Война торговцев космосом

— Теперь, в некотором роде, можно считать, что вас «зацепили». Я же предупреждал вас, — сказал он, как бы сокрушаясь, и тут же предложил — Я провожу вас.

Бедняга. Пока мы брели в поисках адреса моей новой квартиры, из сострадания к нему я вскрыл вторую упаковку. Первую мы с ним уже распили пополам. Когда мы с ним прощались, старик благодарил меня чуть ли не со слезами на глазах. Из второй упаковки я дал ему лишь одну банку.

Агентство проявило немалую заботу, подыскав мне квартиру. Спровадив Эрни, я поспешил в свое новое жилище. Оно находилось в совсем еще новом танкере, доставленном к причалам Нью-Йорка откуда-то из Персидского залива.

Квартира около ста метров жилой площади с отдельной кухней вполне соответствовала, по представлению моего Агентства, положению, которое я теперь должен занимать.

Конечно, она была дороговата, и на оплату первого взноса ушли почти все наличные деньги из скопленных на Венере. Пришлось дать обязательство выплачивать остальные в рассрочку на три года. Но я не сокрушался. Я хорошо послужил родному Агентству на Венере и, без сомнения, заслужил повышение, а, значит, и соответствующее жалование и отдельный закуток в конторе. Жизнь представлялась в самых радужных красках, хотя эта история с миллионами Митци продолжала тревожить меня. Она, словно заноза, засела в мозгу. Почему Митци утаила это от меня?

Я с наслаждением отпил из банки глоток Моки-Кока и еще раз окинул взглядом свое жилище. Пора устраиваться, сколько дел впереди. Пока найдется мой багаж, если она найдется, не лишне было бы купить кое-что из одежды, еду и прочие необходимые для начала мелочи.

На это я потратил весь остаток дня и лишь к вечеру наконец обустроился. Над нишей, куда убиралась складная кровать, я повесил пейзаж с Мемориалом Джорджа Вашингтона, над письменным столом — портрет Фаулера Шокена, основателя нашего Агентства. Одежду я убрал в стенной шкаф, туалетные принадлежности — в свой шкапчик в общей умывальной. День клонился к вечеру и я порядком устал. Кроме того от включенных на всю мощность калориферов в квартире было невыносимо жарко. Однако мне не удалось найти вентиль, чтобы уменьшить подачу тепла. Наконец я уселся в кресло с банкой Моки-Кока в руках, наслаждаясь простором и тишиной.

По внутренней видеосети шла лишь одна программа, но я с удовольствием посмотрел ее. Как мне удалось узнать из нее, к услугам жильцов был плавательный бассейн, вмещающий одновременно шесть персон, и прокат автомобилей. Я взял это на заметку на будущее. А оно мне виделось только радужным. Набрав номер телефона бассейна, я получил исчерпывающую справку. Чистая, прозрачная вода, доходящая тебе до самых подмышек! В моем воображении уже вставали соблазнительные картины: я и Митци в бассейне, я и Митци в большой удобной кровати, я и Митци… Но даже если Митци согласится быть рядом весь остаток жизни, то со своими миллионами она едва ли захочет начать эту жизнь в бывшем танкере…

Хватит витать в облаках. Хватит думать о Митци. И без нее будущее выглядит не так уж плохо. Даже изрядно поистратившись на квартиру, я все еще был вполне платежеспособным. Может, мне стоит купить автомобиль? Почему бы нет? Но какой? Возможно, системы «самокат», который, позволяет, удобно поставив колено одной ноги на сиденье, другой отталкиваться, или что-нибудь из новых моделей?

В комнате становилось трудно дышать. Я снова обследовал ее всю, в поисках злосчастного вентиля, но безрезультатно.

Тут я поймал себя на том, что поглощаю Моки-Кок банку за банкой и, кажется, уже вполне готов завалиться спать. Э-э, подумал я, так дело не пойдет. Устал ты или не устал, негоже так бездарно отмечать свое возвращение домой. Его следует по-настоящему отпраздновать. Но с кем? С Митци? Когда я позвонил в Агентство, мне сказали, что она уже ушла, а ее новый телефон никому не известен. Я перебрал в памяти всех своих бывших подружек, но одни меня уже не интересовали, а другие давно покинули Нью-Йорк. К тому же, я уже забыл, где можно хорошо поесть и повеселиться.

Но это оказалось самым простым. Через универсальную систему службы я без труда нашел нужный мне справочный канал и получил исчерпывающую информацию. Я выбрал ресторанчик в двух кварталах от меня и заказал столик на одного.

Поскольку я сделал заказ заранее по телефону, мне пришлось ждать совсем недолго, не более получаса, которые я провел в баре, попивая джин и Моки-Кок, болтая с такими же посетителями, как и я, ждущими, когда освободятся заказанные ими столики.

Обед был отличным; вкусные соевые биточки, пюре из регенерированных овощей, кофе с коньяком и два официанта, танцующие вокруг меня.

Удивила, правда, потом, казалось бы, сущая ерунда, мелочь: когда я получил чек, я не поверил своим глазам и вынужден был подозвать официанта.

— Что это? — спросил я, указывая на чек. А выглядел он так:

«Моки-Кок—2 доллара 75 центов

Моки-Кок—2 доллара 75 центов

Моки-Кок—2 доллара 75 центов

Моки-Кок—2 доллара 75 центов»

— Чек за Моки-Кок, сэр, — ответил официант. — Освежающий, бодрящий, вкусный, ароматный, один из лучших…

— Я знаю этот напиток, — резко перебил его я, — но я не помню, чтобы я его заказывал.

— Простите, сэр, — возразил официант, — вы его заказывали. Ваш заказ записан на пленку. Если хотите, можете прослушать запись вашего голоса, когда вы делали заказ.

— Не надо, — сказал я. — Можете не подавать его, я не буду пить. Я ухожу.

— Но, сэр! — Негодованию официанта не было предела. — Вы уже выпили его!

Девять утра. Солнечно и по-раннему пустынно на улицах. Я расплатился с водителем педикеба, вынул из ноздрей фильтрующие пробки, и бодрым шагом вошел в огромный вестибюль Агентства «Таунтон, Гэтчуайлер и Шокен».

С возрастом мы становимся циниками, но после стольких лет отсутствия, вступив под своды родного Агентства, я растрогался до слез. Представьте себе, что вы вернулись на два тысячелетия назад, в далекие времена правления римского императора Августа, и входите в сенат, где вершатся судьбы всего человечества. Вот таким мне представилось в этот момент наше Агентство. Согласен, оно не единственное рекламное агентство на Земле, и все же равного ему нет. Оно олицетворяет то, что именуется Властью. Его грандиозное здание как бы воплотило в себе главную идею, которой оно служит, — совершенствование человечества путем повышения его потребительских способностей. Под этой крышей трудились восемнадцать тысяч творцов рекламы, ее совершенных продавцов и пропагандистов, специалистов по средствам массовой информации и манипуляции общественным мнением, создающих нечто даже из пустого воздуха, умудряющиеся отпечатать рекламную пропаганду даже на сетчатке человеческого глаза, создатели новых товаров, продовольствия, напитков, игрушек, привычек и пороков. Это — редакторы, художники, музыканты, актеры, директора, продавцы и покупатели Космоса и Времени. Их список бесконечен, а над ними, там, на сороковом этаже, — ареопаг, где заседают богочеловеки, гении, задумывающие здесь и осуществляющие свои грандиозные планы. Разумеется, я шучу, говоря о цивилизующей миссии тех, кто посвятил свою жизнь рекламе. Но, если говорить обо мне, в этой шутке есть изрядная доля правды. Еще со школьных лет я был привержен этой идее, о чем так хорошо свидетельствовали не только мои успехи в учебе и многочисленные похвальные грамоты, но и мое раннее осознание того, что реклама будет целью всей моей жизни.

Итак, я снова в сердце современной цивилизации.

Но что-то здесь изменилось. Я всегда помнил этот вестибюль огромным, с высоким, уходящим в небо куполом. Купол, правда, по-прежнему высок, но чувство огромности вестибюля как-то исчезло. Переполненный движущимися во все стороны людьми, он вдруг показался мне меньше трамвайной станции «Русские Горы» на Венере. Неужели мое пребывание на Венере как-то отразилось на моем восприятии земной действительности? Да и народ мне показалось, одет беднее, чем прежде, а вооруженная детектором вахтерша встретила меня недружелюбно и с подозрением.

Однако никаких осложнений не последовало. Я просто сунул кисть правой руки в контрольное устройство и автомат безошибочно определил, что я — это я.

— О! — неискренне воскликнула вахтерша, увидев вспыхнувший зеленый глазок, дающий мне «добро»: —Это вы, мистер Тарб. С приездом вас, — добавила, изобразив приветливость. Судя по ее возрасту, она была еще в школе, когда я в последний раз закрыл за собою эту дверь. В находчивости ей не откажешь, подумал я.

Шутливо дав ей легонького шлепка, как провинившейся девчонке, я уверенным шагом направился к лифтам.

Выйдя на сорок пятом этаже, я нос к носу столкнулся с Митци Ку.

За эти сутки воспоминания о злополучном судебном процессе, который утаила от меня Митци, несколько утратили для меня свою остроту, кроме того Митци по-прежнему была хороша. Не так, хороша, как раньше, до несчастного случая, но все же. После того, как была снята повязка, под глазами и в углах рта у нее все еще сохранились лоскутки пластыря, чуть более темные, чем ее кожа, которые маскировали не зарубцевавшиеся еще швы.

Здороваясь, она как-то неуверенно улыбнулась мне.

— Митци, — промолвил я и вдруг неожиданно выпалил — Может и мне подать в суд на трамвайное депо? — Очевидно, я ошибался, когда думал, что начинаю забывать свои обиды. Мне так и не довелось узнать, что бы ответила мне Митци, потому что в эту минуту рядом с ней оказался откуда-то взявшейся Вэл Дембойс.

— Поздно, Тарб, — ответил он, вместо Митци. Меня обидели не столько его слова, а нескрываемое злорадство, и презрение, с которыми они были сказаны, да еще гнусная ухмылка на круглом лице. — Срок давности истек. Я уже сказал тебе «поезд ушел». Идем, Митци, Старик нас ждет, опаздывать нельзя.

Итак, утро начиналось с неприятных сюрпризов. Ведь я тоже шел к Старику.

Митци, которую Дембойс уже подхватил под руку, на ходу обернулась и быстро спросила, не скрывая беспокойства.

— С тобой все в порядке, Тенни?

— Абсолютно, — ответил я и подумал: если не считать больно задетого самолюбия. — Правда, здесь жарковато, пить хочется, — добавил я. — Ты не знаешь, есть на этом этаже автоматы Моки-Кока?

Дембойс с негодованием посмотрел на меня.

— Глупые шуточки, Тарб. Впрочем, в твоем вкусе.

Я смотрел им вслед. Дембойс буквально тащил за собой Митци, пока они наконец не исчезли в кабинете высокого начальства.

Мне ничего не осталось, как сделать вид, что я никуда не тороплюсь и с удовольствием посижу в приемной минутки две-три.

Минутки превратились в час.

Но до этого никому и дела на было. Секретарша № 3 занималась своими бумажками и лишь изредка поглядывала в мою сторону и одаривала дежурной улыбкой, за которую ей платили. Те, кому доводится ждать всего час в приемной главы Агентства, могут считать себя счастливцами, ибо мало кто вообще удостаивается такой чести. Старик Гэтчуайлер практически недоступен.

Это человек — легенда. Нищий мальчишка, простой обыватель и рядовой потребитель, он достиг таких головокружительных высот в своей карьере, что рассказы о том, как это произошло, до сих пор не сходят с уст в многочисленных адвокатских конторах и офисах деловых людей. Когда два гиганта рекламной индустрии буквально изничтожили себя в затяжной и скандальной войне, в итоге которой Б. Дж. Таунтон был обвинен в нарушении контракта, а Фаулер Шокен и наше Агентство оказались на грани банкротства, откуда-то из неизвестности вдруг возник Горацио Гэтчуайлер. Он на глазах у всех превратил обломки и рутины в процветающее рекламное Агентство «Таунтон, Гэтчуайлер и Шокен». Отныне в сфере рекламы, продажи и обслуживания равного ему просто нет. Наши клиенты неизменно преуспевали, плодотворно используя идеи Агентства. Перед Горацио Гэтчуайлером, как перед волшебником, открывались все новые и новые перспективы. Он был всемогущ и вездесущ, его имя, как имя Господа Бога, никто не повторял всуе. За его спиной его звали просто Стариком, а, обращаясь к нему, неизменно произносили короткое и уважительное слово «сэр».

Сидя в крохотной приемной секретаря № 3, я делал вид, что с интересом смотрю на экранчик, вмонтированный в крышку журнального столика, где по видео транслировался ежечасно повторяемый фильм «Век рекламы». Однако ничего нового для себя я в нем не обнаружил. В сущности, я думал, мне оказана честь сидеть здесь. И все же было досадно, что предпочтение в очередности оказано не мне, а Митци и Дембойсу.

Наконец секретарь № 3 передала меня секретарю № 2, которая отвела меня к секретарю № 1, а та наконец провела в кабинет шефа.

Он сделал вид, что рад моему появлению, однако даже не привстал со стула.

— Проходи, Фарб, — дружелюбно крикнул он с места. — Рад видеть тебя. С возвращением, мальчик.

За это время я порядком забыл, каким шикарным был этот кабинет. Целых два окна! Разумеется, зашторенных, на тот случай, если кому-либо взбредет в голову с помощью ультразвука подслушивать, о чем здесь говорят.

— Тарб, сэр. — Я вежливо напомнил ему свое имя.

— Конечно, конечно! Вернулся, значит, с Венеры. Неплохо поработал, не так ли? — воскликнул он, с хитрецой поглядывая на меня. — Или не все так уж ладно было, а? Тут в твоем досье кое-что дописано. Явно не по твоей подсказке, а?

— Я могу объяснить, сэр, все что касается прощальной вечеринки…

— Не сомневаюсь, что можешь. Но это не портит твоей биографии. Молодые люди, вроде тебя, добровольно едущие на Венеру, чтобы работать там, заслуживают снисхождения. Никто не ждет от вас железной выдержки в определенных обстоятельствах. Иногда можно и расслабиться, учитывая стресс, который вы постоянно испытываете там, а? — Он с мечтательным видом откинулся на спинку кресла.

— Не знаю, известно ли тебе, Фарб, что я тоже был на Венере, — сказал он, глядя на потолок. — Это было давно. Но задержался я там недолго. Я выиграл там в лотерею, понимаешь?

Я вздрогнул от неожиданности.

— Лотерею, сэр? Я не знал, что венеряне способны устроить у себя лотерею. Это совсем не в их духе!

— О, они тут же прикрыли эту затею, — довольно хохотнул он. — Сразу же после того, как главный приз достался землянину. То есть мне. Я был объявлен персоной нон грата. Пришлось сразу же сматываться на Землю.

Он еще какое-то время с явным удовольствием смаковал подробности, но вдруг посерьезнел и сказал.

— Однако, пока я там был, я не терял время даром. Использовал каждый шанс, чтобы набраться опыта и знаний, и стать настоящим профессионалом.

И по тому как он посмотрел на меня, я понял, что он ждет от меня ответа. Я был готов.

— Я тоже, сэр, — живо воскликнул я. — Не упустил ни единого случая использовать каждую минуту своего времени. Кстати, сэр, видели ли вы их зеленные лавки, это убожество…

— Угу, видел, видел. Сотни их, мой мальчик, — добродушно загудел Старик.

— Тогда вы знаете, как некомпетентно ведется там торговля. Чего хотя бы стоит их реклама. Например: «Эти помидоры хороши, если вы съедите их сегодня. Завтра они уже несъедобны». Или «Готовые смеси стоят вдвое дороже, чем их отдельные ингредиенты. Покупайте ингредиенты и готовьте смеси сами». И все в таком роде. Разве это реклама?

Старик громко расхохотался и даже, кажется до слез, ибо вытер глаза платком.

— Ничуть не изменились, черт побери! Что ты на это скажешь, а?

— Да, ничуть не изменились, сэр. Бывало пройдусь по их лавкам, да магазинам, а, вернувшись в посольство, тут же сажусь за стол и создаю рекламу, как бы для них. Вы знаете это чувство, сэр. Вот, например: «Сочные, вкусные, сладкие, как сахар…» и так далее. Или: «Экономьте, экономьте, экономьте ваше время. Только наши готовые смеси и концентраты помогут вам в этом. Покупайте их и вам позавидует лучший шеф-повар мира!» Кроме этого, я регулярно раз в неделю делал полуторачасовые обзорные сообщения о коммерческих новинках на Земле. Мы устраивали конкурсы на лучшее эссе о коммерческой деятельности…

Старик смотрел на меня, казалось, с умилением.

— Знаешь, Тарб, ты напоминаешь мне того парня, каким я был в твоем возрасте — произнес он, почти растрогавшись. — Правда, не во всем, — добавил он. — А теперь давай-ка садись поудобней и мы потолкуем, чем ты займешься теперь, когда вернулся. Что будешь пить?

— Моки-Кок, если позволите, сэр, — произнес я небрежно.

Теплую дружескую атмосферу нашей беседы как ветром сдуло. Повеяло ледяным холодом. Палец Старика, лежавший на кнопке вызова секретаря, неподвижно застыл.

— Ты что сказал, Фарб? — переспросил он жестоким скрипучим голосом.

Я открыл было рот, чтобы объясниться, но он не дал мне сделать этого.

— Моки-Кок? В моем кабинете! — Выражение добродушия на его лице сменилось сначала удивлением, а затем негодованием. Побагровев, он стал беспорядочно нажимать на самые разные кнопки коллектора. — Неотложная помощь! — рычал он. — Немедленно ко мне врача! В моем кабинете фанат Моки-Кока!

С поистине молниеносной быстротой я был выдворен из кабинета начальства. Так Людовик XIV изгонял прокаженных, посмевших предстать перед ним. Я тоже чувствовал себя одним из них, когда сидел в приемной городской клиники, глубоко запрятанной в подземелье, и ждал результатов взятых у меня проб крови и прочего. Несмотря на то, что приемная была переполнена, стулья по обеим сторонам от меня оставались свободными.

— Теннисон Тарб, — наконец раздался в рупоре голос, и я, поднявшись, проследовал в кабинет врача. Когда я проходил вдоль шеренги ждущих своей очереди пациентов, все, как по команде, с опаской поспешно убрали ноги под стулья. Я шел, чувствуя себя смертником, преодолевающим последнюю черту, как в старых кинофильмах, с той только разницей, что я не слышал ободряющих и сочувственных слов своих сокамерников. На лицах, глядевших мне вслед, было одно выражение: «Слава Богу, не меня».

Я ожидал, что за самооткрывающейся дверью меня ждет врач, который решит мою судьбу. К моему удивлению, меня ждали двое, женщина бесспорно была врачом, судя по стетоскопу, свисающему с шеи, а вторым… Тут меня ждал сюрприз — менее всего я ожидал увидеть здесь малыша Дэна Диксмейстера, выросшего и помрачневшего.

— Привет, Дэнни! — поздоровался я и протянул ему руку, как в былые времена.

Он какие-то секунды смотрел на мою протянутую руку, а затем неохотно сунул мне свою, словно не для рукопожатия, а для поцелуя, такой она была вялой и опущенной вниз. Дружеского рукопожатия не получилось. Наши руки едва соприкоснулись.

Юный Дэнни Диксмейстер лет десять назад проходил у меня стажировку, постигая азы создания рекламы. Когда я улетел на Венеру, он остался. И, похоже, время не терял даром, о чем свидетельствовали нашивки замначальника отдела, а это означает пятьдесят тысяч долларов в год. Теперь он смотрел на меня, как на кандидата в стажеры.

— Ну и заварил ты кашу, Тарб, — уныло произнес он. — Доктор Москристи все тебе объяснит.

По его тону я понял, что дело дрянь. И не ошибся.

— У вас синдром Кемпбелла.

Голос у доктора Москристи был ровным, в нем не было ни осуждения, ни сочувствия. Таким голосом врач объявляет о наличии лейкоцитов в крови подопытного животного, собаки или кролика, а взгляд напомнил мне Митци, когда она смотрит на того, кого решила завербовать в свою агентуру.

— Думаю, вам поможет разве что репрограммирование, — сказала она, взглянув на экран дисплея с данными моих анализов. — Хотя я в этом сомневаюсь. Ваши анализы не внушают оптимизма.

Я с трудом проглотил слюну. Неужели это обо мне, о моей судьбе?

— Да, объясните мне наконец, в чем дело? — не выдержал я. — Возможно, я сам смогу себе помочь, если пойму в чем дело? — Помочь? Вы уверены, что способны справиться сами без репрограммирования? Ха-ха-ха, — рассмеялась доктор и, взглянув на Диксмейстера, покачала головой. — Странные мысли приходят в голову вашему коллеге.

— Вы же сами сказали… — начал было Диксмейстер.

— Вы, очевидно, имеете в виду репрограммирование и полную детоксикацию, — уточнила она. — Что ж, лет через десять, возможно, этот метод и даст более обнадеживающие результаты. Однако, тот факт, что смертность достигает почти сорока процентов, не внушает особых надежд. Правда, в начальной стадии иногда бывает… — она многозначительно кашлянула.

Затем доктор Москристи откинулась на спинку кресла и сложила вместе кончики пальцев рук. Я приготовился выслушать лекцию.

— У вас синдром Кемпбелла, дорогой мой. Доктор Г. Дж. Кемпбелл — известный психиатр, создатель так называемого метода пограничной терапии.

— Не слышал о таком, — возразил я.

— Ничего удивительного, — пояснила она. — Это было давно. Со временем он был предан забвению. — Она наклонилась и нажала кнопку интеркома. — Мэгги, принесите мне Кемпбелла. Так вот, согласно теории доктора Кемпбелла искусственное раздражение некоторых точек коры головного мозга способно вызвать эффект наслаждения. На эту мысль его навела реакция молодежи на рокмузыку. Массированная атака на слух стимулирует определенные участки мозга, ведающие органами слуха, и таким образом позволяет манипулировать ими.

В эту минуту секретарь № 2 принесла прозрачную пластиковую коробку, в которой было — как вы думаете что? Потрепанная старая книга. Бережно хранимая в пластиковом футляре от дальнейшей порчи, она показалась мне прекраснейшим образцом давно утраченного высокого искусства. Непроизвольно моя рука потянулась к ней, но доктор Москристи тут же отодвинула книгу подальше от меня.

— Не делайте глупостей, — строго сказала она.

И все же я успел прочесть заглавие: «Точки наслаждения».

— Дайте мне ее ненадолго. Я верну ее через неделю, — взмолился я.