Останься со мной навсегда

Вдали виднелся собор святого Петра. Площадь перед собором кишела людьми в шортах и с фотоаппаратами на шее — наверняка ее соотечественники. И что они только нашли в этих камнях? Так уж устроен человек: он просто не может прожить без обломков чего-то древнего. Издержки интеллекта, наверное. Американцы, не имея обломков у себя дома, едут на край света, чтобы посмотреть на них. Вероника не только не разделяла пристрастия к туризму, которым славилась ее нация, — она, напротив, была рада, что принадлежит к нации с такой молодой — юной — историей. Можно сказать, совсем без истории.

И что только принесло ее в этот Рим?

Веронику принесло в Рим не что иное, как поезд. Когда она приехала на вокзал в Неаполь, оказалось, что ближайший поезд отходит в Рим. Конечно, она могла бы не ехать до конечного пункта, а высадиться где-нибудь по пути, она и в самом деле подумывала об этом, но потом все-таки решила, что в большом городе проще сориентироваться (найти приличную гостиницу и так далее), чем в каком-то незнакомом захолустье. Тем более послезавтра ей все равно вылетать из Рима.

Может, поменять билет и вылететь сегодня? Она так соскучилась по родителям, особенно по маме! У нее сразу же станет легче на душе, когда она увидит маму. Если она вылетит из Рима сегодня вечером, то прилетит домой еще засветло — наверстает на обратном пути те шесть часов, что потеряла, летя с запада на восток… Хотя, наверное, ей все-таки лучше побыть одной эти два дня, прийти в себя после вчерашнего. Она сейчас в таком состоянии, что вполне может разрыдаться при виде мамы — разреветься, как вчера на раскопках, только на этот раз от радости. Нет, не надо больше слез. Слезы — это что-то нездоровое, проявление слабости и неуравновешенности. Ей уже и так стыдно за вчерашнее.

Солнце было просто невыносимым. Оно слепило ее, и ей все время приходилось щуриться. От этого вокруг глаз появляются морщины… Она забыла темные очки в гостинице — не возвращаться же за ними? Если бы по дороге попалась оптика, она могла бы купить очки. Вероника обвела взглядом вывески маленьких лавочек справа и слева от нее, но оптики среди них, как назло, не оказалось.

Магазины уже начали закрываться — близилось обеденное время. Скоро на улицах станет совсем пустынно и спокойно, и никто не будет приставать. У итальянских мужчин есть одна очень дурная черта: они просто неспособны оставить без внимания красивую девушку с «нездешней» наружностью, гуляющую по улицам в одиночестве. И если бы они просто глазели на нее, все было бы в порядке. Веронике вовсе не было неприятно, когда на нее смотрят, скорее наоборот. Но ведь они лезли знакомиться! Она уже ответила как следует нескольким таким назойливым поклонникам. К счастью, она довольно свободно владела итальянским языком в целом и итальянскими бранными словами в частности. Первому ее обучила между делом мама — для мамы итальянский был почти как родной, последних же она успела нахвататься за свое недолгое пребывание на раскопках от группы неаполитанских студентов. Интересно, что эти ребята подумали о ней, когда она расплакалась прямо при всех, а потом исчезла? Наверное, решили, что у нее не все в порядке с мозгами.

Вероника вытерла со лба пот и перешла на теневую сторону улицы. Солнце раздражало ее все больше и больше. Вообще она любила солнце, но сегодня оно было каким-то неприятным. Оно скорее жгло, чем грело, и было каким-то бесцветным и невыносимо ярким — космический прожектор, зажженный специально для того, чтобы следить за ней.

Ну и пусть себе следят. Она все равно будет бродить по улицам, пока не подкосятся ноги. Сейчас у нее лишь одна цель — довести себя до состояния полного физического изнеможения. Физическая усталость — самое лучшее лекарство от неприятных мыслей. Когда у тебя болит каждый мускул и ноет каждая косточка, ты просто не способен думать о чем бы то ни было, кроме горячей ванны и свежей постели. Конечно, ей понадобится много времени, чтобы довести себя до такого состояния — Вероника регулярно занималась спортом и с легкостью переносила физические нагрузки. Зато с каким удовольствием она плюхнется в горячую ванну у себя в номере, а потом задернет шторы, если к тому времени еще не стемнеет, и растянется среди прохладных простыней! Потребности хомо сапиенс на самом деле предельно просты — нам только кажется иногда, что нам хочется Бог знает чего.

Улицы опустели, магазины закрылись, в воздухе повисло сонное молчание итальянской сиесты. Теперь она была совсем одна в белой солнечной пустыне… Нет, она была не одна. Какой-то тип, праздно стоящий в открытом подъезде, нехорошо поглядывал в ее сторону. Когда она поравнялась с подъездом, «тип» отделился от него и последовал за ней. Она ускорила шаг и свернула в соседний переулок. «Синьорина, красивая синьорина!» — неслось ей вдогонку, но она уже была далеко.

Переулок вывел ее на какую-то широкую шумную улицу. Ужасно хотелось пить, но поблизости не было никакого бара. Ища спасения от жажды, она купила клубничное мороженое. Но у мороженого оказался какой-то неприятный вкус — как будто клубника была гнилая. Она решила выбросить его и оглядывалась в поисках урны, когда кто-то схватил ее за локоть.

Нахальный итальянец заменил бы Веронике урну, если бы он не оказался проворнее ее и не отвел бы ее занесенную с мороженым руку. Мороженое, описав замысловатую дугу в воздухе, расплющилось на противоположном тротуаре.

— Я хочу пригласить тебя на кинопробу, — сказал итальянец.

А как же, они всегда приглашали на кинопробу либо обещали сделать тебя топ-моделью или манекенщицей… Вероника резко высвободила локоть и открыла было рот, чтобы сказать мужчине пару ласковых по-итальянски, когда тот достал из внутреннего кармана пиджака какой-то документ и раскрыл его перед ней.

Документ оказался удостоверением работника киностудии. При фотографии и печати — кажется, все как надо.

— Ты правильно делаешь, что не доверяешь, — сказал работник киностудии, держа раскрытое удостоверение перед Вероникой. — Красивая девушка должна быть недоверчивой. Но теперь-то веришь?

Вероника кивнула.

— Что это за проба? — безразлично осведомилась она.

— Я же сказал тебе — кинопроба, — ответил работник киностудии, отмечая про себя сильный иностранный акцент девушки. Американский скорее всего. — Если пройдешь пробу, будешь сниматься в кино. — Он достал из кармана карточку с координатами киностудии и протянул ей. — Здесь адрес и как проехать. Покажешь ее на входе, чтобы тебя пропустили. Проба начинается сегодня в три… Кстати, ты ориентируешься в Риме?

— Не очень. — Она вертела карточку в руках, машинально загибая ее уголки. — Но найду, если захочу.

— Что это значит — если захочешь? — Работника киностудии, привыкшего к неизменному энтузиазму, которым девушки встречали приглашение на пробу, начинало сердить полное отсутствие интереса у этой иностранки. — Изволь появиться в три на студии.

— Что это значит — изволь появиться? — ответила девушка в тон ему, однако спрятала карточку в карман джинсов. — Я, кажется, никому ничем не обязана.

Это заявление вконец вывело из себя мужчину.

— Хочешь ты или нет сниматься в кино? — взорвался он.

Девушка презрительно повела плечами.

— Подумаешь, велика честь — сняться в каком-то вшивом эпизоде!

Работник киностудии не верил собственным ушам. «Вшивый эпизод»! Где это видано, чтобы девушка, которой предлагают сниматься в кино, отвечала в подобном тоне? Даже если бы речь в самом деле шла об эпизоде — любая девушка многое бы отдала, чтобы появиться на экране пусть хоть на несколько минут. Он всегда считал, что это правило не имеет исключений. Что ж, если эту синеглазую мисс не интересует кино, пусть она катится ко всем чертям.

Но вместо того, чтобы послать ее ко всем чертям, работник киностудии продолжал смотреть на девушку, поражаясь чистоте черт и переменчивости выражений ее лица. Ее лицо не переставало жить ни на минуту — как будто она постоянно разыгрывала какой-то спектакль сама с собой. Наверное, эта подвижность ее лица и бросилась ему в глаза в первую очередь, когда он заметил ее у прилавка с мороженым. И еще у ее лица было какое-то почти магнетическое свойство. Оно притягивало глаза — и, притянув, уже не отпускало. Если ты пытался отвести взгляд, тебе сразу же хотелось посмотреть на него вновь. Даже не хотелось: ты просто нуждался в этом.

Работник киностудии вовсе не собирался, что называется, «увиваться» за девушкой — он только что женился и был искренне влюблен в свою молодую супругу. Но сейчас он поймал себя на мысли, что ему будет очень жаль, если девушка исчезнет и не появится на пробе и ему больше никогда не доведется увидеть ее чудесное изменчивое лицо. «Она знает себе цену, — подумал он. — Такие, как она, не играют в эпизодах».

— Это не эпизод, — сказал он девушке. — Думаешь, меня поставили бы дежурить на улице, если бы они искали статистку? Статисток у них и так хоть отбавляй — девчонки сами приходят на студию и просятся на эпизоды. — Он умолк, опять залюбовавшись ее лицом. Девушка выжидающе смотрела на него, и дерзость в ее взгляде постепенно сменялась самым неподдельным, почти детским любопытством. — Они ищут исполнительницу для главной роли. И этой исполнительницей можешь стать ты, если понравишься кому надо.

— Кому надо? — Она вопросительно приподняла брови. — То есть режиссеру? Или отборочной комиссии — или как там это у вас называется?

— Это не совсем так… Хотя, конечно, будет и режиссер, и отборочная комиссия — как же без них? Но решают все-таки не они.

— Кто же тогда? Продюсер? — любопытствовала девушка. — Но мне всегда казалось, что в кино…

— В кино обычно решает режиссер, — закончил за нее работник киностудии. — Обычно. Но у нас, понимаешь ли, все не как у людей… Впрочем, это не имеет значения. — Он посмотрел на часы. — Уже второй час. Если хочешь, я могу подбросить тебя на студию — подождешь там. Моя смена, правда, еще не закончилась, но мне надоело жариться на солнцепеке. Думаю, они простят мне, что я снялся с места раньше времени, — я все-таки нашел сегодня кое-что.

Габриэле сидел в подсобном помещении и устало наблюдал по видео за ходом пробы. В последние дни он больше не присутствовал в просмотровом зале — ему наскучило ловить на себе вопросительно-умоляющие взгляды конкуренток. Все они тем либо иным образом узнавали, кто он такой, и понимали, что решающее слово за ним. А дилетантки жаждали заполучить роль намного сильнее, чем профессиональные актрисы, что было вполне понятно.

С приходом так называемых «девушек с улицы» просмотр профессиональных актрис был на некоторое время приостановлен. Но мало что изменилось. «Девушки с улицы» — те из них, что не терялись перед камерой, — кривлялись перед ней так же, как это делали до них профессионалки, только у них это получалось еще более безвкусно. Режиссер и его ассистенты остались верны своим методам. Помидорам, розовым кустам и обезьянам не было конца. Были еще и певицы, танцовщицы, принцессы, злые колдуньи и разные другие персонажи из артистического и сказочного мира. Чем больше он наблюдал за этим зверинцем — или назвать его цирковым представлением? — тем больше склонялся в сторону профессиональных актрис. Глупая затея искать свою героиню среди дилетанток.

Габриэле зевнул и полез в карман за сигаретами. Можно бы и пойти в бар освежить горло и поболтать с Ренатой — все равно, если вдруг появится что-то интересное, его позовут. Впрочем, откуда взяться чему-то интересному?

Ему никак не удавалось закурить — зажигалка почему-то капризничала, хоть и была еще совсем полной. Раздраженный до предела, он отшвырнул ее в сторону и встал, собравшись идти в бар за спичками… Вдруг что-то на экране телевизора привлекло его внимание.

— Я клоун, — сказала девушка, стоящая посреди помоста, и обвела взглядом своих зрителей. — Клоун, поняли? — ее голос звучал вызывающе. — Хотя какая разница, клоун я, или акробатка, или укротительница львов? — Она пожала плечами, как будто решая сама с собой проблему своей принадлежности к артистам цирковой сцены. — По-моему, это не имеет никакого значения. Главное — это чтобы вы взяли меня на роль. Не потому, что этого хочу я. Конечно, мне бы тоже очень хотелось сыграть эту роль, но дело все-таки не в этом. — Она сделала значительную паузу, как будто желая привлечь особое внимание к своим последующим словам, потом заявила самым что ни на есть естественным тоном: — Понимаете, мне почему-то кажется, что этому фильму никак не обойтись без меня…

— Кто ты? Кто ты такая? — Он тряс ее, схватив за плечи.

Когда она подняла на него торжествующие блестящие глаза, он понял, что, вбежав сам не помня как в зал и очутившись на сцене рядом с ней, он просто-напросто последовал ее приказу. Она сказала, что этому фильму без нее не обойтись — и ему даже не пришло в голову усомниться в этом.

— Кто ты? — повторил он.

— Я уже представилась, — ответила она. — Ты разве не слышал?

— Я не слышал, — признался он.

— Тогда где же ты был? И, кстати, кто такой ты?

— Я спросил, кто ты такая. Сейчас вопросы задаю я.

Он сильнее сжал ее плечи — и сразу же отпустил, заметив, что она слегка поморщилась, как будто от боли.

— Я Вероника, — произнесла она по-детски чистым, солнечным голосом. Казалось, сама только что сделала это открытие и безумно рада тому, что она не кто иная, а Вероника. И даже не подумала добавить свою фамилию, как будто она — единственная Вероника на этом свете. — А ты что, подумал, я клоун?

Он расхохотался.

— Все, что угодно, только не клоун. Ты абсолютно не похожа на клоуна.

— Очень жаль, — она вздохнула с притворным разочарованием. — Я так старалась!

— Почему ты сказала, что хочешь сыграть эту роль? — спросил он. — Ты ведь не можешь знать, что это за роль.

— Я и не знаю, что это за роль, — согласилась она. — Но мне почему-то захотелось ее сыграть.

— Хочешь знать, кто написал эту роль?

— Кто?

— Тот же, кто решает, брать тебя на роль или нет.

— А кто решает?

— Я.

Ее ресницы взметнулись вверх, и глаза заблестели еще сильнее.

— Ты возьмешь меня на роль? — моментально прореагировала она.

Он наклонил голову, вглядываясь в ее по-дерзки красивые черты.

— Я думаю, этому фильму никак не обойтись без тебя, — медленно проговорил он.

Она вдруг резко повернулась в сторону.

— Он взял меня на роль! — радостно объявила она, обращаясь к камере.

Только сейчас он понял, что все это время съемка продолжалась.

— И тогда я решила, что ни за что на свете не стану палеонтологом.

Этими словами Вероника завершила свой рассказ о раскопках и, допив кока-колу, спрыгнула с мраморного края бассейна, и поплыла в прозрачной голубоватой воде. Габриэле некоторое время наблюдал, как ее гибкое, грациозное тело ритмично движется под самой поверхностью воды, подернутой легкой рябью, потом отставил в сторону бокал и последовал за ней.

— А тут как раз подвернулась кинопроба, — сказал он, плывя рядом с ней. — Что называется, свалилась с неба… Я рад за тебя, Вероника, за фильм, конечно, тоже. Наверное, прежде всего за фильм.

Она легла на спину, и ее длинные волосы расплылись темным полукругом вокруг ее головы, потом перевернулась на бок.

— Боюсь, еще рано радоваться, — сказала она, но в ее голосе не было и тени неуверенности. — Я никогда в жизни не играла и вообще абсолютно не умею имитировать, перевоплощаться и так далее. Я просто не представляю, как буду играть твою героиню.

Он рассмеялся, вспомнив ее «имитацию» клоуна.

— Моя героиня тоже не умеет перевоплощаться, — сказал он. — Она просто красивая девушка с ярким характером и умеет делать лишь одно: быть самой собой. Но она умеет делать это так красиво, что этого вполне достаточно. Зачем ей перевоплощаться? — Они доплыли до противоположного края бассейна. Он взобрался на лесенку и протянул ей обе руки, помогая вылезти из воды. — Кстати, у моей героини нет никакой профессии, — продолжал он. — Я просто не смог придумать профессию для нее. Я решил, что она, наверное, еще учится в школе — потому и искал очень молодую девушку.

— У меня далеко не школьный возраст, Габриэле, — сказала Вероника, обертываясь ярко-розовым махровым полотенцем, которое он набросил ей на плечи. — Люди не учатся в школе в двадцать четыре года — или я ошибаюсь?

Он внимательно посмотрел на нее. Во время пробы, наблюдая за ней через экран телевизора, он мог вполне допустить, что ей уже исполнилось двадцать — очень юные девушки не держатся так уверенно. Но сейчас, вблизи, с мокрыми волосами, беспорядочно и красиво разбросанными по плечам, и с капельками воды на щеках и ресницах, она казалась ему совсем ребенком. И кожа у нее была восхитительно чистой, как у ребенка, с той лишь разницей, что у детей обычно румяные щеки, а на ее щеках не было и намека на румянец. Но ее бледность нельзя было назвать нездоровой — скорее это была даже не бледность, а почти прозрачная белизна мрамора. Гример позаботился о том, чтобы придать ее щекам немного цвета.

— Вероника, ты должна помочь мне разрешить очень сложную проблему, — серьезно сказал он.

Она удивленно приподняла брови.

— Я заметил, Вероника, что женщинам обычно приятно, когда им говорят, что они выглядят моложе своих лет. А дети, наоборот, обижаются. Как мне поступить с тобой?

Она расхохоталась и плюхнулась в шезлонг.

— Значит, мне повезло, что твоя героиня еще учится в школе, — сказала она. — Иначе ты бы не взял меня на роль, так ведь?

Вытянувшись в шезлонге и сомкнув руки за головой, она смотрела на него снизу вверх вопрошающе-смеющимися глазами. Он пожал плечами, оставив без ответа ее вопрос, и опустился в шезлонг рядом с ней, предварительно подвинув его так, чтобы было удобно смотреть на нее.

— Раз уж речь зашла о везении, Вероника, — я думаю, сегодня повезло всем. Ты нашла новую работу, а кинематограф нашел новую актрису. — Он разглядывал ее лицо, как-то по-новому красивое в сгущающихся сумерках. Ее черты были как будто специально задуманы для игры света и тени, для всех тех световых и цветовых эффектов, которыми славится современный кинематограф — казалось, они всякий раз рождаются заново при любом световом изменении. — Везение, кстати, состоит всего лишь из двух элементов: попасть в определенное место и попасть туда в определенное время, — продолжал он. — Что и случилось с тобой сегодня. Ты попала в наш город чисто случайно и чисто случайно оказалась на одной из тех улиц, по которым мы разослали наших людей в поисках… — Он чуть не сказал «тебя». — В поисках исполнительницы для главной роли. И, как видишь, все разрешилось ко всеобщей радости и удовольствию.

Она замотала головой.

— Этих элементов не два, Габриэле, — возразила она. — Ты забыл о третьем — а он, мне кажется, самый главный.

— Что же это за элемент?

В ее глазах засверкали искорки торжества.

— Понравиться кому надо, — сказала она тихо, но очень отчетливо.

— Понравиться кому надо? — Он поначалу не понял, потом, поняв, рассмеялся. — То есть мне?

Он даже не задумался над тем, что он в самом деле остановил свой выбор на ней, потому что она ему понравилась. Выбрать ее было для него естественным, как бы само собой разумеющимся.

— Тебе, — она кивнула. — Только тогда я еще не знала, что это ты.

— Тогда?

— Когда меня остановили на улице. Тот парень, что остановил меня, именно так и выразился: «Тебя возьмут на роль, если ты понравишься кому надо». И он сказал, что это не режиссер, и не отборочная комиссия, и даже не продюсер, но не захотел говорить, кто это такой. Я просто умирала от любопытства, что же это за загадочная личность, которой я должна понравиться?..

— И «загадочная личность» оказалась не кем иным, как автором сценария, — подхватил он. — Скажи, тебя удивляет, что всем этим делом заправляю я, а не режиссерская группа и даже не спонсоры?

— Я не вижу в этом ничего удивительного, даже наоборот — мне это кажется очень логичным, — ответила она. — Ведь фильм начинается с сюжета. Кому же, как не автору сценария, быть самым главным?

Он улыбнулся.

— Я рад, что ты считаешь это нормальным. Обычно актерам трудно привыкнуть к тому, что ими управляет сценарист. Это идет вразрез с традициями кинематографа.

— Для меня традиции кинематографа не значат ровно ничего. Не забывай, что я никогда не снималась в кино. И вообще я терпеть не могу всякие традиции, устои и так далее — ненавижу делать как принято.

Он незаметно для самого себя потянулся к ее руке.

— Ты это, по-моему, уже доказала, — сказал он, сжимая ее пальцы. — Ты вела себя просто великолепно на пробе. Набросилась на них, как самая настоящая укротительница львов. Не хватало только, чтобы ты им сказала: «Если не возьмете меня на роль, вам же будет хуже». — Он отпустил ее руку. — Мне это безумно понравилось, Вероника.

— Ты работаешь с актерами? — спросила она. — Я имею в виду, говоришь им, как они должны играть и так далее?