«Нет, это не по мертвому причитают», — поняла Анна и, охваченная тревогой, поспешно задергала вожжами.

Выехав из проулка на широкую улицу, она увидела толпу народа, сгрудившуюся у подвод.

— Это почему бабы ревут? — спросила Анна у проходящих парнишек.

— Японца бить мужиков отправляют, — объяснил на ходу один шустрый мальчуган и, видимо удивленный тем, что Анна до сих пор не знает такой новости, сказал товарищу: — Ну и дура — будто с того света!..

Анна подъехала к толпе и остановила лошадь. Из двора Никиты Пьянкова в обнимку вышли его сын Ермолай и Мартын Горбачев — старые сослуживцы Матвея. Поддерживаемые с обеих сторон женами, они пьяно орали.

Эх, да зачем нас забрили в солдаты Да гонят на Дальний Восток? А ну, да причем же мы тут виноваты, Коли вышли на лишний вершок?..

В другом конце кто-то затянул одиноко:

Прощай, родимая сторонка, Прощай навеки, навсегда…

— Настя! — кричал какой-то мужик в другом месте. — Лошака береги! Жеребец будет — картина! — И безнадежно добавил: — Эх, все сгинет!

Скоро к толпе подошли поп, дьякон и Евдоким Юткин, исполнявший обязанности церковного старосты.

Начался молебен. Надрывая глотку, дьякон провозглашал «здравие государю-императору Николаю Александровичу» и «победу христолюбивому воинству». Но трудно было перекричать толпу. Молебен никто не слушал.

Через несколько минут, закончив службу, поп тыкал заиндевевший от мороза крест в губы плачущим, обезумевшим от горя солдаткам.

— Кончай прощание, мужики! — крикнул староста Герасим Крутков, который должен был сопровождать мобилизованных в город.

Снова начались причитания. Немало Анна прожила на белом свете, а подобного ни разу не слышала.

Особенно дико, надсадно голосила жена Мартына Горбачева, Пелагея, обычно веселая, бойкая бабенка:

— Мартынушко мой, да соколик ты мой ненаглядный, да на кого ж ты нас спокидаешь? Да чует мое сердце, да чует мое ретивое: вековать мне век одинешенькой, да только с малыми ребятками!

Она опустила голову на плечо Мартыну, а он, будто не замечая ее, обнимал гармониста и громко выкрикивал:

— Поехали! Поехали, Митрофан! На тот свет поехали!

Отдельным кружком, в стороне от толпы, с батожками в руках стояли старики. Были тут известный зубоскал Петруха Минаков, по прозванию Царь Давид; дед Лыков, по-уличному просто Лычок; Кондрат Гуменнов, прозванный за высокий рост Полтора Кондрата; старый поселенец, начетчик Святого писания Григорий Сапун. Они смотрели на толпу, переговаривались, вспоминали былое. К ним подошел Евдоким Юткин, в волчьей дохе нараспашку и белых, украшенных красной росписью валенках.

— Ну, что, старики, загоревали? — спросил он. — Война будет короткой. Отец Аполлинарий говорит, что не пройдет и двух недель, как враг будет посрамлен.

— Тебе, Алдоха, чего горевать! — заговорил Кондрат Гуменнов. — Откупил сынов, оба у тебя дома. А погляди на других — кто работать-то станет? Весной, слышь, пахнет, а земелька — она работу любит.

— К весне вернутся, — сказал Евдоким.

— Да ты что, Алдоха, сорочьи яйца ел? «Вернутся», «вернутся»! Мы побольше твоего прожили, — загорячился дед Лычок. — Ее только начни, войну-то, она тебя, как трясина, до ушей затянет.

— Еще, Евдоким Платоныч, в Писанин сказано… — вступился в разговор Григорий Сапун, но закончить свою мысль ему не удалось.

Толпа с воем, плачем и стоном двинулась вперед, людская волна подхватила стариков и понесла по улице.

Анна поехала вслед за толпой. В те короткие минуты, которые провела она среди провожающих, в душе ее произошли перемены. Давно ли думала она о Матвее со злобой, давно ли считала его причиной и виновником неудачно сложившейся жизни? Теперь все переменилось. Появись здесь в этот памятный час Матвей — она бросилась бы ему в ноги. Только теперь, увидев собственными глазами чужое, никакими силами неотвратимое горе, она поняла, как разумно поступил Матвей.

«Нет, я супротивная, неблагодарная, негодная я», — думала Анна, возвращаясь к себе на пасеку.

Чувство горячей любви к Матвею, которое она столько времени сдерживала, захватило ее, и она поняла, что нет ничего у нее в жизни дороже его.

С этого дня она стала готовиться к поездке в город.

3

Накануне отъезда в город Анна поехала на ток за соломой. Хотелось ей все дела сделать по двору, чтобы Агафье осталось меньше хлопот. Сбрасывая вилами с копны пласты снега, она и не заметила, как подкатил на санях Демьян.

— Бог в помощь! — крикнул тот издали.

— Господи! Откуда ты? — оторвалась Анна от работы.

— Не вы к нам — так мы к вам, — улыбнулся Демьян, соскакивая с саней.

Он привязал лошадь к березке и подошел к Анне.

— Я в городе был. Твоего мужика видел.

— Брешешь?

— Провалиться на этом месте!

— Ну, как он? — Карие глаза Анны заблестели от волнения.

«Сон-то мой в руку», — подумала она.

Прошлой ночью ей снился сон: идет она будто по полям, кругом цветы, зелень, рожь колосится, медом пахнет. Вдруг слышит, собака лает. Остановилась она, ждет. Знает, что не может собака одна быть. Кто-то, значит, навстречу ей идет. Проходит минута, другая — нет никого. И собака затихла. Идет она дальше. Вдруг из-за куста на нее собака — прыг. Большая, пестрая, с телка ростом. Анна испугалась, присела, а собака обнюхала ее и давай лизать руки. Хвостом виляет, визжит, ласкается. Утром Анна рассказала об этом Агафье. Свекровь славилась умением разгадывать сны.

— Это, милая моя, к вестям, — сказала она, выслушав Анну. — Вот посмотри: либо письмо от Матвея получишь, либо сам прискачет.

Демьян заметил, какой интерес проявляет Анна к вестям, которые он привез, и нарочно не спешил рассказывать. Топтался на одном месте, посмеивался.

— Ну, как он живет там? — торопила его Анна.

— Живет неплохо. Не прячется, как ты, от людей.

— На то он и город. Там никуда от людей не спрячешься, — спокойно проговорила Анна, не понимая намеков Демьяна. — Ну, а ты, Дема, с ним разговаривал?

— Где там! Он делами был занят, — с усмешкой ответил Демьян.

— Что он, арестантов гнал?

— Во-во! Угадала! Только не арестантов, а одну арестанточку. Ничего себе бабочка!

Демьян захохотал, ноздри его измятого носа дрожали.

Анна, недоумевая, пожала плечами.

— Ну, и брехун ты, а я и в самом деле поверила.

Демьян стал серьезен.

— Не веришь? Тогда слушай, все до капельки обскажу! — И он, не дожидаясь ее ответа, принялся рассказывать: — Еду я по городу, вижу — Матюха идет. Придержал я коня и еду с ним почти рядом. Идет он с какой-то молодкой и до того с ней любезничает, просто удержу нет. А она привалилась к нему и все в лицо ему заглядывает. Вот лопни глаза мои, если хоть каплю соврал!

— Побожись!

— Истинный Христос! — Демьян перекрестился.

Помутился белый свет в глазах Анны. Плотно сжала она губы, а руки бессильно повисли, как неживые.

Демьян понял, что своим рассказом он сразил Анну, и принялся с горячностью убеждать ее:

— Эх, Нюра, не я ли тебе говорил, что Матюха давным-давно и думать о тебе перестал? Брось ты его! Не жди. Затянула его навек городская жизнь. Я отца Аполлинария задарю, он похлопочет перед архиереем да повенчает нас. Заживем с тобой — ох, как! Буду на руках носить. У меня ведь всего полно. Семь кладей с третьего года, мельница, маслобойка. Да что говорить, сама знаешь. Хозяйкой была бы! А у Строговых, вот видишь, гнешь спину, а не уродись хлеб — и живи с пустым брюхом. Может, тебе ребятишки сумленье наводят? Не беда! В большом хозяйстве и им дело найдется.

Анна отступила от него на полшага и, глядя куда-то в сторону, сказала отчетливо и резко:

— Уйди, Дема. Уйди, Христа ради! Лихо мне. Уходи!

Демьян отошел к широкому пню, сел, не спуская глаз с Анны. Она повернулась к нему спиной, сразу как-то сжавшись. Широкие, ладные плечи ее перекосились, крепкая спина потеряла стройность.

Большими глазами с синеватым отливом на Демьяна и Анну смотрел рыжий жеребчик.

— Ну, прощай, Дема, мне домой пора. Обрадовал ты меня, — вдруг повернувшись к Демьяну, сказала Анна и, бросившись в сани, хлестнула вожжами коня.

Жеребчик от неожиданного удара взбрыкнул ногами, обдавая Демьяна снежной пылью, и рванулся вперед. Когда Демьян протер глаза, сани уже неслись по дороге к пасеке.

4

К весне война не кончилась. Евдоким Юткин, кричавший о скорой победе, умолк.

Приближалась пахотная пора. Весна стояла теплая, солнечная. Казалось, природа хотела сторицей вознаградить людей за все беды, причиненные им в прошлогоднее ненастное лето. Но награда запоздала: большинству волченорских крестьян пахать было не на чем, а сеять нечего. Зато Юткины, Штычковы, Крутковы за гроши, за подачки хлебом в голодную зиму забрали у солдаток, да и у многих других крестьян, кто победнее, почти всю землю и готовились на весну и лето подрядить на поденщину половину села. У этих недостатка в семенах не было. На полях у них стояли необмолоченные клади, сложенные еще в страду позапрошлого года.

Анна долго не могла прийти в себя после того потрясения, какое она испытала при известии, принесенном Демьяном из города. Свое горе, однако, старалась скрывать от домашних, а к весне и совсем успокоилась. Кто его знает: мог и обознаться Демьян, мог и солгать, — от него станет. Да и что за беда, если Матвей прошелся по улице с какой-то знакомой женщиной под ручку, — в городе, почитай, все молодые люди так ходят. Одно ей было совершенно ясно: что бы ни случилось в будущем — надо крепче держаться за землю, не щадя сил и здоровья хлопотать вокруг своего хозяйства.

Понимала Анна, что война к добру не приведет. У народа поубавится и посева и скота. Весь крестьянский достаток приуменьшится не в один раз. Много ли бабы да старики нахозяйствуют? И чем больше Анна думала об этом, тем сильнее хотелось ей выйти победительницей из этой беды. Разве не хватит у нее сил справиться с пахотой, севом, уборкой? Она могла бы удивить народ своим рвением и хваткой, а главное — показать Матвею, чего она стоит в хозяйстве. Скот ей удалось сохранить. Вот только бы семян достать!

Решение напрашивалось само собою: выпросить семян не у отца (свекор строго-настрого пригрозил, чтоб и не думала об этом), а у Демьяна Штычкова. Анна была почти уверена, что Штычков не откажет.

В первое же воскресенье, думая застать Демьяна дома, Анна выехала в Волчьи Норы, прихватив с собою четыре мешка.

Демьяна дома не оказалось, — за несколько дней до этого он на трех телегах повез продавать в город хлеб.

«Вот у хороших-то хозяев как, — с завистью подумала Анна, когда услышала об этом. — Их никакой войной не вышибешь из колеи».

Ей не хотелось возвращаться на пасеку с пустыми мешками, и она решила дождаться Демьяна в Волчьих Норах.

В сумерках сидела она с женами братьев, судачила о своих бабьих делах. Вдруг вбежал Дениска.

— Ермолая Пьянкова убили! — крикнул он с порога.

Анна вздрогнула. Сразу вспомнились проводы: Ермолай Пьянков идет в обнимку с Мартыном Горбачевым, их поддерживают жены — Устинья и Пелагея. Бабы плачут, припадают к мужьям на плечи, а мужья орут:

А ну, да при чем же мы здесь виноваты, Коли вышли на лишний вершок?..

— Ты откуда знаешь? — спросила Анна брата.

— Из волости пакет привезли. Народ к Пьянковым со всего села бежит.

Анна что-то еще хотела спросить у Дениски, но тому не терпелось, он бросился к двери — и на улицу.

— Пошли, бабы, сами узнаем! — заторопилась Анна.

В избенке Пьянковых было полно народу. Мать Ермолая сидела на кровати и тихо плакала. Устинья стояла у окна, закрыв лицо фартуком. С полатей непонимающими глазами смотрели два мальчика-погодка. Сердцем они чувствовали, что с их тятькой стряслась большая беда.

За столом, под божницей, сидел сельский староста Герасим Крутков. В руках он держал бумажку, а на столе лежал бережно разорванный пакет.

— Да ты погоди, Устинья, голосить-то, я еще не дочитал, — говорил староста рыдающей жене Ермолая.

Устинья подавила рыдания и приподняла голову.

— Эй, бабы, тихо! Буду читать дальше! — прикрикнул староста на баб, собиравшихся заголосить.

— Читай сначала, — попросил кто-то из вновь вошедших в избу.

И Герасим торжественно начал:

— «Настоящим сообщаю, что рядовой Ермолай Никитович Пьянков убит в бою с японцами. Ермолай Пьянков пал смертью храбрых за царя и отечество и похоронен вместе с другими сынами великого русского отечества, погибшими в первом бою, с воинскими почестями. Согласно приказу его высокоблагородия полковника Успенского, при сем прилагаю один рубль шестьдесят копеек содержания рядового Пьянкова за последний месяц для вручения семье покойного.

Командир батальона подполковник Иванцев.

Действующая армия. Маньчжурия».

Едва Герасим кончил читать, как изба наполнилась рыданиями, Бабы и ребятишки заголосили, закричали. Мужики насупились, опустили головы, пряча глаза.

Когда причитания несколько стихли, Герасим Крутков выложил на стол деньги, присланные из полка.

— Ну, хватит, Устинья, что ж попусту плакать! Ермолая теперь все равно не вернешь, — уговаривал вдову староста, — пересчитай-ка вот деньги-то.

Устинья взяла у него серебряные монеты, посмотрела на них с болью, исказившей лицо, и вдруг бросила деньги в лицо старосте.

— Дешево купили! Отдайте Ермоху! Отца ребятенкам отдайте! — Она упала на пол, задыхаясь от рыданий.