Сад

— Мужественно переносит. Рассказывают — никто не видел у неё слёз: понимала, что председателю колхоза нельзя своё горе делать вывеской, на которую смотрят все. Она запирала его в сердце на семь замков. От этого ей было тяжелее, но другим вдовам — легче…

— Я приеду к ней… Обязательно приеду. Расскажу о последних днях Филимона Ивановича. Привезу один свёрток…

Забалуев нетерпеливо спросил у Софьи Борисовны: в каком служебном кабинете можно будет найти её?

— Не знаю, — ответила она. — Партия даст работу.

— Отдохнуть бы тебе у нас надо.

— А у тебя дом отдыха есть? Не успел построить? Так куда же ты приглашаешь отдыхать?

Сменив шутливый тон на серьёзный, Векшина продолжала:

— Не об этом надо нам думать… И мне не до отдыха… Осталась одна… — Она вздохнула, — Больше работы — меньше дум о прошлом…

Из приёмной вышла девушка и сказала председателям, что Неустроев ждёт их. Забалуев первым двинулся в кабинет секретаря. Прошагав мимо длинного стола для заседаний в глубину комнаты. В просторном жёстком кресле сидел сухолицый человек в старомодном бледнозелёном френче, какие часто можно было видеть на партийных работниках лет двадцать пять назад. Забалуев плотно уселся на стул, широко расставив ноги и упершись в них угловатыми кулаками.

Павел Прохорович прошёл по другую сторону стола и, глухо стукнув пятками валенок, сдержанно поздоровался.

— Садись, — пригласил Неустроев, достал портсигар, предложил папиросу Забалуеву, взял себе, а на Шарова махнул рукой. — Ты, помнится, не куришь…

Выпустив дым в потолок, посмотрел на того и другого.

— Векшину видели? Тоже вернулась… Одним работником больше. А я, по правде говоря, не ждал её приезда. Ей лучше бы уехать в другой край, — тут всё напоминает и о муже и о сыне, — а она, представьте себе, даже поселилась в своей прежней квартире…

— Приходила на учёт вставать?

— Зачем ей к нам на учёт? Пусть встаёт в каком-нибудь из городских райкомов. Заходила просто поговорить.

Посмотрев на часы, Неустроев ткнул папиросу в чугунную пепельницу, похожую на капустный лист.

— Рассказывайте. Только с уговором — коротко, по пунктам. Через пятнадцать минут у меня — бюро. И вопрос, знаете, очень важный — отчётно-выборная кампания партийных органов.

Павел Прохорович достал из полевой сумки протокол партийного собрания и подал Неустроеву. Тот, не глядя, сказал, что надо передать инструктору.

— Это протокол особенный, — подчеркнул Шаров. — Мы собираемся составлять колхозную пятилетку.

— Прочитаю позднее, — пообещал Неустроев.

— А гидростанция тоже запротоколирована? — спросил Забалуев вызывающе и, не дожидаясь ответа, начал шумно рассказывать о том споре, который произошёл между ними.

Неустроев сказал, что Сергей Макарович волнуется напрасно, а Шарову напомнил ещё об одном выселке, где был небольшой колхоз. Выселок гораздо ближе к речке Жерновке, чем Гляден, и все его жители охотно примут участие в строительстве гидростанции. Если потребуется— райком подскажет правлению колхоза.

Вошёл председатель райисполкома Штромин, бывший кузнец; как все кузнецы, крепкий и подвижной. Он сел сбоку стола и начал прислушиваться к разговору.

Забалуев жаловался на Шарова:

— Он же грозится залить мою землю… Язевой лог… Мятлик… Самолучшее сено для овечек…

— Интересы других колхозов нельзя ущемлять, — строго заметил Неустроев, покосившись на упрямого фронтовика.

— Разве это интересы? М-мятлик… — Волнуясь, Павел Прохорович заикнулся. — М-мятлик для овец! Каких-то десять гектаров!.. Из восьми тысяч!.. О такой м-мелочи смешно говорить!..

— Гектар гектару — рознь.

— Мы будем строить на земле будённовцев, и нам никто не запретит.

— Да, если вы не зальёте землю соседей…

Раздался мерный бой часов. Обшитые дерматином двери открылись, и в кабинет вошли члены бюро. Неустроев твёрдо положил руку на стол.

— Скажи инженерам, чтобы спроектировали постройку плотины выше лога. Всё!

— Нельзя. Создастся подпор для нашей п-первой гидростанции.

— А ты плотинку сделай поменьше.

Шаров встал.

— Б-будем планировать там, где нужно для дела.

— Смотри — не ошибись! — предупредил Неустроев.

Кивком головы Шаров простился со Штроминым, — ему почему-то показалось, что этот молчаливый человек будет не на стороне Забалуева, — и пошёл из кабинета.

Сергей Макарович, идя по другую сторону стола, грозил ему пальцем:

— Ничего у тебя не выйдет. Понимаешь, не выйдет. Никто тебе партизанить не позволит.

Когда дверь за ними закрылась, Штромин сказал:

— Николай Васильевич, правда — на стороне Шарова.

— Какая тут правда, — возразил Неустроев. — Ты сам слышал — колхоз «Колос Октября», хозяин земли, не даёт согласия.

— Колхозники могут сказать иное.

— К Забалуеву там все прислушиваются. Все!

— Сомневаюсь.

— Нет для этого оснований. Он был организатором колхоза… И для района Забалуев — опора.

— Едва ли.

— Что за неверие в кадры? В основные кадры! — Неустроев многозначительно приподнял указательный палец. — Я дольше тебя работаю здесь — знаю…

5

Домой Шаров возвращался вечером. Небосклон был затянут облачной пеленой, и снежные поля утопали в сумраке. Но под ногами коня теперь звенела хорошо накатанная дорога, и Павел Прохорович спокойно лежал в санях. Он вспоминал предвоенные годы…

Его, главного агронома краевого управления сельского хозяйства, тяготила служба в канцелярии. Он порывался уехать в колхоз. Там его место. На земле. В полях. Среди людей, выращивающих хлеб. Но его не отпускали с работы, пытались играть на самолюбии: «А кто может заменить тебя?..» Пришлось обратиться в Центральный Комитет партии. Там поняли его душу, его стремления. А близкие друзья и товарищи по работе продолжали отговаривать:

— Зачем закапываешься в деревню? Оторвёшься от среды научных работников, отстанешь… А здесь ты через два-три года напишешь диссертацию.

— В колхозе скорее напишу, — отвечал Шаров.

— Ну, что же… — пожимали плечами друзья. — Как говорится, ни пуха, ни пера…

Жена ходила по квартире, опустив голову, и время от времени спрашивала:

— Кино есть в этой твоей деревне?

— Будет, Танюша, будет. А пока что колхоз обслуживается кинопередвижкой.

— Радио тоже нет?

— Будет.

— Зимние ночи придётся коротать с керосиновой лампой. Ты подумал об этом?

— Построим гидростанцию.

— Лет через десять?

— Нет, через годок.

— А судьба дочери тебя не волнует? — дрожащим голосом, едва сдерживая слёзы, спросила Татьяна Алексеевна. — Останется Зоечка без образования… О музыке и думать нечего…

— Ну, ну… Я тебя не узнаю, Танюша. — Павел Прохорович подошёл к жене и взял её за руки. — Не надо так… Ты знаешь, я родился и вырос в деревне…

— А я чем там займусь? Цыплят буду разводить?..

— Начнёшь работать по специальности. Небольшая библиотечка уже есть…

И вот они в жаркий июльский день 1940 года едут по этой дороге, сидят на вещах, которыми заполнен кузов новенькой колхозной полуторки. По обочинам дороги цветёт душистый белый донник. На обширной равнине Чистой гривы колышется под ветром высокая рожь. Сизая пшеница вымётывает колос.

Шаров не сводит глаз с полей; тронув жену за локоть, говорит:

— Взгляни, Танюша, какие тут массивы хлебов! Море!.. А чернозём — в аршин! Но поля пока что запущены, не устроены. Степной ветер засыпает их песком… А если здесь вырастить защитные лесные полосы — лучше этого края в Сибири не сыскать! Тут, я тебе скажу, мы легко будем собирать по тридцать центнеров!..

— С твоим полётом фантазии только бы стихи писать!..

Зоя сидела у ног матери, похожая на неё и волнистыми рыжеватыми волосами, и круглым лицом, и крупными веснушками, и даже родинкой на верхней губе.

Дорога привела на мягкий увал, и впереди открылась долина, по которой, поблёскивая, текла Жерновка. Она то разливалась по зелёному лугу, то пряталась в глинистых берегах и издалека походила на разорванную нитку перламутровых бус.

Шаров приподнялся и сказал жене:

— Танюша, взгляни. Вон наша Луговатка!..

По берегу реки, словно коробки спичек, раскинулись деревянные, серые от времени, дома.

Татьяна Алексеевна недовольно повела плечом.

— Скучнее ты ничего отыскать не мог? Ни одного деревца!..

— Нет, одна берёза есть. Вон-вон. Возле правления колхоза, — указал Шаров на центр села и обнял жену за плечи. — Лес, Танюша, в наших руках. Я тебе скажу — годочка через три село будет утопать в зелени. А вон там, — он указал на окраину, — раскинется наше «море». Да, да, гектаров на сто, если не больше…

По ту сторону долины начинался постепенный подъём к горам. За первыми увалами виднелись мохнатые сопки, окутанные лёгкой голубой дымкой. А на горизонте врезались в небо острее ледяные шпили. Они сияли под ярким солнцем.

— Вот там чудесно! оживилась Татьяна Алексеевна.

Конец лета и осень промелькнули незаметно. В ночь под новый год у них увеличилась семья. Сына они, по желанию Татьяны Алексеевны, назвали Павликом…

Весной всем колхозом выходили на строительство плотины. Возили землю, вбивали сваи. Но не успели насыпать и половины дамбы, как началась война. Шаров поехал в райком партии с просьбой разрешить пойти добровольцем на фронт. Софья Борисовна сразу подписала ему открепительный талон.

— Я тоже ухожу, — говорила она. — Ну, сам посуди: муж — на фронт, сын — на фронт. Разве я могу оставаться в тылу?..

Татьяна Алексеевна, проводив мужа, оставила библиотеку и все годы была бригадиром огородной бригады. «Сдаём урожай на завод сухих овощей», — писала ему на фронт, и он показывал письма друзьям-однополчанам: радовался, что его Таня нашла своё место в колхозе.

Демобилизовался он поздней осенью. Над Сибирью гуляли сырые ветры, роняя на землю крупные снежинки. Они исчезали в высокой стерне, успевшей поблёкнуть от непогоды. Но даже в эту унылую пору года неповторимые просторы родного края были приятны. Вон чёрная громада трактора тянет плуги, перевёртывает широкую ленту жирной земли. Вон движется на зимний отдых самоходный комбайн. Вон летит стайка тетеревов на гороховое поле. Вон мышкует лисица; сейчас увидит машину и молнией метнётся в сторону бурьяна…

На увале шофёр остановился:

— Полюбуйтесь нашим «морем»!

Павел Прохорович глянул на окраину села и ахнул. Огромный пруд, окаймлённый кустами тальника, ещё не успевшего уронить золотистой листвы, лежал серебряным слитком.

Не сводя глаз с Луговатки, Шаров ждал встречи с семьёй. Первой к нему вихрем примчится Зоя, подпрыгнет и повиснет на шее… Наверно, большая выросла, пожалуй, и узнать нелегко… Много раз просил у Танюши фотокарточку, но она почему-то не прислала…

Выбежав навстречу, жена на крыльце обняла его и, уронив голову на плечо, разрыдалась. Говорят, бывают слёзы радости, но рыдания при встрече не могут не заронить тревоги в сердце. Павел Прохорович медленно приподнял её голову и поцеловал в мокрую щёку, усыпанную всё такими же, как прежде, милыми для него веснушками, похожими на отруби.

— Танюша, что с тобой! Танюша! — Хотел посмотреть в глаза, но она опять уронила голову.

— Ни о чём не спрашивай… Всё пройдет…

В сенях послышался топот босых детских ног и вдруг затих. Павел Прохорович взглянул туда. У порога стоял мальчик в матроске.

— Это Павлуша?! Какой большой! — Протянул руки к сыну. — Беги сюда… Ну, беги скорее…

Мальчик стоял неподвижно.

В доме было тихо. Павел Прохорович хотел позвать Зою, но сдержался: в сердце разрасталась щемящая тревога…

Татьяна Алексеевна не могла рассказать подробностей трагической гибели дочери — захлёбывалась слезами. Рассказали соседи.

…Жарким летним днём Зоя с соседскими ребятами ушла из детского сада. Никто не заметил их исчезновения. Они играли в колхозном сарае, где лежала пакля. Видимо, у них были спички, и они вздумали развести костёр. Пакля вспыхнула. Огонь отрезал выход. Дети постарше прорвались сквозь пламя, а Зоя, самая младшая, не смогла выбежать. Когда с полей примчались люди тушить пожар, то на месте сарая уже дотлевали угли…