Сосредоточение России. Битва за русский мир

– Конечно, мы, русские, всегда будем спорить о своей истории. Наверное, мы бы перестали быть русскими, если бы не дискутировали о том, например, кем был Иоанн Грозный. Потому что нам небезразлично нравственное содержание власти и истории. Однако на Западе никто не стыдится ни Екатерины Медичи, которая за одну Варфоломеевскую ночь загубила больше, чем Иоанн Грозный за 30 лет своего царствования, ни Генриха VIII, который обезглавил не только своих жен, но и гуманиста Томаса Мора. Нам тоже нужно учиться именно так относиться к собственной истории. Мы за последние двадцать лет не раз оказывались свидетелями того, как политические воззрения настолько окрашивали отношение к историческим событиям, что несчастный школьник просто был на пороге раздвоения сознания. Кстати, жажда иррационального вселенского обличительства у пресловутого «креативного» класса проистекает в значительной мере из почерпнутого из СМИ и блогосферы нигилистического отношения ко всей российской истории…

«Государство и Отечество – не одно и то же»

– Какова, на ваш взгляд, основная цель преподавания истории в школе? Должно ли у школьников возникнуть чувство, что они живут в великой стране с великой историей?

Да, должно! И лично я считаю это очень важным. Об этом заботятся во всем мире – чтобы новое поколение не утратило уважения к собственной стране и собственной истории. Потому что именно это делает человека гражданином. Я прожила в США восемь лет, работала в секретариате ООН. Американские школьники каждое утро поднимают флаг своей страны и поют гимн. Во Франции каждый муниципалитет обязан проводить выставки, водить детей к мемориалам погибших за Родину. Дети воспитываются исключительно на самых ярких позитивных страницах истории. Там не скрываются страницы печальные, трагические, может быть – даже преступные, но, тем не менее, на них никогда не делается акцент. Ведь человек всегда в себе самом больше всего ценил светлые порывы, на них воспитывались следующие поколения. История и философия – две науки, которые формируют мировоззрение человека и являются питомником его идеалов. Совершенно не надо стыдиться любви к своему Отечеству – она так же естественна, как любовь к матери. Мать соседа может быть и умнее, и красивее, и моложе. И успешнее, как сейчас модно говорить. Но ребенок любит свою мать и очень переживает, когда слышит о ней дурное. Национальное самосознание вовсе не означает завышенной самооценки или ощущения превосходства над другими, любование своими грехами, которых у нас предостаточно, как у любой нации… Это просто чувство сопричастности не только к событиям сегодняшнего дня, но и к прошлому, и к будущему. В основе такого сознания лежит интуитивное чувство разделения понятий государства и Отечества.

– Многие сегодня не видят между ними разницы…

– Государство – всегда греховный политический институт, творение рук человеческих. А Отечество – вечное понятие, вечный дар. Великий историк Карамзин писал: «Все это нами сотворено, значит – наше». Человек не отрекается от Отечества, даже если ему не нравится все, что в государстве на его глазах происходит. Он понимает, что государство меняется. Например, мой дед в Первую мировую войну был прапорщиком русской армии, полным георгиевским кавалером. А моя мама – партизаном во время Великой Отечественной войны. Они воевали за одно и то же Отечество, хотя государства были разные. И очень многим людям не нравилось что-то и в том и в другом государстве. Нация, которая в минуты больших испытаний и вызовов, особенно извне, способна на время отложить споры о государстве, чтобы защитить Отечество, имеет шанс потом улучшать свое государство. Я считаю очень важным сохранить такой подход, который воспитывает в человеке чувство сопричастности к истории. Это не исключает переживания за те страницы истории, которые не хотелось бы повторять, но учит переворачивать их, не глумясь над жизнью отцов.

«Учителя свободы не потеряют»

– Наталия Алексеевна, сейчас больше всего критики как со стороны либералов, так и консерваторов, вызвало новое понятие «Великая русская революция», под которым создатели концепции объединили Февральскую революция и Октябрьскую…

– И проект нового учебника, и сама задача создать некую единую концепцию вовсе не исключают с течением времени постепенной коррекции, выработки оптимальных тезисов. Поэтому и я не могу сказать, что со всеми нюансами согласна в новой концепции. Но это первая попытка без гнева и пристрастия отнестись к тому, что так нас разделяет, обойтись без полярных оценок. И думаю, потом, возможно, найдутся более емкие формулировки. Лично я бы предпочла жить без революций – чтобы наша страна удержалась от такого катаклизма, как революция 1917 года, которая, кстати, была во многом обусловлена нигилистической позицией образованного слоя населения. Тем не менее, масштаб этого события не позволяет относиться к нему как к фарсу и замалчивать его. Поэтому нам надо уже с позиции новых поколений посмотреть на то, что произошло в 1917 году. Не знаю, называть ли революцию Великой – в нашем сознании такая характеристика по большей части носит положительный оттенок. Но по масштабам и воздействию на мир революция точно была Великой: такое государство разрушить до основания… провести такой грандиозный эксперимент в течение века, победить Гитлера…

– Как же мы сможем договориться, если для одних это была Великая Октябрьская революция, для других – страшная катастрофа?

Пусть сегодня нас разделяют символы прошлого, но нас должны объединить задачи будущего. Есть непримиримые люди с обеих сторон. И каждый хочет, чтобы именно его правда восторжествовала. Однако историческая правда заключается в том, что в 1917 году произошло колоссальное землетрясение, которое все изменило. Мы многое утратили. Масштабные революции, хоть и вырастают на основе накапливающихся проблем, редко приносят однозначную пользу. Они сами несут в себе глобальные разрушения. Недаром говорят, что самое страшное – это утро после революции. Те, кто пришел к власти на волне революции, всегда настолько зависимы от поддержки своих сторонников, что вынуждены делать все, чтобы удержаться. Те интеллигенты, для которых сначала «небо было в алмазах», потом в ужасе отшатываются от всего – и тогда приходится рекрутировать во власть самых беспринципных радикалов. Топоры стучат, головы летят…

Конечно, та революция стоила России очень дорого. Но это данность! Мы должны оценивать советский период в критериях реальности. Разве можно изъять из истории советский период?! Он был по-своему великим, жертвенным. Видеть в каждом пламенно, бескорыстно работающем ради общего будущего человеке носителя дьявольских замыслов – смешно, антиисторично и абсурдно. Тем более – у сынов Отечества, полегших в Великую Отечественную войну, которую необходимо навсегда оградить от поругания! Поэтому я и призываю не вставать на одну сторону – надо пытаться как-то показывать правду и тех и других.

– Каков, на ваш взгляд, идеальный учитель истории? Не потеряет ли он свободу преподавания?

– Конечно же, нет! Сейчас нет партсобраний, на которых проверяется идейная благонадежность. Сейчас такая свобода говорить все, что угодно! Поэтому заявлять о каких-то угрозах смешно. Идеального учителя истории, на мой взгляд, не может быть, потому что личность учителя в этом предмете играет огромную роль – большую, чем в преподавании физики или алгебры. Учитель должен быть добрым, вдумчивым и очень начитанным, с высоким уровнем общегуманитарной эрудиции, которая, к сожалению, падает катастрофически и у общества в целом, и у студентов. И, конечно же, он должен удерживать себя от пламенной приверженности какой-то позиции. Для этого он должен много читать подлинных исследований, а не быть в плену абсолютно фантазийных, недокументированных суждений, зачастую навязываемых сегодня через газеты, ТВ и особенно Интернет.

Светлана Новикова Смена.ру, 16.11.2013

Пора заняться историей?

Воссоздано Российское историческое общество

Комментирует доктор исторических наук, президент Фонда исторической перспективы Наталия Нарочницкая:

– Я считаю, что вопрос воссоздания общества давно назрел. И очень хорошо, что оно создано вместо той комиссии, что была при Президенте, и которая выполнила свою роль, произвела некоторую инвентаризацию проблем, вызывающих нездоровый интерес общества, документированными и серьезными исследованиями.

Воссоздание исторического общества – это объединение усилий общественных деятелей, которые понимают, что именно история является питомником идеалов человека и кузницей его мировоззрения. Именно в христианской культуре история впервые стала очень важной наукой, и ее неизбежно перетолковывают и пытаются при каждом новом политическом цикле найти оправдание, потому что человеку в нашей культуре небезразлично, как оцениваются его деяния.

Что касается нашей страны, то, претерпев в XX веке столь масштабные революционные изменения, причем не один раз, история подверглась и искажению, и забвению, замалчиванию некоторых страниц, предвзятой интерпретации. Логический ряд, в котором исследуются события, должен быть восстановлен полностью, нужно исследовать исторические темы в соответствии с теми нравственными и историкофилософскими установками, которые были у людей тех времен, а не переносить свои сегодняшние. В этом заключается принцип историзма – исследовать историю и толковать мотивации к совершению исторических актов и сами деяния, понимая, что было в голове у тех людей, какие представлениями о добре и зле, о правильном и неправильном были у них. И очень много тем, которые до сих пор, несмотря на 20-летние попытки восстановить забытое или неоправданно искаженное, остались забыты. Наш Фонд исторической перспективы еще в 2008 году поставил вопрос о том, что Первую мировую войну надо заново изучать и рассматривать революцию скорее через призму Первой мировой войны, а не наоборот, как нам предлагала марксистская историческая доктрина. Это уже достаточно понятно. И мы долго спорим о Великой Отечественной войне, потому что чудовищные искажения происходят в угоду политическому заказу. Даже во время холодной войны западные политики, политологи никогда не отождествляли коммунизм и гитлеровский нацизм, считали их антитезами, антиподами. Заново нужно осмысливать и победу над Наполеоном, и международные отношения XIX века, особенно его конца, которые вообще заложили век XX.

Сам исторический процесс преемственен и непрерывен, и всегда можно найти в предыдущем этапе те корни, которые породили следующий этап. И вот тогда у нас будет цельное представление об истории, и в нашем национальном самосознании будет главная основа – чувство принадлежности ко всей многовековой истории государства и его будущему, а не только к сегодняшнему дню, который может нравиться или нет. Нет вообще такого этапа, чтобы современникам все нравилось. Поэтому я считаю, что создание такого общества, которое объединит разных людей: и историков, и политологов, и философов, и общественных деятелей, – придаст импульс, может быть, произойдет мобилизация каких-то информационных, научных, академических и прочих ресурсов, и они будут брошены на исследование тех страниц, в которых мы сейчас особенно нуждаемся.

Подготовила Дарья Бурда, «Столетие», 22.06. 2012

Незавершенность российских реформ. Ретроспектива и перспектива

Оторванность элиты от народа в течение двухсот лет обрекала фактически на неудачу все гениальные концепции и реформы в Российском государстве…

Для нас и сегодня остаются нерешенными извечные вопросы русской жизни. Мы по-прежнему задаем те самые вечные вопросы: «Кто виноват?» и «Что делать?».

Россия, как и двести, и сто лет назад, во времена трагических событий, стоит перед задачей всесторонней модернизации. И сколько ни придумывают и ни предлагают нам концепций этой модернизации, не осмысливая всю полноту ответственности за эти концепции и не осмысливая, собственно, те корневые рычаги, которые могут Россию повести по пути модернизации, а не повести ее по пути разрушения, с утратой смысла исторической жизни и вытеснения основы ее – государствообразующего русского народа – на обочину мировой истории.

Во времена Столыпина, в начале двадцатого века, которое потом ознаменовалось и Февральской, и Октябрьской революцией, чудовищным сломом всего и вся, спор о выборе пути модернизации был проигран тогда почвеннической, славянофильской идеологией, мировоззрением – в пользу радикального западничества с его кабинетами и доктринами и попыткой автоматически перенести на Россию с религиозным и философским обоснованием ее государственной идеи кальку западноевропейских институтов. Эти эксперименты сначала нам явили звериный оскал бесов коллективизма; потом, когда от них устали и в них разочаровались, – нам явилась вольтерьянская, столько же идеалистическая по отношению к России усмешка демонов индивидуализма, – я имею в виду последнее время, окончание двадцатого века.

Поэтому мы должны сегодня посмотреть на историческую ретроспективу с тем, чтобы увидеть историческую перспективу. Собственно, это девиз нашего фонда, который рассматривает, пытается рассмотреть (нужно быть скромнее), сказать панорамно – процессы, которые происходят в России, учиться на уроках истории и понимать, что Россия может двигаться вперед, исключительно опираясь на собственные силы.

Это прекрасно понимал Столыпин.

Вопрос о том, почему и как не были завершены и не реализовались его реформы, – безусловно, об этом можно писать тома и книги. Это и революция, и война, и незаинтересованность, как бы даже в этом очень емком и коротком фильме было сказано, всего окружающего мира в том, чтобы Россия оторвалась от него – так, как сегодня, например, оторвалась Америка.

А у России были такие шансы и перспективы, неслучайно Столыпин говорил: «Дайте двадцать лет без войн и революций». Перед ней был собственный неосвоенный колоссальный рынок. Если говорить чисто технократическими категориями, как и сегодня модно, принято оценивать исторические процессы, ей даже не нужно было конкурировать за рынки сбыта в той мере, в какой такая конкуренция возникала между владычицей морей тогдашней – Британией и растущими амбициями бисмарковской по духу, но опрокинувшей его последние советы кайзеровской Германии.

Я буду говорить о другого типа причин неудачи этих реформ, которые и привели к революции: об отношении и сущности элиты русского общества тогда и сегодня; об отсутствии механизма и рычага соединения потенциала, энергетики, творческого потенциала народа (сегодня мы говорим «общества») и правящего слоя. Отсутствие этого механизма, оторванность элиты от народа в течение двухсот лет обрекала фактически на неудачу все гениальные концепции и реформы в Российском государстве: и реформы Сперанского, и реформы государевы, Александра Второго и, наконец, реформы Столыпина.

Что я имею в виду под сознанием элиты?

Столыпин для нас является примером той элиты, которая прекрасно понимала, во-первых, что Россия может быть только империей, и вне этой парадигмы, вне этих рамок своего существования она просто не может существовать, а приходит к деградации.

Слово «Империя» в двадцатом веке превращено было в бранное слово либералами последнего постсоветского разлива. А Столыпин прекрасно понимал, что основа любой исторической энергии России – это государствообразующий русский народ, и не стеснялся об этом говорить.

Сегодня же стыдливо заменяют слово «русский» на «российский». Хотя «российский» – это всего лишь гражданское состояние, этим гнушаться тоже не надо, это тоже завоевание человеческой культуры и политики. Но культуру, основу государственного народа, побуждения к продолжению себя в мировой истории рождает только нация – своими целями и ценностями национального бытия, со своей верой, мировоззрением, мироощущением, со своими историческими переживаниями.

Уничтожь вот эту сердцевину, вот это сердце, – и народ вытесняется на обочину мировой истории, потому что он утрачивает понимание смысла своего развития и существования. Он утрачивает даже библейский инстинкт продолжения рода. И мы видели, как именно вот такое отношение к народу и его растерянность привели к тому, что он ответил на этой демографической катастрофой конца девяностых годов, из которой мы пока еще только выбираемся, но отнюдь не вышли.

Это тоже для нас урок.

Столыпин прекрасно понимал, что Россия – это многоукладное и многонациональное государство. В его словах не было никогда ничего обидного по отношению к другим народам, которые осознанно вошли в Российскую империю, были соратниками в строительстве государства, были верными ему, защищали его от внешних врагов. Но, тем не менее, говорил и, мне кажется, это можно повторить сегодня, что русские государственные институты должны быть русскими по духу. В них, безусловно, должны иметь представительство все народы Российской империи со своими интересами, – но не в той мере, в какой это делало бы их вершителями судеб собственно наших русских. Это замечательный тезис, который тоже нужно усвоить всем реформаторам, которые кричат о том, что ни нация, ни народ не являются сегодня субъектом мировой истории и вообще исторического процесса.

Мы видим, как после Столыпина, после Октябрьской революции в большевистской марксистской доктрине, очень обоснованной и развитой по-своему, системной, безусловно, движущей силой, так сказать, протагонистом мировой истории, субъектом исторического делания была объявлена вненациональная, транснациональная общность – класс.

Мы видим, как в девяностые годы, в конце двадцатого века то же самое: опять не нация – движущая сила мировой истории, а индивид, гражданин мира, со своими правами человека, не связанными никакими узами с собственной цивилизацией. Это роднит вульгарно-либеральную доктрину в ее последнем, разумеется, нашего времени, выражении с марксистской и большевистской. В то время как классические либералы конца девятнадцатого века, возможно, перевернулись бы в гробу, услышав многие критерии сегодняшней демократии и прав человека, особенно когда символами таких прав и свобод становится не свобода к творческому проявлению сил своих, а свобода различных парадов и свобода объявлять норму ничем не лучше, а равной извращению. Элита – народ, русский народ был в корне – Столыпин в это безгранично верил.

Одни цитаты из его речей – а по свидетельству современников, он зажигал аудиторию, – свидетельствовали о том, что там нет ни грани фальши, ни грани политической конъюнктуры. Это убежденность человека в своей правоте, в своем служении.

Я в фигуре Столыпина сегодня ищу символ почти недосягаемой высоты отношения к своему государственному долгу. Отношение к власти как к служению, колоссальной ответственности за то наследие, которое передано этой власти предыдущими поколениями на сегодняшний день, и за будущее, – такое отношение для нас тоже должно быть уроком, примером и, наверное, труднодостижимым пока идеалом.

В каких условиях могут проводиться реформы такого масштаба и такой глубины, как видел их Столыпин?

Во-первых, когда мы оцениваем его опыт и сравниваем с концепциями сегодняшнего дня, – сегодня перед нами опять стоит проблема модернизации. Модернизация – это не создание отдельных научных центров (кстати, по отдельным научным направлениям и достижениям науки в советское время у нас не было недостатка в выдающихся ученых, в выдающихся достижениях). Дело не в этом. Дело в том, что ровное развитие регионов, гармоничное поступательное развитие всех сфер общественной материальной жизни, быта – вот основа для модернизации, которая должна коснуться жизни каждого человека. И социальная, и политическая модернизация, безусловно.

Для этого необходимо, действительно, доверие, доверие взаимное. Вера в то, что те, кто облечен властью, несут ответственность, а не требуют этой власти ради власти, ради материальных благ. В этом отношении даже враждебная, нигилистическая элита начала двадцатого века была, конечно, все равно гораздо более бескорыстной, чем элита нынешняя.

Для того, чтобы Россия шла вперед, нам нужна новая элита. Но как ее создать?

Мог ли Столыпин осуществлять свои реформы, и почему, собственно, деятельность первой Российской Думы всех созывов, на самом деле, не предотвратила ни революцию, ни последующее тяжелейшее развитие ее в большевистских, так сказать, обручах, которые сковали всю страну?

Кстати, это было возможно уже и на том этапе, и единственное, что вообще было возможным, потому что марксистская доктрина – великолепный инструмент для разрушения, но для созидания требовалось сковать Россию железными обручами. Отнять землю у крестьян, которую им обещали дать. А хотели ли те представители элиты, которые работали в первых Думах, созидать? И хотели ли они успеха тех или иных реформ?

Русский радикализм, о котором писали братья Трубецкие, проявился тогда во всей своей красе. Нам нужно все или ничего. Нельзя реформировать образование, потому что все равно это не будет так, как должно быть в идеале. Нам нужно все или ничего, революция или ничего.

Поэтому не для защиты государства, не для вывода его из кризиса, левые, но не только левые, а леволиберальные силы, кадеты пришли в Думу. Они требовали всего или ничего. Они поняли ценность государства как такового лишь в эмиграции, где они потом оставили в сборниках полные горечи воспоминания, суждения о самих себе.

Семен Франк писал, что прежде чем обвинять народ, который, правда, как он сказал, дважды проявил себя так, что это должно надолго отбить народнический зуд обоготворять низшие классы, но, тем не менее, прежде, чем обвинять народ, вспомните свою роль в разнуздывании самых низменных инстинктов под видом призыва, классовой ненависти под видом реформ и так далее. Это им бросал действительно Столыпин слова: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия». Это ему, израненному взрывами, кричали те, кто сами устраивали террор «Ты палач!» – были такие. А он им отвечал спокойно и уверенно, и эта непоколебимая воля – тоже удивительный пример государственного деятеля: «Я не палач, я врач. Я врачую больную Россию».

Столыпин погиб от рук левых, но его одинаково ненавидели не только те, кто держал наготове бомбу, по выражению Ивана Солоневича, но и те, кто не хотел выпустить из рук розгу. Вот этот бесценный урок того, какие условия нужны для подлинной модернизации, мы должны вынести для сегодняшнего дня.

Для этого нужно хотя бы минимальное единство общества по основным вопросам прошлого, настоящего и будущего. А мы только нащупываем это единство, и оно периодически подвергается опять сомнению и тает, потому что слишком велики неурядицы, слишком велики несправедливости и грехи нашей государственной жизни. Слишком противоречит реальная жизнь, итоги последних экспериментов самим же демократическим постулатам, которые не терпят средневекового неравенства и средневекового уровня нищеты в двадцать первом веке, не терпят неравенства возможностей, и так далее.

Второе, что для нас должно быть уроком, и почему не могли тогда завершиться успехом столь глубокие реформы. Реформы, которые настолько сильно меняли жизнь, при этом бережно относились к самому духу народной жизни, не меняя цивилизационной сущности России. Важно отношение нашей элиты к собственному отечеству.

Хочу процитировать, что писал Георгий Вернадский, историк зарубежья, об отношении либералов к собственному правительству. Что даже, как он пишет, интеллигентный Милюков и большинство тогдашних радикальных либералов, увлеченные политической борьбой с русским правительством, не имели никакого чувства ответственности по отношению к своему государству. Даже когда они попадали за границу, они не скрывали своей отчужденности от официальной России. Вот эту идейную форму существования русской интеллигенции как отщепенства блестяще охарактеризовал и развенчал Петр Бернгардович Струве, и от этого мы не избавились и сегодня. Фактически у нас признаком интеллигентности является именно скептическое и презрительное отношение к государству, к его истории и, особенно, к тому, что именуется великой державой. Но Россия, как понимал Столыпин, и я думаю, пора и нам сделать этот вывод, не может существовать в иной форме, как империя.

Через сто лет такой же тип поведения демонстрировали на моих глазах великие либералы постсоветского разлива в Совете Европы. И они просто наслаждались чувством совершаемой доблести, показывали, как сладостно отчизну ненавидеть и желать поражения собственному правительству в войне. Программа Столыпина и не могла фактически быть реализована, хотя, безусловно, ей помешала прежде всего смута, противоречия в самом правительстве, борьба политических сил, которая в России столыпинского времени фактически свела на нет очень многие возможности даже Думы, особенно Четвертой, погрязшей в распрях.

Как пишет замечательный исследователь русской Думы Анатолий Филиппович Смирнов, несмотря на блестящий состав своих представителей, она в конце фактически не только не могла, а прямо вела Россию к Февральской революции, и затем уже к Октябрьскому перевороту.

Поэтому мне хотелось бы сказать, что реформатор, каким был Столыпин, – это не нигилист. Он не презирает и не ненавидит свое отечество, а болезненно переживает и сопереживает все его грехи и несовершенства. Это совершенно разное отношение, которое не означает лакировки действительности и отсутствие критики его. Сопричастность – не просто критика, а изобличение несовершенств и грехов есть нормальное состояние любого реформаторского подхода. Но при этом, для того чтобы подлинную модернизацию Россию осуществить, безусловно, нужно любить свое Отечество, понимать, что Россия – на самом деле он это превосходно понимал – это страна, к которой не применимы кабинетные доктрины, заимствованные с Запада. Хотя многое можно и нужно применить и развивать на русской почве. Но, тем не менее, вынуть вот это сердце, понимание взаимоотношений, присущее именно русской традиции, и заменить его на что-то чужое, не могло привести ни к какому успеху.

Для Столыпина было очевидно, что многоукладная Россия должна развиваться, причем здесь цитировали его отношение к строительству Амурской дороги, я очень много его речей прочитала по этому вопросу. Как он осознавал тот факт, что Россия расположена в Евразии, что она граничит с разными цивилизациями! И поэтому действовал по своему пониманию, как должна развиваться экономика, как, если использовать терминологию советского времени, производить развитие и размещение производительных сил, – а такой был предмет даже на факультетах.

Он понимал, что нужно развивать Россию так, чтобы развитый центр постепенно смещался на восток, к географическому центру Российской империи, иначе невозможно развитие Дальнего Востока, использование его потенциала, и так далее. Практически, мы видим, в каком плачевном состоянии – не распада, но, тем не менее, ослабления единства, экономического даже единства страны, удерживаемое лишь действительно вертикальной властью, и слава Богу, что она есть, – удерживается тот Дальний Восток. Не Китай виноват в том, что безлюден наш Дальний Восток, безусловно.

Столыпин был близок к такому пониманию развития экономики России, к идеям Вениамина Петровича Семенова-Тян-Шанского, который в замечательной работе о промышленно-территориальном владении применительно к России описывал, как было бы правильно стимулировать экономическую активность, энергию, предпринимательство народа в такой огромной стране, где нельзя применить одну и ту же доктрину на нескольких территориях, столь различных и многоукладных.

Хотелось поставить эти вопросы и еще раз подчеркнуть такие выводы, которые сами напрашиваются из осмысления наследия Петра Аркадьевича Столыпина. Модернизация должна и может происходить только с опорой на национальные традиции, принципы и достижения. Как писал Столыпин, наши реформы, чтобы жить, должны черпать силу в русских национальных началах. Нужно дать возможность способному трудолюбивому крестьянину, то есть соли земли русской (сегодня мы иными терминами говорим), освободиться от тисков. Необходимо поднять обнищавшую, истощенную землю. Наша земля – это залог нашей силы в будущем. В деле защиты России мы все должны соединиться, согласовать усилия, свои обязанности и свои права для поддержания одного исторического права России быть сильной.

Не буду уже повторять то, что наши институты власти должны быть русскими по духу, в них должны быть представлены интересы всех других народов, но не в той мере, в какой это делает их, особенно в некоторых регионах, вершителями судеб собственно русских.

Хочу завершить оценку сегодняшней ситуации словами Столыпина, обращенные к ситуации той, – они очень похожи: «После горечи перенесенных испытаний, Россия, естественно, не может не быть недовольной; она недовольна не только правительством, – Думой, партиями, правыми, левыми; она недовольна потому, что она недовольна сама собой. Недовольство это пройдёт, когда выйдет из смутных очертаний, когда обрисуется и укрепится русское государственное самосознание, когда Россия почувствует себя опять Россией!».

А закончу я словами Ивана Ильина, который замечательно написал о том, какое будущее у России.

Он писал о том, что Россия никогда не будет простым, сложенным из элементов организмом, но всегда будет многосоставной империей. Она должна быть обществом семейного типа. И здесь Иван Ильин интуитивно, а может быть, и совсем не интуитивно развивает отношение к власти и к государству не в духе философии Contrat Social Руссо, а в духе государственного учения Филарета Московского о том, что общество и государство – это разросшееся семейство.

Думаю, то, что не удалось завершить Столыпину – и мы не стали разросшимся семейством, и модернизация, не уничтожающая смыслообразующее ядро нашей жизни, – до сих пор остается для нас не выполненным, но актуальным историческим национальным заданием.

Доклад на конференции «Столыпин и современная Россия» в Фонде исторической перспективы, октябрь, 2011.

Кошки на сцене

Наталия Нарочницкая о новой книге «Партитура Второй мировой. Гроза на Востоке»

Российская газета: – В этом году в России впервые решено праздновать окончание Второй мировой войны. Что это решение добавляет в символику жизни современной России?

Наталия Нарочницкая: – Этого празднования добивались очень многие. Еще будучи депутатом Госдумы я ожидала этого праздника. К счастью, у нас сегодня постепенно снимается какой-то гриф – не скажу секретности, но замалчивания очень славных страниц нашей истории, которые могли бы объединить общество в поклонении памяти тех, кто защищал наши рубежи и наши интересы. Вспомним, какой общенациональный порыв связан у нас с 9 Мая. Никто не думал и не ждал, а за рубежом стоял даже такой зубной скрежет по этому поводу. И это была реакция не на парад как демонстрацию силы, а на то, с какой радостью нация вдруг ухватилась за это объединяющее историческое переживание! Люди, столь разделенные всевозможными обстоятельствами: финансово-экономическим положением, бедами и успехами, возрастом и образом жизни, – вдруг превратились в единую нацию.

Поэтому очень важно, чтобы в нашей истории, и прежде всего в преподаваемой ее версии, перестали замалчиваться какие-то страницы. Стыдливое замалчивание истории войны на Дальнем Востоке в конце концов посеяло в обществе какое-то сомнение к нашим историческим правам на Курильские острова, например.

РГ: – Как возникла идея сборника «Партитура Второй Мировой. Гроза на Востоке»?

Н. Нарочницкая: – Об исторических событиях нельзя судить по фактам из газет. На истфаках всего мира на курсах «источниковедение» студентов учат: газеты – не исторический источник. В природе газетных сообщений и запуск намеренных искажений. Без газет, правда, время и историю тоже нельзя понять. Они погружают нас в мировоззренческий контекст, в борьбу идей. Но ссылаться на них в среде хороших историков дурной тон. Настоящая опора для историка – документы. И мы в приложениях к сборнику публикуем документы, которые погружают читателя в исторический контекст. Они же выбивают почву из-под необоснованных суждений, которые сейчас охотно тиражируются. К тому же мы собрали коллектив авторов, известных своим академизмом, знанием источников, но при этом работающих с новыми материалами, чтобы рассмотреть проблему с самых разных сторон. Нам нужна была панорамная картина прошлого, соединенного с настоящим. Подготовленная «Фондом исторической перспективы» при взаимодействии с комиссией по противодействию фальсификации истории, эта книга, как и все ее аналоги из серии «Актуальная история», стремится обеспечить общественные дискуссии добросовестными исследованиями и документами.

РГ: – Как вам удалось добиться цельности сборника? Японские и китайские историки по своим суммарным позициям должны были писать прямо противоположное. Среди ваших авторов и Марк Парилло, глава ассоциации военных историков США. Не было острых моментов при соотнесении позиций?

Н. Нарочницкая: – Нет, никогда. Мы же ничего не меняли ни в чьем тексте. Наша задача была дать реальную картину современных интерпретаций острых исторических проблем.

Нам, конечно, очень хотелось участия в сборнике японских и китайских авторов. Но мы не подыскивали их в расчете на такую же позицию, что и у нас. Нам, наоборот, хотелось поймать доминирующие воззрения современной историографии. Кстати, из многих статей становится ясно, что до определенного идеологического периода японские историки, например, никогда не отрицали, что русские первыми открыли Курильские острова и высадились там. И еще в середине XIX века Сахалин на японских картах фигурировал как полуостров, они не знали, что это остров.

В статьях японских авторов названы иные цифры потерь. Но документы сборника оставляют у читателя право на сравнения.

Сейчас очень полезно взглянуть на все это без призмы всяких пропаганд и понять, что же на самом деле происходило. Правда воссоздавалась по крупицам. Работы Сергея Тихвинского и Владимира Мясникова постепенно воссоздавали мозаику исторической реальности, пазл складывался с пазлом. И вот к юбилейной дате – завершающий аккорд, дающий возможность увидеть события цельно.

Все, хватит, как в хрущевские времена, закрывать какие-то темы для читателя, публики, общества. США же не скрывали свое отступление от всех решений Ялты и Потсдама в отношении Азии и, не сомневаясь, взяли Японию в полные клещи своей оккупации с бессрочным присутствием американских вооруженных сил на островах и архипелаге Рюку.

РГ: – В статье профессора Мясникова есть прекрасная метафора со ссылкой на Станиславского: если по сцене будет бегать кошка, зритель будет смотреть на нее, а не на Отелло с Дездемоной. Сколько «кошек» бегают сегодня по сцене исторической правды о Второй мировой войне?

Н. Нарочницкая: – Много. Наша задача как историков, чтобы «кошек на сцене» не было. Мы должны сделать инструментом противодействия фальсификациям истории подлинные исторические исследования. Поэтому мы имеем дело только с профессиональными историками, само имя которых уже является гарантией от легковесных суждений и подозрений в манипуляции историческими фактами.

Знаете, не надо никого запрещать. Достаточно наводнить информационное поле подлинными исследованиями. Фальшивые голоса потонут сами.

РГ, 02.09.2010

«Не запрещайте нам называть себя русскими…»

Поножовщина в московском трамвае, свадебная стрельба на столичных улицах – жизнь все чаще подбрасывает поленья в этот костер… Где корень этих проблем и что надо сделать, чтобы не дать пламени разгореться? Об этом наш разговор с известным историком и публицистом Наталией Нарочницкой, недавно представившей читающей публике свою новую книгу «Русский код развития».

– Приведенные вами факты поведения кавказцев в русских регионах – это очень тревожный симптом, хотя понятно, что безобразно ведут себя не все, а лишь самые некультурные представители этих народов. Но это интуитивное желание показать, что «я здесь хозяин», режет глаз всем. А корень проблемы гораздо глубже: титульную нацию – русских – упорно отодвигают в сторону, ее как бы и нет. Но она есть. Властям РФ надо заниматься и проблемами русского народа, создавать русское гражданское общество. Нам все уши прожужжали этим «гражданским обществом». Но чем его сплотить? В войне 1812-го и князь, и крестьянин чувствовали себя единым целым народом. Сегодня такого чувства, боюсь, в России нет.

Возьмите, к примеру, Францию – там ведь тоже немало разных народов проживает.

Но именно французская нация выработала и предложила такие модели социального поведения, которые стали общими для всех остальных. И несмотря на все трудности, укрепляет их. У нас страна с невероятными социальными и национальными перепадами: есть кланово-родовые отношения у горских народов, есть отношения между жителями больших городов, характерные для постиндустриального общества. Если люди приезжают в большие города, то и вести себя они должны так, как здесь принято. Лезгинка на горской свадьбе вызывает наше восхищение, но когда ее танцуют у Могилы Неизвестного Солдата, это кощунство.

– Наталия Алексеевна, а что вы ответите на предупреждения о наступлении «русского фашизма»?