Война торговцев космосом

I

К моему удивлению на корабле оказались два провинившихся морских пехотинца, что было весьма кстати. Не будь их, я сам не сошел бы по трапу. Митци вся забинтованная, со множественными переломами, кажется, держалась куда лучше, чем я. Действительно, я чувствовал себя в полном смысле слова больным. Правда, я всегда плохо переносил космические перелеты. Когда же мы сделали пересадку на Луне, я не думал, что мне будет так худо.

Венера — ужасное место. Это верно, но на ней, по крайней мере, нет невесомости, а Луна в этом отношении куда менее гостеприимная планета. Ее старожилы рассказывают, что лишь после шести месяцев привыкания им удается донести до рта чашку кофе, не расплескав его по стенам. Что ж, проверить это мне не удастся, подумал я, ибо задерживаться здесь я не собирался. Если бы мы летели обычным рейсом, пересадки на Луне не было бы. Но этот лайнер доставил нас лишь на Луну, где мы должны были пройти карантин, прежде чем отправиться дальше.

В сущности, карантин оказался подлинным фарсом. Я не хочу сказать ничего плохого о наших рекламных агентствах, они хорошо наладили все службы на Земле. Но идея карантина, якобы уберегающего Землю от венерянских микробов и инфекций, оказалась глупой затеей. На Венере самая опасная инфекция — это консервационистские идеи, и, казалось бы, таможенники должны были бы это знать и досматривать венерян с особым пристрастием. Но они пропускали их без всякого досмотра, лишь мельком взглянув на паспорта. Я, конечно, говорю не о членах экипажа, которые все равно далее гостиницы аэропорта вообще не имели права отлучаться. Я говорю о беспрепятственном пропуске через таможенный контроль всех венерянских бизнесменов и даже дипломатов.

А вот нам, землянам, досталось. Меня и Митци заставили пройти в самое дальнее помещение аэровокзала. Здесь нас усадили на стулья и самым тщательным образом магнитным щупом проверили не только багаж, но, даже наши документы. А затем начался самый настоящий допрос. Письменно мы должны были сообщить о всех своих служебных контактах с венерянами за последние годы, о их причинах и содержании бесед. Затем пришел черед личных контактов и знакомств, и тоже — причины, темы разговоров и прочее. Изолированные в наглухо закрытом помещении, мы провели целых три часа, заполняя бесчисленные анкеты и вопросники, отвечая на буквально идиотские вопросы. А затем, допрашивавший нас таможенный чиновник, сделав особенно серьезное лицо, как бы перешел к самому для него главному.

— Нам известно, — начал он, — что некоторые из землян для того, чтобы получить визу на Венеру, прибегают к различным уловкам, обману и нарушению клятвы гражданина.

Что ж, он был прав, так оно и было. Виноваты в этом сами венеряне, уподобившиеся японцам, которые век назад подобным образом заставляли европейцев отрекаться от Библии и топтать ее ногами. Эмиграционные законы венерян практически не оставляют человеку выбора. Или четыре-пять часов допроса, грубый досмотр багажа и унизительный личный обыск, или добровольное отречение от земной цивилизации, от рекламы, ее пропаганды и любых средств воздействия на общественное мнение (у них это называется: «Манипулирование общественным сознанием»). Попутно от допрашиваемого ожидалось, что он сделает одно-два оскорбительных выпада в адрес родного рекламного агентства. В зависимости от своих способностей к мимикрии, каждый мог облегчить или усложнить себе получение визы.

Но то, что проделывали со мной и с Митци, иначе, как грубым фарсом не назовешь. Услышав то, что изрек чиновник, я попытался было рассмеяться ему в лицо, но Митци поспешила опередить меня.

— Да, мы слышали кое-что об этом, — она бросила на меня предупреждающий взгляд. — Значит, это правда, а не просто слухи?

Таможенный инспектор отложил в сторону ручку и пристально посмотрел на Митци.

— Вы хотите сказать, что не уверены, правда это или ложь?

— Мало ли что люди болтают, — небрежно воскликнула Митци. — А начинаешь проверять и, оказывается, нет ни одного конкретного факта, подтверждающего это. Просто слухи. Кто-то слышал от знакомых, кто-то от друзей, а те тоже от кого-то… Я не верю, что добропорядочный и законопослушный землянин способен на это. Лично я никогда не совершала подобного поступка. Не совершал его и мистер Теннисон Тарб. Кроме того, что это аморально, нам пришлось бы со всей ответственностью отвечать за это, вернувшись на Землю.

Инспектор, наконец, весьма неохотно отпустил нас. Оказавшись за дверью, я шепнул Митци.

— Спасибо, ты спасла меня.

— Два года назад они решили ужесточить процедуру досмотра, — пояснила Митци. — Если бы мы, не дай бог, признались в том, что нарушили клятву, это попало бы в наши досье со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Странно, ты знаешь об этом, а я нет.

— Я рада, что ты это заметил, — не без злой иронии сказала Митци, и я понял, что она раздражена. — Прости, — однако тут же извинилась она. — У меня отвратительное настроение, я думаю мне нужно как можно скорее снять повязку. А там и наш корабль прибудет.

…Земля! Родина «гомо сапиенс», очаг подлинного гуманизма и цивилизации! Когда мы пошли на снижение, и я увидел у края посадочного поля ракету, ярко расписанную всякими надписями вроде «Эверет любит Алису», я окончательно поверил, что вернулся домой. О, эта народная выдумка и фантазия землян! Куда бедной Венере до этого.

В толчках и грохоте мы спускались с небес на земную твердь. Я с тревогой думал о незарубцевавшихся еще швах на лице Митци, но она, пристегнутая ремнями к сиденью, продолжала безмятежно спать.

Под нами была зелено-серая гладь океана с зловещими пятнами загрязнений и родной североамериканский континент с пестрым ковром городов, приветствовавших нас сквозь пелену смога. Солнце, которое мы оставили позади, снова встречало нас, когда мы, скользнув над океаном, делали еще и еще один разворот, чтобы сбить силу инерции и наконец плавно совершить посадку на просторах нью-йоркского космодрома. Добрый старый Нью-Йорк с его шумом, сутолокой и толчеей. Я чувствовал, как сердцу становится тесно в груди от переполнявших его гордости и счастья.

Я снова дома. А Митци проспала все.

Полусонная, недовольно морщась, она сидела в своем кресле и ждала, когда тягач подтащит нас к входу в вокзал.

— А ведь здорово снова вернуться домой, Митци, как ты считаешь, а? — восторженно воскликнул я, улыбаясь во весь рот.

Наклонившись в мою сторону к иллюминатору, Митци взглянула в него.

— Угу, — без всякого энтузиазма согласилась она, — Надеюсь, что…

Но мне так и не довелось узнать, на что она собиралась надеяться, ибо Митци вдруг отчаянно раскашлялась.

— Господи, что это? — наконец, передохнув, спросила она.

— Воздух Нью-Йорка, — успокоил ее я. — Ты просто отвыкла от него за эта полтора года.

— Почему же его не фильтруют? — почти жалобно простонала она.

Я не стал ей говорить, что воздух фильтруется, да еще как, ибо уже собирал наш багаж и готовился к выходу.

Было семь утра по нью-йоркскому времени. Вокзал был почти пуст, и это было хорошо. Однако полное отсутствие тележек для багажа и носильщиков мне не понравилось. Митци безразлично плелась за мной в ту часть зала, где мы должны были получить наш багаж.

Здесь меня ждал сюрприз в лице Вэла Дембойса, старшего помощника президента и главного управляющего Агентства. Розовощекий, с веселым блеском в глазах, тряся кругленьким брюшком, он семенил навстречу.

Я подумал, почему, черт возьми, я должен удивляться, что он встречает меня? Я неплохо поработал на Венере и вполне заслужил встречу на таком уровне. И все же. Агентство не пошлет своего высшего чиновника в такую рань встречать рядового сотрудника. Значит… и сердце радостно екнуло. Я протянул Вэлу руку.

— Здорово, Вэл, чертовски рад тебя видеть…

Но он, не замечая протянутой руки, устремился прямо к Митци.

У толстого коротышки Вэла лицо было такое круглое, что когда он улыбался, оно напоминало тыквенную маску в День Всех Святых. Поэтому когда он широко улыбнулся Митци, я испугался, что тыква сейчас лопнет, перерезанная улыбкой почти пополам.

— Митци-и, душка! — завопил он так, будто боялся, что она его не услышит, хотя подошел к ней совсем близко. — Чертовски соскучился по тебе, детка! — и привстав на цыпочки, он попытался чмокнул, ее.

Митци, вместо ответа, еще выше вскинула голову, поэтому Вэл своим приветственным поцелуем едва коснулся ее подбородка.

— Привет, Вэл, — сдержанно произнесла она.

Радужная улыбка сползла с лица бедняги, а я подумал, что вот сейчас Митци, из-за своей строптивости, возможно, упустила отличный шанс на повышение, если он у нее был. Но Дембойс уже привел в порядок свое лицо и снова улыбался так широко и радостно, словно ничего не произошло. Он даже похлопал Митци по бедру, правда торопливо и словно с опаской.

— Сорвать такой куш, Митци! Это замечательно! — Он отступил шаг назад, как бы любуясь ею, и подобострастно хихикнул. — Я снимаю шляпу перед тобой.

Я ничего не понял, и мне показалось, что Митци тоже, но в это мгновенье легкая тень прошла по ее лицу, и она еще крепче сжала губы.

А Дембойс наконец повернулся ко мне.

— Тебе не повезло, Тенн. Что поделаешь, — промолвил он добродушно, не без некоторого покровительства и, как мне показалось, снисхождения.

То, как восторженно он приветствовал Митци, меня почти не удивило. В свое время до меня тоже доходили слухи об эпизодических романах Митци, в том числе и с Вэлом Дембойсом. Но сейчас это мало меня беспокоило — на что не пойдешь в нашем Агентстве ради карьеры. К тому же не мне быть судьей.

Однако, о каком «куше» он говорил? Почему Митци ничего мне не сказала?

— Ты о чем, Вэл? — спросил я.

— Разве она тебе не говорила? — выпятив пухлые губы, улыбнулся Вэл. — Она подала в суд на трамвайное депо, и выиграла процесс. Шесть миллионов долларов ждут ее в банке нашего Агентства. Вот как!

Я дважды повторил эту ошеломляющую цифру.

— Шесть миллионов, свободных от налогообложений! — ликовал Вэл, будто он, а не Митци, стал их обладателем. Может, он на что-то рассчитывал?

Я откашлялся.

— Кстати о процессе… — начал я, но Митци, перебив меня, громко воскликнула, указывая на ленту конвейера.

— Вот мой саквояж, Вэл!

Вэл бросился к конвейеру, стащил с него саквояж Митци и, запыхавшись, опустил его у ее ног.

— Я хотел сказать… — снова начал я, но меня уже никто не слушал.

— Это первый чемодан, а за ним, небось, еще десяток, а Митци? — игриво кокетничал Вэл, пытаясь обнять Митци за талию, насколько это позволял его рост и короткая пухлая рука.

— Нет, никаких чемоданов больше не будет. Я всегда путешествую налегке, — ответила Митци, уклоняясь от объятий.

Дембойс обижено посмотрел на нее.

— Ты изменилась, Митци. Мне даже кажется, ты стала еще выше ростом.

— Что ж, вполне возможно. Это от пребывания на Венере. Там меньшая сила притяжения.

Разумеется, она шутила. Разница между Землей и Венерой не так уж велика. Но мне было не до шуток. Я ломал голову над загадкой — как это Митци удалось получить компенсацию за травмы, да еще в таких размерах, а я остался в дураках.

Но мои невеселые раздумья сразу же были забыты, как только я увидел нечто, медленно ползущее вместе с лентой конвейера и отдаленно напоминающее мой чемодан.

— О, черт! — не смог удержаться я от возгласа ужаса.

Видимо, ни прочные стенки, ни отличные замки, ни даже надпись: «Осторожно. Стекло» не спасли мой чемодан от чего-то ужасного. Было похоже, что по нему проехался тягач, буксирующий космические лайнеры. Одна сторона чемодана напоминала осевшее суфле, благоухающее смесью коньяка, одеколона и зубной пасты. Увы, я уложил в этот прочный кофр все, что могло разбиться.

— Да, дело дрянь, — промолвил Дембойс, поглядывая на часы и этим выказывая явные признаки нетерпения. — А я хотел заодно подбросить и тебя. Но, боюсь, этот запах никогда не выветрится из моей машины. У тебя, кажется, еще есть багаж?

Я все понял.

— Ладно, езжайте, — сказал я мрачно. — Я возьму такси.

Глядя им вслед, я думал о выигранном Митци процессе, и еще о том, стоит ли уже сейчас заявить о порче чемодана и нанесенном мне ущербе, или подождать, когда я получу весь багаж.

Разумеется, я, как всегда, выбрал самый худший из возможных вариантов. Я решил подождать. Когда вся кладь была разобрана пассажирами и я остался один перед остановившимся конвейером в пустом зале аэровокзала, я понял, что на меня свалилась еще одна проблема.

Когда я наконец изложил ее дежурному администратору, тот тут же снял с себя всякую ответственность за раздавленный чемодан, однако пообещал навести справки об остальном багаже, пока я буду писать жалобу, если я считаю, что есть смысл ее писать, потому что мой чемодан, он уверен, был поврежден еще до разгрузки корабля.

Я предоставил ему вполне достаточно времени на поиски моего багажа, ибо справиться с заполнением многочисленных форм и бланков, в которых требовалось самым подробным образом перечислить содержимое всех моих чемоданов, оказалось не так уж просто. Когда жалоба наконец была готова и я вручил ее дежурному, он заставил меня прождать еще полчаса. Это позволило мне дозвониться в Агентство и сообщить, почему я задерживаюсь. Но, кажется, их это мало интересовало. Зато они сообщили мне адрес снятой для меня квартиры и посоветовали направиться прямо туда, а в Агентстве меня ждут не ранее завтрашнего утра. Вернувшийся дежурный «обрадовал» меня вестью, что мой багаж отправлен не то в Париж, не то в Рио-де-Жанейро, и, что, в том и в другом случае, получить его в ближайшее время мне не удастся.

Таким образом, оказавшись совсем налегке, я, разумеется, не стал брать такси, а примкнул к общей очереди, выстроившейся у входа в подземку.

После получасового стояния, продвинувшись уже к самому входу в метрополитен, я вдруг вспомнил, что не обменял венерянские деньги на доллары и пенсы, и бросился искать обменные автоматы. Наконец, найдя один, сунул в него свою кредитную карточку и услышал ровный механический голос автоответчика: «Сожалеем, сэр, мадам, автомат неисправен. Пользуйтесь ближайшим автоматом, указанным в плане данного квартала».

Я обыскал всю будку автомата, но никакого плана не нашел. Добро пожаловать домой, Тарб.

II

Нью-Йорк, Нью-Йорк! Где есть еще такой чудесный город? Все неприятности забылись, даже коварство Митци, лишившей меня заслуженной доли компенсации за увечья. Десять лет не изменили здесь ничего — те же небоскребы, теряющиеся в сером с редкими вкраплениями снежинок тумане. Холодный воздух, зима, пятна нерастаявшего грязного снега у подножий домов. То и дело кто-то торопливо нагибался и, оглядываясь по сторонам, собирал его в кулек, чтобы отнести домой. Так здесь иногда пытаются решить проблему экономии воды. После жаркой и удушливой Венеры мой город казался мне раем. Я пялился на него с любопытством провинциального зеваки, то и дело натыкаясь на спешащих прохожих, да и не только на них. Оказывается, я совсем забыл правила уличного движения.

А кругом кишели автобусы, автокары, педальные кебы, индивидуальные машины разных моделей, и все это соревновалось — кто кого обгонит. Между ними в любой зазор ловчили прошмыгнуть прохожие.

Мостовые запружены, на тротуарах не протолкнуться, а дома то и дело извергают новые потоки людей и так же жадно их поглощают. Что может быть роднее сердцу истового нью-йоркца, вернувшегося из дальних странствий домой? Но, мне кажется, озабоченные, спешащие прохожие, на которых я обалдело натыкался, думали иначе. Но что мне до них и до того, что они кричали мне вдогонку, возможно, даже ругательства. Моя душа блаженно парила в этом угарном, холодном предвечернем воздухе. Сверкала реклама, особенно ярко новая, затмевая краски старой, покрытой грязью и копотью. Огромные рекламные щиты иногда бывали сверху до низу исписаны чьей-то разгулявшейся рукой. По краям тротуара стояли зазывалы, бесплатно предлагающие отведать новые образцы сигарет и напитка Кофиест, или купоны на приобретение со скидкой тысячи разных мелочей. Гигантские голограммы рекламировали уют, новейшее кухонное оборудование и трехдневное увлекательное путешествие в экзотические точки планеты. — Звенели колокольчики лотошников. Я был дома, я любил этот сумасшедший город.

Протискиваться через толпу становилось все труднее, поэтому нет ничего удивительного в том, что, увидев неожиданно открывшийся мне кусок свободного тротуара, я тут же выскочил на него. Пожилой мужчина, которого я напоследок толкнул, как-то странно посмотрел на меня.

— Осторожно, парень, смотри, куда идешь! — вдруг крикнул он мне вслед, и указал рукой на какой-то грязный щит. Но тот так был изрисован уличными бездельниками, что при всем желании я не смог бы прочесть первоначальную надпись. Возможно, он о чем-то предостерегал, но я был не в том настроении, чтобы считаться с запретами городских властей.

Не останавливаясь, я прошел дальше… Бах! От тупого удара загудело в голове. Перед глазами словно взорвался фейерверк, и после нескольких неверных шагов я оступился и упал. Тонкие голоса, хором скандировавшие: «Моки-Кок, Моки-Кок, Моки-Кок» буравчиками ввинчивались в мозг. Отвратительный зловонный запах ударил в нос, по телу пробежала неприятная леденящая дрожь. Где я? Что со мной?

Прошла, казалось, вечность, пока я наконец с трудом поднялся на ноги. В ушах продолжало звенеть, глаза саднило.

— Я предупреждал тебя, парень, — снова крикнул мне старик. Он стоял на том же месте, где я столкнулся с ним. Значит, прошло не так уж много времени. На его лице было все то же, показавшееся мне странным выражение. Теперь я понял — это были тревога и сочувствие.

— Я говорил вам, — повторил он. — Вы не послушались и вот видите, что получилось.

Он опять указал рукой на щит. Я подошел поближе и наконец разобрал, что там было написано: «Осторожно! Коммерческая зона. Безопасность не гарантируем».

Выходит, в моем городе кое-что все же изменилось, пока я был в отъезде.

Старик осторожно потянул меня за рукав, пытаясь отвести подальше от щита. В сущности он не так уж crap, подумал я, разглядев его вблизи. Просто порядком потрепан жизнью.

— Что такое Моки-Кок? — спросил я его.

— Моки-Кок — это освежающий, тонизирующий, приятный на вкус напиток, приготовленный из экстракта кофейных зерен и какао с добавлением аналогов кокаина… — Заучено произнес он и тут же с готовностью предложил — Хотите попробовать?

Я кивнул, сам не зная почему.

— Деньги есть? — коротко спросил он.

Мне удалось обменять какую-то толику венерянских денег.

— Угостите, если я покажу, где можно его достать? — услужливо предложил мой новый знакомец.

Я было подумал, на кой черт мне его услуги, я наверняка сам найду, но пожалел беднягу, такой несчастный был у него вид.

Я последовал за ним до первого угла, за которым, как я и ожидал, был автомат. Я уже видел такие автоматы на Луне, в аэропорту и на улицах.

— Брать одну банку нет смысла, — подсказал мне мой попутчик. — Берите упаковками. В каждой по шесть банок.

Когда, вскрыв упаковку, я протянул ему банку Моки-Кока, он сорвав крышку, тут же жадно опустошил ее. Шумно, с облегчением вздохнув, он наконец представился.

— Зовите меня просто Эрни. Добро пожаловать в наш клуб.

Я с любопытством попробовал напиток. Довольно приятный на вкус, но ничего особенного. Зачем такой ажиотаж, подумал я.

— О каком клубе вы говорите, Эрни? — спросил я, и, движимый дальнейшей любознательностью, открыл вторую банку.