаясь ими от стяжков:

— Погоди, мужики!

Савелий придержал стяжок, Парфен и Силантий отступили немного в сторону.

— Вы тут бить меня собираетесь, а за что? — скороговоркой загнусавил Демьян. — Верно, от меня Ксюха забрюхатила, ну так я рази отказываюсь? Я ее даже венчаться звал. Не пошла. Сама не захотела.

— Венчаться? — переспросили братья.

Демьян нерешительно кивнул головой.

— Не обманываешь? — спросил Парфен.

Демьян опять кивнул головой.

— Чистая правда.

Братья переглянулись.

— Коли так, — сказал Парфен, — заворачивай, Демьян Минеич, поедем в село на запой.

Демьян покорился, кряхтя и морщась, как от боли, полез на телегу.

Со свадьбой пришлось торопиться. Венчались в будний день: не хотелось с этаким позором лезть в церковь в праздник, на народ. Но любопытных набилось в церковь невпроворот. Некоторые, прослышав о свадьбе, приехали с полей.

Во время венчания в церкви стоял шум. По углам шептались, посмеивались:

— А что, добро! Знай гуляй себе на здоровье! Сегодня свадьба, завтра крестины!

От стыда Ксюха стояла под венцом белее стены. Жених тяжело вздыхал, по лицу его текли струйки пота.

Недели через три после возвращения из города Анне захотелось соленого, а немного времени спустя ее стало тошнить. Поделившись со свекровью своими предположениями, она поехала в Волчьи Норы, собираясь послать оттуда письмо Матвею.

Дом Юткиных напоминал лазарет. На ящике, охая, лежал дед Платон. На кровати, уткнувшись в подушку, стонал Евдоким, возле него на табурете стояла большая деревянная чашка с кислой капустой. Марфа мочила в холодной воде холщовые полотенца. В доме стоял крутой запах винного перегара.

Анна не удивилась: эта картина была знакома ей с детства.

— Где они так нализались? — спросила она у матери.

— На свадьбе.

— На какой свадьбе?

— Ох, господи, да неужели не знаешь? Демка Штычков женился.

— На ком?

— На Ксюхе Бакулиной.

— Он что, сдурел? Страда на дворе. Ай потерпеть нельзя?

— Да он обгулял ее, где ж тут терпеть?

Марфа рассказала дочери все, что знала от баб. Анна слушала, и краска стыда все больше заливала ее лицо. Она ничего не чувствовала больше к Демьяну, ничего, кроме омерзения.

Вечером Анна сходила к дьячку. Под ее диктовку он исписал мелким, бисерным почерком два листочка бумаги.

Анна коротко сообщала мужу о своей беременности, подробно рассказывала о том, как справилась с пахотой и севом, и в самом конце письма, зная, как это важно для Матвея, упомянула о женитьбе Демьяна Штычкова.