Сосредоточение России. Битва за русский мир

– Витийствовать с трибун о том, что мы все – россияне, можно сколько угодно. Но если проблемы загоняются внутрь, начинается гниение. Национальное чувство, освященное высшими ценностями, свободное, не униженное – это побуждение к историческому творчеству. Когда мы сильны, нам хочется всех обнять и помочь. Малый народ всегда тянется к большому, в этом нет ничего удивительного. А если национальное чувство унижать, то оно деградирует до зоологического разделения «свой – чужой». А это никогда не было свойственно русскому народу. Василий Ключевский писал, что в дружине киевского князя еще до принятия христианства был целый интернационал.

– Русские и россияне – велика ли разница, «как вас теперь называть»?

– Русский народ – основатель и стержень российской государственности, и он, между прочим, все еще составляет 80 % населения страны. Этот народ прошел от Буга до Тихого океана, призвал себе в соработники десятки других народов. И никто не подвергал сомнению его цементирующую роль. Ничего не имею против слова и понятия «россияне», но не запрещайте нам называть себя русскими. Нашим именем названа наша страна Россия, с ним жили наши предки. Каждый народ имеет право быть самим собой. Не надо, чтобы дагестанцы перестали быть дагестанцами. Но если русские перестанут быть русскими, то из них получатся плохие россияне. И никто в стране от этого не выиграет в исторической перспективе. В свое время десятки народов вошли в Россию именно потому, что увидели в нас народ с традициями и твердой верой. Будь Россия другой, они бы просто отшатнулись в ужасе от безрелигиозного «общечеловеческого» общества.

—Новых россиян сегодня лепят по ускоренной схеме, мотивируя тем, что не хватает рабочих рук…

– Любые проекты развития и модернизации будут мертвыми, если не учитывать интересы своего народа. Иначе это просто временное латание дыр. Но такую зыбкую плотину прорвет.

– В чем все-таки причины кризиса национальной идентичности, который переживает сегодня русский человек?

– В первую очередь причина экономическая. Чем занимался обычный русский человек, живущий в небольшом городе? Русские – это врачи, инженеры, квалифицированные рабочие, военные. Во время деиндустриализации 1990-х был уничтожен целый класс квалифицированного сознательного пролетариата, инженеров, техников. Спасались, возили в баулах шмотки… Но так не должно быть! Когда бывший инженер торгует носками, он чувствует себя униженным. И это для будущего страны так же опасно, как и уничтожение крестьянства в 1930-х. Сегодня в стране на первых ролях торговля, банковский сектор, а в этой сфере русский человек не конкурентоспособен, там традиционно царил Восток. Нынешний тип экономики сам по себе антирусский.

– Есть ли выход из этой ситуации?

– В стране началась тяжелая работа по восстановлению промышленности, а значит, пошло восстановление статуса русского народа. Пусть это тяжело, невыгодно на первых порах, но это делать надо. Государство – это вообще не бизнес-проект. У нас территории нерентабельны для рыночной экономики. Но там, где сегодня нерентабельно строить и развивать промышленность, через 30 лет будет рентабельно, когда люди начнут жить, рожать.

Кстати, сейчас активно рожает последнее советское поколения, появившееся под занавес СССР. А дальше… Именно об этом надо сегодня думать прежде всего.

«Труд», 20.11.2012

Гости или хозяева?

Пока волны миграции, как наводнение на Амуре, топят коренную Россию, в стране, по мнению ряда экспертов, по сути, происходит замещение населения. Так ли это? Чем опасно и, главное, что делать? Об этом корреспондент «СтоЛИЧНОСТИ» побеседовал с известным историком и политологом Наталией Нарочницкой.

«СтоЛИЧНОСТЬ»: – Наталия Алексеевна, говорят, в Москве мигрантов особенно много, от этого межнациональная ситуация наиболее жёсткая. Это действительно так?

Наталия Нарочницкая: – Мне кажется, в Москве как раз держится межнациональное равновесие. В других регионах ситуация гораздо сложнее.

И надо признать, что в России, по сути, происходит замещение населения. Как? К примеру, в Московской области и в ближнем Подмосковье, в радиусе 50 км от столицы, строится много сравнительно дешёвого коммерческого жилья. Кто его покупает? Приезжие с совершенно иным цивилизационным типом поведения.

«СтоЛИЧНОСТЬ»: – В чём его главное отличие от нашего?

Н.Н.: – Во всеобщей клановости. Мигранты из республик бывшего СССР и переселенцы с Северного Кавказа привыкли решать все свои национальные, социальные и семейные проблемы через клановые родовые отношения. Ту же схему они переносят и на свою жизнь в районах, населённых преимущественно русскими. В их традиции невозможно не порадеть родному человечку, потому что, если этого не сделать, никто на родине руки не подаст. Это люди с абсолютно иной картиной мира и представлениями о правах и обязанностях перед Богом и людьми. Слово отца или главы клана у них гораздо выше, чем слово закона, потому что закон сочинили люди, а власть отца дана свыше. Поэтому кланово-родовые, «горизонтальные» связи для них неизмеримо выше и сильнее, чем гражданские, вертикальные.

Когда все вокруг ведут себя по методу «семейной поруки», в обществе достигается определённое равновесие. Но русскому народу клановость несвойственна. В итоге, когда одни ведут себя так, а другие этак, возникает конфликт.

К тому же посмотрите, кто в основном приезжает к нам? Чернорабочие, готовые на любой труд, люди самого низкого образовательного уровня и минимальной культуры. Такие есть в любой нации. Они приезжали к нам и раньше. Но, когда их становится слишком много, возникает раздражение и неприятие. Потому что слишком велика пропасть в культурном уровне и поведении. Другое дело, скажем, учёный из Бакинского университета и московский профессор. Они быстро найдут и находят общий язык. А у простых людей несовпадения зачастую несоизмеримо велики.

Всё это бросается в глаза, потому не оставляет равнодушным. Обратите внимание: у нас даже поменялись гастрономические вкусы – их изменил нам Восток. Вот мы и чувствуем себя порой не как дома, а как в гостях.

«СтоЛИЧНОСТЬ»: – Но почему?

Н.Н.: – Мы допустили ошибку, когда решили идти «путём демократии». Тип экономики, который сложился в России после перестройки на основе гайдаровских реформ и до сих пор не изжит, хотя что-то и корректируется, по своей сути враждебен коренному населению страны. Это схема, в которой русский человек неизбежно становится менее конкурентен – только потому, что он не решает свои проблемы клановородовыми связями. Где традиционно реализовывал себя средний житель Воронежской, Курской, Луганской, Новгородской, Тверской областей? Не гений, не победитель математических олимпиад, а обычный мужчина. Он мог стать военным, врачом, учителем, инженером на заводе, квалифицированным рабочим – то есть выбрать профессию из сферы, жизненно важной для государства. Сегодня они в упадке, царствует оборотный капитал. Однако ещё Марко Поло, который в своём путешествии «зацепил» Киевскую Русь по дороге в Китай, написал: «Русский народ – не торговый». Это не значит, что сейчас у нас нет гениальных менеджеров и дилеров – они есть, как когда-то были и знаменитые купцы. Но в массовом сознании мы не такие. И это опасно не учитывать. Нельзя допускать, чтобы продавец сигарет получал больше инженера, а неграмотный торговец зеленью мог куражиться перед профессором местного вуза, садясь в дорогую иномарку, обедая в престижном кафе, покупая элитное жильё.

«СтоЛИЧНОСТЬ»: – Мы это сами допускаем?

Н.Н.: – Да, потому что проблема есть и в нас самих. К примеру, часто на приезжих жалуются: мол, они грубо, по-хамски пристают к русским девушкам, считая, что те доступны и все, так сказать, лёгкого поведения. Но у себя дома, на родине, они так себя не ведут. Потому что там рядом мать, отец, правила уважения к женщинам и к старшим – никому и в голову не придёт распоясаться. Попробуй только подойти к девушке из мусульманской семьи с нехорошим предложением. И сами девушки там ведут себя пристойно. А в среде русских нравственность падает. Приезжие это видят и говорят: «Это разве девушки?» И в самом деле – 15-летние девчонки, одетые, мягко выражаясь, очень нескромно, стоят на автобусной остановке с сигаретой в зубах, пьют пиво и матерятся, из их очаровательных ротиков несётся площадная брань и, как в сказке, прыгают жабы – как можно рассчитывать, что к ним будет уважительное отношение? Поэтому не надо завышенной самооценки. Нельзя объяснять какой-то особой духовностью наши грехи – что мы ради великой цели миримся с грязью в подъездах и в собственной душе. Мы должны быть примером, тогда и нас будут уважать. Если бы мы, русские, сохранили свои нравы, манеры, целомудрие жизни, почтение к порядку, как было у нас в XIX веке, – уверяю вас, мигранты вели бы себя совершенно по-иному.

Андрей Володин, «СтоЛИЧНОСТЬ», 01.10.2013

Нужно создать русское гражданское движение

Выступление Наталии Нарочницкой, руководителя Института демократии и сотрудничества (Париж), сделанное по скайпу на первом заседании Изборского клуба

Я счастлива, что мы вспомнили о том, что у нас есть история, что у нас есть наше родовое гнездо, откуда есть пошла русская семья. Давайте посмотрим вообще, в каком запустении находится именно центральная изначальная Россия, как пострадал здесь от экспериментов XX столетия именно русский народ – основатель и стержень российской государственности.

Я очень счастлива уже сейчас, прослушав несколько последних выступлений, что здесь не стесняются употребить слово «русский», потому что я возмущена тем, как нас заставляют отказаться от этого имени, которым названа наша страна – Россия. Ведь никакого шовинизма в этом нет совершенно, потому что любовь к своему – это вовсе не ненависть к иному. Только тот, кто любит и ценит свое наследие, способен с почитанием и уважением относиться к подобным чувствам других. Поэтому я считаю, мы должны заявлять о том, что главная проблема сегодняшних трудностей России: угроза раздробленности (как здесь говорилось, и многие так считают), угроза распада страны, – это проблема в первую очередь русского народа.

Если выстоит русский народ, если он восстановит себя как будущую силу государства, полный социальной и исторической энергии, то расцветут и все другие народы, которые сохранили верность нашему общему историческому проекту. Поэтому вы правильно говорите о том, что в нашем государстве проблема с отсутствием подлинного мировоззрения, подлинной идеологии. Как-то технократическое мышление за всю перестройку и постперестройку выдавило из сознания людей тот факт, что человеком, поскольку он не животное, движет некая идея, некая задача оправдать свою жизнь – и не только перед Богом, перед другими людьми, но и перед своей собственной совестью. Что в этом заключается смысл жизни.

Поэтому восстановление именно нации как единого преемственно живущего организма: с общими целями, ценностями, с общим духом, миросозерцанием, с общими историческими переживаниями – вот что даст энергию, заставит поверить опять в свои силы и созидать. Сегодня нас учат тому (часто это делается косвенно или прямо), что нация – это так, совокупность индивидов с отметкой в паспорте. Однако это не так, это совершенно не так. Категории «я» и «мы» живут неслиянно и нераздельно. Принадлежность к «мы» наделяет личность «я» такими качествами, которых вообще не было у этой личности самой по себе.

На необитаемом острове ребенок не сможет вырасти человеком, не сможет понять и принять в себя такие понятия, как честь, достоинство, милосердие – это будет полный рационализм, близкий к животному миру. Поэтому давайте говорить более, так сказать, практически. Почему сегодня народ безмолвствует, почему, как здесь правильно сказали, не откликается на наши идеи? Потому что нам нужны конкретные дела. Поэтому провозгласим русское гражданское движение. Это именно восстановление созидательных сил и собирание созидательных сил русского народа, чтобы он поверил в себя.

Есть статистические данные, которые показывают, в каком упадке находился русский народ. Как из народа, у которого самая благоприятная демографическая была картина до революции, по сравнению с другими народами, которые вымирали, русские превратились в народ, который вымирает. В середине 90-х годов в Ярославской области смертность в семь раз превышала рождаемость. И то же самое наблюдалось практически по всей стране, образуя печально знаменитый «русский крест».

Что такое «гражданская нация», о которой нам трубят сейчас со всех, так сказать, башен? Что составляет главную и даже материальную силу гражданской нации? Ведь она рождается не на пустом месте. Она имеет такие бытовые и социальные обычаи, которые становятся доминирующими и втягивают в свою орбиту другие народы, не подавляя, а обогащая и развивая их этническую культуру. Когда лезгинку танцуют на кавказских свадьбах – мы аплодируем, мы радуемся, что народы, принадлежащие к семье российских народов, сохранил свои самобытные традиции. Но когда лезгинку начинают танцевать на Красной площади, на могиле Неизвестного солдата, – это совершенно другой вопрос.

Русский народ в состоянии преодолеть социально-экономический упадок и по-прежнему сыграть роль стержня, несущего хребта нашей государственности. Для русского менталитета интересны не торговля и не финансовая сфера – ему интересны медицина, военная тема, инженерия. Русский – учёный, технолог, изобретатель, врач, учитель. Все эти сферы профессиональной деятельности и созидания человеческой жизни сегодня находятся в упадке, финансируются по остаточному принципу. Не случайно поэтому бывший инженер, торгующий в палатке, – ниже по социальному статусу, чем приезжий, который, пользуясь своими традиционными привычками, способен решать все свои социальные, профессиональные, семейные и прочие проблемы при помощи клановых связей, что не свойственно русскому народу.

Воссоздайте индустрию на местах, возродите провинцию – пусть начнутся там стройки, начнется и рождение детей. Подтяните престиж тех профессий, в которых реализовывал себя русский народ – и без всякого акцента на национальность, который, может быть, кому-то покажется неприемлемым, – вы получите возрождение всей России.

Народ не откликается на наши идеи, поскольку всё, что можно было сказать в теории, – мы сказали. Сейчас нужны прежде всего конкретные дела.

В каждом маленьком городе русские люди, как бы они ни были заражены потребительским вирусом, интуитивно хотят какой-то правильной жизни. Воспитывать детей так, чтобы можно было услышать русскую сказку «Крошечка-Хаврошечка» или «Мальчик– с-пальчик», или другие народные сказки. Чтобы можно было знать и гордиться собственной историей.

Я проработала некоторое время в Америке. Там во всех городах улицы называются одинаково – так мало у них исторических символов. Но они ими гордятся, они их почитают, они воспитывают в детях не национальный, а именно американский патриотизм, делают эту историю. Вот наш Изборск – мы сейчас о нем вспомнили. А помнили ли мы о нем в течение всего предыдущего столетия? Нет.

Поэтому моя главная идея сейчас – это забота о том, чтобы русский, стержневой народ нашей страны – не только сохранил, но и восстановил свою социальную, историческую энергию, и увлек так же, как раньше, как это было в течение тысячи лет, за собой другие народы. Я не боюсь сказать – братские, они и были братскими, потому что мы вместе били Наполеона, вместе били Гитлера.

Почему сейчас все говорят о каких-то грозящих нам межэтнических конфликтах? Потому что причина не в гипертрофированной русскости, а, наоборот, – в унижении русского достоинства. Поэтому, когда мы видим действительно уродливые явления в нашей русской молодежи, то нужно задуматься над тем, чтобы национальное чувство, если его не подавлять, а осветить высшими ценностями, соединяя веру, науку и патриотизм, побуждало людей снова почувствовать себя творцами истории.

Национальное чувство, которое подавляется и унижается, рождает только зоологические чувства на уровне «свой – чужой». Такие люди не знают, «за что» они, зато точно знают, «против кого». Надо и об этом подумать. Все явления фашизма возникали только при унижении национального достоинства.

Сегодня патриотизм перестал быть бранным словом, каким он был в 90-е годы. Помните, что кричали либеральные СМИ в спину нашим солдатам, которые проливали свою кровь в Чечне? Я это помню очень хорошо. Терроризм имеет шанс на успех только в обществе, где утрачено общенациональное мировоззрение, где господствует принцип: «Моя хата с краю». Потому что шантаж государства возможен только в условиях, когда общество не имеет общенациональной идеи. Если бы нынешнее мировоззрение господствовало в нашей стране во время гитлеровского нашествия, то карательные операции нацистов, вместо того чтобы, как это было на самом деле, побуждать волну ярости благородной и объединять общество вокруг армии, порождали бы только панику и уныние.

Спрашивается, могли бы мы в таком случае победить в той войне? Вряд ли. Потому что армия – это рука общенародного тела. Почему не хотят служить в армии? Не только потому, что там дедовщина и так далее. На «гражданке» в этой возрастной группе гораздо больше совершается преступлений – дело в том, что понятие «защитника Отечества» полностью дискредитировано. Я хотела бы призвать вас – меньше теории! Теории печатали и будут печать, а больше конкретики для русского человека, для русского воина, для русской глубинки, для русского нашего центрального изначального родового креста и, в том числе, для нашего славного города Изборска.

«Завтра», 12.09.2012

О выставке «Православная Русь. Романовы»

Д. Киселёв: – Добрый вечер. Это программа «Глаголом жечь сердца людей». Я рад приветствовать гостя в нашей студии. Это Наталия Алексеевна Нарочницкая, которая как раз всегда жжёт сердца людей глаголом. Тема нашего сегодняшнего разговора – выставка, которая проходит в Манеже. Я там встретил и вас. Эта выставка называется «Православная Русь. Романовы». Совершенно иной взгляд на, я бы сказал, персонализацию истории. Оценён лично вклад каждого царя, каждого сподвижника, строителя государства Российского. В то же время, буквально в цветовой гамме, красным отмечены люди, которые, по мнению организатора выставки (а выставку организовал Патриарший совет по культуре при поддержке Министерства культуры и Военно-исторического общества России), Россию разрушали. Стенька Разин – пренебрежительно, не Степан Разин, а Стенька Разин (в красном, будто он горит в огне) представлен как некий предатель, не побоюсь этого слова, враг народа. Декабрист – просто чётко говорится, что хотели убить царя, расчленить страну, и так далее.

Абсолютно однозначная оценка, без всяких двусмысленностей. А цари – там указан вклад каждого: что он сделал для роста народонаселения, что он сделал для роста промышленности. И вообще династия Романовых предстаёт такой крепкой семьёй, которая в течение многих столетий ковала эту самую большую страну мира. Ведь к 1913 году Россия была на первом месте в мире по темпам производства и на втором месте по уровню промышленности, на первом месте по уровню зарплат в Европе, и так далее. Множество разных достижений. Не кажется ли вам, что этот взгляд на историю несколько чёрно-белый?

Н. Нарочницкая: – Я думаю, что это взгляд всё– таки в большей степени исправляет исторические несправедливости, чем искажает. Хотя любой взгляд несколько односторонний. Потому что если мы будем пытаться всё в одно мгновение изложить и показать, то этого мгновения просто не хватит. Я жила в советское время, училась в школе, в институте, потом пережила перестройку. Я знаю уже две, на мой взгляд, очень искажающие концепции истории. Первая – большевистская, которая, хоть и корректировалась, но исходила из того, что настоящая история началась в 1917 году. В 1991 году идейные гуру перестройки объявили, что у России вообще не было истории. Она началась только в 1991 году. Наверное, всё-таки это наиболее искажающие взгляды.

Несмотря на это, даже в советских студенческих учебниках все достижения экономики 50-х годов сравнивались ещё с 1913 годом как с высшим пиком. Потому что именно Россия к концу династии Романовых, которая так трагически оборвалась, развивалась такими семимильными шагами, что, действительно, дай судьба, как Столыпин мечтал, двадцать лет без войн и революций, и она бы оторвалась от остального мира так, как приблизительно сейчас оторвалась Америка от остального мира.

Радио «Вести FM», 19.11.2013

«Несвятые святые»: о церкви без приторного умиления и ненужного назидания

Из печати вышла новая книга «Несвятые святые» и другие рассказы» наместника московского Сретенского монастыря, сопредседателя Церковно-общественного совета по защите от алкогольной угрозы архимандрита Тихона (Шевкунова), известного своей писательской и режиссёрской деятельностью.

Своими впечатлениями после её прочтения с нами поделилась историк и политолог Наталия Нарочницкая, доктор исторических наук.

«Познайте истину!»

– Какое же чудо эти рассказы! Что за слог! Что за образы! У каждого, кто открыл эту книгу, вырвать её из рук уже невозможно до утра! Удивительно, как в изящных маленьких зарисовках и заметках, исполненных и почитания, и доброй иронии, в образах, которые могут показаться кому-то нелепыми чудаками или даже самодурами, перед нами открывается такой волшебный и реальный, простой и чудный мир!

В книге архимандрита Тихона совсем нет искусственной романтизации архаики или нарочитого любования опрощением жизни, свойственных показной интеллигентской религиозности. Нет, этот мир прекрасен тем, что в нём расчищено главное в человеке.

Он поражает тем, что, отрекаясь от гордыни, человек вовсе не лишается своей неповторимости во всём – в своём пути к Богу! Чудесным образом непередаваемо прекрасный мир вдруг оказывается близок, хотя в нём вовсе не ангелы, а люди, живые-преживые, и мир этот вовсе не отпугивает, а притягивает! Но главное, что этот мир предстаёт почти волшебным, хотя в нём в ватниках убирают лепёшки из-под коровы, которая может угодить хвостом, измазанным навозом, прямо в лицо нерадивому послушнику. Этот мир поражает своим светом, добротой, любовью и чистотой, полной освобождённостью от порабощения действительностью. Да ещё какой действительностью – сугубо враждебной особенно христианству и монашеству, давнему предмету ненависти русских атеистов, отказывающихся, как Иван Карамазов, верить в Бога Всемилостивейшего и Милосердного. Вот где подлинная свобода – свобода внутренняя, неподвластная не только КГБ, «конторе глубокого бурения», как с сарказмом его называли в Псково-Печерской обители, но и ежедневно подстерегающему искушению хлебом и властью… Как же пронзительно встаёт евангельское: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными»! (Ин. 8. 32).

Псково-Печерская обитель, в которой автор – нынешний наместник Сретенского монастыря – провёл свои послушнические годы, выстояла в течение всех гонений на Церковь. Выдержала она даже хрущёвскую оттепель, которая оттепелью была лишь для нынешних либералов, а на деле – очередным погромом трёх столпов России и русской жизни: Церкви, деревни и армии.

Кроткая братия

Гонимые и притесняемые во всём, отвергающие всем сердцем и духом саму суть коммунистической картины мира, эти хрупкие старики и юноши были смелее и честнее прославленных диссидентов, не гнушавшихся помощью откровенных внешних врагов России. Эти же монахи не утратили ни любви к отечеству, пребывавшему, по их мнению, в чудовищном греховном соблазне, ни к обычному советскому человеку, не всегда злому, но всегда – намеренно или бесхитростно – бестактному по отношению к ним. И не было и нет никакой силищи, способной сокрушить самодержавие духа этой кроткой, тихой и такой сильной братии… Именно их надмирное самостояние было той незыблемой скалой, о которую безуспешно разбивались потуги выкорчевать веру и русский дух! Вот уж кому вовсе не надо выдавливать из себя по капле раба! Ведь они и были по-настоящему СВОБОДНЫМИ.

Для читателя, незнакомого с жизнью церковных людей и тем более монастырей, захватывающе интересным в этой книге окажется всё, так не похожее на ёрнические мифы о Церкви и монастырях. Сколько вы встретите высокообразованных, тонких умов! Эти часто не имеющие формального образования мудрецы поражают глубиной суждений и советов, способностью чувствовать Промысел Божий, что особенно сильно в русском православном старчестве. Но при этом – как прямо и тепло описаны они, как живые люди со всеми своими особенностями и недостатками. Они не иконы, но именно «несвятые святые» – точность названия поразительна!

Мир, далёкий для нас, мирян, вдруг становится совершенно понятным, в него невольно осмеливаешься поместить себя, хотя бы мысленно. И чувствуешь, что в этом мире, став ближе к Богу, мы становимся ближе и друг к другу.

А каковы описанные с блеском настоящего литературного пера прямо гоголевские характеры! Есть там и «очень вредный» отец Нафанаил с рваным подолом рясы и мешком сухарей вперемешку с монастырской казной на плече, способный поспать в сугробе, устроить хитрости и маленький спектакль, чтобы не отдать на пустое монастырские денежки, и даже подстроить короткое замыкание, чтобы не пустить в свою келью самого наместника. Его противоположность – грозного нрава и скорый на наказание наместник Гавриил, потом считавший самыми счастливыми и близкими к Богу годы своего собственного наказания и взыскания. Рядом с простой, вынесшей бесчисленные лишения, испытания, но сохранившей реликвии святого Серафима Саровского схимонахиней Фросей, выпускники университетов, прочитавшие Гегеля и Маркса и отринувшие жизнь как «способ существования белковых тел» (Ф. Энгельс)…

А каков мощный красавец – Великий наместник Алипий, герой Отечественной войны, отбривший наглость министра культуры Е. Фурцевой не церковнославянским, а таким солдатским словцом, что та завизжала и забилась в истерике прямо в монастырском дворе, куда явилась публично перед братией пристыдить «советского героя», ставшего «мракобесом»…

Послушник Тихон

А сколько там поистине сказочных, но совершенно истинных происшествий, случившихся с героями не иначе как по Промыслу Божию, и сколько забавного и совершенно невероятного! Да уж, читатель, даже приступивший к этой книжке со скепсисом, не заскучает.

В этих коротких и совершенных по литературной форме и эстетике рассказах удалось через малое сказать так много о большом! Сам архимандрит Тихон в рассказах везде остаётся именно послушником и не скрывает многого забавного и очень жизненного о себе и своих давних полумальчишеских сомнениях и скепсисе. Когда сегодня ставший наместником Сретенского монастыря архимандрит Тихон уже и сам является наставником и духовным отцом очень многих и многих ярких и незаурядных людей, особенно трогательны его бережное почитание и неизбывная благодарность к той лествице, которой стала для него Псково-Печерская обитель…

Эта книга – не текст, отредактированный для придания ему обучающей назидательности. Наоборот, читатель совершенно незаметно погружается в греющие лучи воспоминаний, чуть разорванные светлыми облаками. И в этих тёплых и добрых лучах начинаешь сам улыбаться и вдруг обретаешь такое умиротворение, такое равновесие, такое спокойствие за завтрашний день, что диву даёшься. Вдруг ощущаешь, что с Богом всё под силу! Ведь превратила же братия монастыри в благоухающие ухоженные цветники. И сделали это не флористы сада Версаля, а простые монахи. Красота в душе породила красоту дел. Так неужели мы не сможем расчистить нашу Россию и нас самих? Можно, только, как сказал немецкий барон старец Серафим, «нужно лишь наше собственное произволение, которого мало осталось». После этих рассказов о «несвятых святых» закрываешь книгу, исполненный не просто «утешения, а новых сил к жизни» – как это случалось по рассказу архимандрита Тихона с людьми после посещения отца Иоанна (Крестьянкина)… И душа, так уставшая от нашего повседневного уныния, вновь наполняется силами и радостью.

В этих рассказах столько жизни и занимательности и, наоборот, никакого приторного умиления, которым наполнены православные издания «для семейного чтения». Без тени назидательности, одна эта книга есть настоящая миссионерская глыба, которая стоит тысяч лекций и поучений…

«Аргументы и Факты», 14.09.2011

Он был таким русским!

Памяти профессора, доктора исторических наук А. Ф. Смирнова (1925–2009)

Анатолий Филиппович Смирнов был человеком своей эпохи. Но вместе с тем – и это одна из главных особенностей его личности и его вклада в науку – он принадлежал к тем русским людям и ученым, в чьих переживаниях и исканиях непосредственно воплотилась преемственность отечественной духовной культуры.

И как личность, и как ученый он не отделял себя ни от дореволюционной России, ни от советского периода. Человек крови и плоти своего века, рожденный в алтайском селе с прекрасным названием – Родино, он вместе с державой пережил ее взлеты и падения, грехи и заблуждения, надежды и разочарования русской мятущейся души. В 15 лет он стал школьным учителем истории, в 17, когда началась война, пошел в артиллерийское училище, бежал на фронт, был возвращен и строго наказан, но всю жизнь помнил «сороковые грозовые, свинцовые, пороховые…», учился экстерном, будучи офицером. Но наука звала все более и более властно. Его первые исторические изыскания были связаны с историческими судьбами народов Белоруссии, Литвы, Польши. «Бунташный» и судьбоносный XIX век, золотой век русской культуры, русской мысли Анатолий Филиппович не просто знал досконально – можно сказать, он в нем жил!

Он не искал легких и «успешных» тем, ему было трудно ограничивать свою мысль и просто возделывать узкий надел на академическом поле – слишком созидательного склада была наполнявшая его натуру жажда деятельности и, наверное, поэтому он успешно осваивал все новые и новые сферы: от классической истории и русской философии к славяноведению, истории освободительного движения XIX века, к истории русской правовой мысли и истории становления демократических институтов в России – Государственного Совета и Государственной Думы, и – через все и неизменно – дума о русском мужике, о русском мире, о совести, о Боге.

А. Ф. Смирнов оказался одним из очень немногих историков, изучавших революционную и советскую проблематику, сознание которого оказалось неподвластным «марксистско-ленинскому» тотальному нигилизму ко всему русскому, православному и традиционному.

Сохранив самостоятельность и широту мышления, он был духовно, интеллектуально и академически готов к открытию новых горизонтов. Его уровень не нуждался в нарочитом отречении и самопредательстве, которое столь широко было проявлено в академических кругах, не имевших стержня и столкнувшихся с драмой мировоззренческой пустоты. Смирнов как ученый не опустился до того, чтобы отвергнуть ценность социально-экономического измерения исторических процессов, которым марксистский метод, бесспорно, обогатил научные подходы, и ему было совершенно чуждо то брезгливое отторжение всей советской истории, в котором себя пытались найти многие «доктора наук», оказавшись бесплодными или всеядными.

Занимаясь давно, глубоко и вдумчиво революционными движениями, которые есть факт нашей многострадальной истории, Смирнов в своем их осмыслении поднялся над навязанными классовыми схемами. Как оказалось, он среди очень немногих оказался способен продолжить изучение революционной ситуации в России начала XX века, не повторяя ритуальные клише, но и не следуя моде легковесно опровергать все предыдущие акценты. Он слишком глубоко и сопричастно вникал в раскол русского общества на рубеже XX века. Он слишком добросовестно, а не следуя формально догмам, изучал драму русской истории на широчайшем фоне национальной традиции, религиозно-философских основ истории, национального сознания и политических теорий, и не мог не понять: как бы ни менялось наше отношение к революции, масштабы процессов и драмы разрушения исторического государства Российского, воздействие на мировую историю так грандиозны, что это не позволяет нам превращать обсуждение ее в фарс.

Анатолию Филипповичу Смирнову было в полной мере свойственно то, что именуется национальным самосознанием. Это не народническое обоготворение «низших классов», это не любование курной избой и замыкание в этнографических чертах, от чего он предостерегал, это не ностальгическая и сегодня экстравагантно-сектантская поза – романтизация допетровских институтов, или упорство в верности советскому периоду, – это просто неискоренимое чувство сопричастности не только и не столько к сегодняшнему дню своего Отечества, а ко всему его многовековому прошлому и к его будущему. В таком сознании рама восприятия способна объять и принять все, «нами же сотворенное, а значит, наше», что так любил цитировать Анатолий Филиппович, а вечное Отечество – не тождественно государству, несовершенному и греховному институту, творению рук человеческих.

И именно на 80-90-е, на эти драматические для страны годы, приходится период подлинной зрелости Смирнова как историка-мыслителя и дивный, нечастый в этом возрасте яркий взлет его творчества. Диапазон его научных интересов и занятий быстро расширяется. Он все глубже погружается в изучение не фактов, а самих процессов и мировоззренческих оснований формирования государственности и различных ее интерпретаций.

Он подошел к главному труду своей жизни – анализу «Истории Государства Российского» Карамзина. Поразительно, как сам Анатолий Филиппович определил свое призвание на этом пути: открыть нам Карамзина так, как он открылся Пушкину…

Борьба за право публиковать в СССР труд Карамзина заняла не один год и отняла много сил. Нам сейчас, когда, слава Богу, Карамзин стоит в каждой библиотеке, это уже трудно представить. В середине 80-х, когда журнал «Москва» стал переиздавать великого историографа по нескольку глав в каждом номере с комментариями и сопроводительным текстом Смирнова, это было мировоззренческим прорывом!

Это неслучайно, ибо карамзинское «наше, мы» уже пронизало все его существо, и сопричастный, но не льстящий взгляд на русскую историю был крайне важен для самого Анатолия Филипповича как исследователя. Он проявился в полной мере и в его капитальном насыщенном труде «Государственная Дума Российской империи». Этот труд – подлинную энциклопедию политической борьбы на рубеже XIX–XX веков – отличает проникновение в мировоззренческую дискуссию и накал столкновения взглядов на будущее государства, без которого бесплодны все попытки объяснить стремительное падение в обрыв революции. В этой работе можно найти столько уроков и столько параллелей с кипящими страстями 90-ми годами!

Его труд о Государственной Думе отличается не только необыкновенной насыщенностью фактами и документами, но и широким историческим фоном, где читатель погружается в густое переплетение идей, будораживших русское общество, и ощущает, как раскаляются края политического поля из нетерпеливых и самоуверенных партий, которым больше нужно было торжество своих умозрительных схем, чем выход государства из кризиса.

Работая над разного рода историческими документами для этой фундаментальной монографии, он стал вдумчиво анализировать самые серьезные проекты, когда-либо созревавшие в среде русских государственных мужей и мыслителей.

Так, Смирнов считал фатальной исторической драмой неспособность найти форму вовлечения в процесс поступательного государственного развития огромной народной крестьянской массы.

Безземелье крестьян в огромной крестьянской стране само по себе создавало в основании государства заряд страшной разрушительной силы.

Смирнов видел корни и причины постоянно повторяющихся неудач всех и всяческих реформ на протяжении всей русской истории вплоть до сегодняшнего дня – в полной отделенности и отдаленности крестьянской, а сегодня – широкой народной массы от управления даже своей жизнью, почти цивилизационное деление общества. Недоверие между массой народа и властью, элитой, неспособность последней воспринять социальные чаяния народа и найти соединительный рычаг, навсегда выбив почву из-под революционных смут и сохранив национально-культурный стержень цивилизации, – вот причина большей части и наших сегодняшних нестроений.

Смирнов отнюдь не был утопистом, не повторял бесплодный лозунг «дать кухаркам управлять государством». Он понимал прекрасно, что многовековой разрыв общества создал порочный круг, в котором нужно преодолевать не только неготовность элиты, но и неготовность к масштабной и ответственной управленческой деятельности массы народа, отягощенного частными бедами. Но Смирнов был убежден: преодоление разрыва невозможно без создания механизма вовлечения народа в самоуправление, который бы без хаоса и рассыпания в местничество рождал бы в среде народа постоянно растущий социально-активный слой, объединяющий, обновляющий и питающий социум снизу доверху. Основы такого механизма необходимо было искать в собственном историческом опыте и нанизывать на него опыт мировой и европейский.

Взгляд Смирнова на многовековую российскую историю никак не умещался ни в прокрустово ложе советской официальной идеологии, ни в узкую логику ее презрительных отрицателей. Смирнов всем существом отторгал радикальный революционный нигилизм по отношению к отечественному историческому опыту, равно свойственный как интеллигенции начала XX века, ортодоксам-марксистам эпохи застоя, так и постсоветским гуру перестройки. Он принадлежал к тем историкам, кто в личном восприятии осознавал и чувствовал непрерывность многовековой истории России. Для него, слишком хорошо знавшего преемственные, больные и поныне нерешенные вопросы русской жизни, наша история не распадалась на несоединимые русский, советский и постсоветский периоды.

И это оказалось дано немногим в смутные 90-е и в обнадеживающие, но противоречивые 2000-е годы.

Перу А. Ф. Смирнова принадлежат исследования не только исторических трудов Н. М. Карамзина, но и столь ярких и непохожих друг на друга историографов – Н. И. Костомарова и В. О. Ключевского. Их жизнеописания, созданные Смирновым, позволяют нам представить их эпоху, их творческую лабораторию, непростую судьбу их трудов, всю бурную и непреходящую дискуссию об историческом предназначении России…