Вельяминовы - Дорога на восток. Книга вторая

-Месье Корнель, значит...- она положила руку на книги, что лежали на столике орехового дерева. «Тот самый месье Корнель, что пишет о возрасте  Земли, о разработках угольных месторождений и получает ордена от покойного султана Марокко.

-Федор Петрович, - укоризненно заметила Екатерина, - вы же по Горному ведомству числитесь. Вы, хоть и ученый, но должны помнить - подданный России может принять орден от иностранного монарха только после получения соответствующего разрешения от собственного государя. А я что-то не помню такой просьбы, - императрица сморщила нос и не выдержала - рассмеялась.

-Ваше величество, - пробормотал Федор, - простите, пожалуйста...

-А так же, - будто не слыша его, продолжила Екатерина, - тот самый месье Корнель, герой восстания в Вандее и знаменитый воздухоплаватель, который спас великую актрису от смерти, - она похлопала рукой по бархатному дивану и сказала Тео:

-Мадемуазель Бенджаман, даже если бы он, - Екатерина кивнула на Федора,  - сделал бы только это, я бы его простила. Теперь вы наша гостья, - императрица указала на диван: «Садитесь, садитесь. Я вас никуда не отпущу. Только вы мне должны все рассказать, - прибавила Екатерина, со значением глядя на Федора, - и без утайки.

-Расскажем, ваше величество, - неожиданно весело сказала Тео. «Непременно расскажем».

Когда они ушли, Екатерина долго сидела, глядя в окно, провожая взглядом уезжающие сани.  Она посмотрела на икону, что стояла на ее бюро и перекрестилась: «Упокой, Господи,  душу отца Корвино. И прости меня, что она умерла - но, Иисус мне свидетель, я ей зла не хотела. Пусть ее дочь будет счастлива, раз уж выжила девочка».

В окне что-то сверкнуло, и Екатерина повернулась: «Ерунда. Привиделось. Какие молнии зимой?»

Она присела к бюро и написала своим твердым, четким почерком: «За заслуги перед отечеством возвести состоящего по горному ведомству Федора Петровича Воронцова-Вельяминова - в чин статского советника, с награждением орденом Святого Владимира третьей степени. Предоставить его приемному сыну, Мишелю де Лу, возможность обучаться за казенный счет в Первом Кадетском корпусе, или ином учебном заведении, а также распространить  эту привилегию на других его детей, буде таковые появятся».

-Появятся, - уверенно сказала Екатерина, посыпая чернила песком. «У них кровь крепкая, шесть сотен лет роду. Мадемуазель Бенджаман, - она усмехнулась и дописала: «Определить мадемуазель Тео Бенджаман наставницей в Императорскую Театральную школу».

Она вспомнила низкий, красивый голос: «Конечно, ваше величество, я дам бенефисы, с Пасхи и до конца сезона. На следующей неделе, как вы и велите, я встречусь с директором театра, но потом я все, же уйду со сцены, - Тео улыбнулась. «Восемнадцать лет на подмостках, надо и семье время посвятить».

-С назначением пожизненной пенсии, - Екатерина размашисто расписалась и взглянула на низкое, угрюмое, северное небо. Молния сверкнула на горизонте, и она вздохнула: «Помнишь же, от Писания - у Меня отмщение и воздаяние? Так и не мсти».

Она услышала дальний, почти незаметный раскат грома, а потом все стихло. Екатерина, подойдя к бюро, нажала на завиток резьбы. Крышка тайника приподнялась, и она вытащила связку бумаг. «Графиня Селинская», - было написано на подсунутом под бечевку листе. Императрица, не читая, бросила все в камин, пламя взвилось вверх. Она, подтащив кресло к огню, помешала кочергой угли. Екатерина подождала, пока не пропала последняя буква на последнем листе. Позвонив в колокольчик, отдав бумагу секретарю, она велела: «Исполняйте».

Мишель спокойно спал, укутанный меховой полостью, в закрытых санях было тепло. Тео взглянула на  зимние сумерки за окошком: «Вот видишь, все обошлось. Так после карнавала, - Масленицы, - она поправила себя, - тебе уже на Урал надо будет ехать?»

-Да, - Федор поцеловал ее руку, - там, как ты слышала - работы много. Поэтому я завтра схожу, в Пантелеймоновскую церковь, договорюсь о нашем венчании.

-Я сама схожу, - беззаботно ответила Тео, - а ты с Мишелем побудь, ладно? Я там объяснюсь как-нибудь, мне же надо говорить  по-русски. А что это за граф Шереметев? Он приезжает со своим театром. Очень приятно, что аристократы интересуются искусством. Он антрепренер?

-Я ведь ей не сказал, - тоскливо понялл Федор. «Случая не представилось, а она не спрашивала. После венчания скажу. Вряд ли там кто-то из крепостных французский знает».

-Можно сказать и так, - осторожно ответил он. «Он богатый человек, вкладывает очень большие деньги в театр».

-Прекрасно, - Тео зевнула и прижалась к нему. «Я позанимаюсь с тамошними актрисами, раз ее величество просила, а потом можно будет устраивать мои собственные бенефисы. Хотя бы один ты должен посмотреть, как вернешься с Урала».

-Непременно, - улыбнулся Федор, и положил ее голову себе на плечо: «Поспи. Это все-таки был длинный, день, мы все устали».

Тео закрыла глаз. Так и держа его за руку, женщина смешливо подумала: «Теодор  будет рад, очень рад, я знаю. А сразу же после этого можно будет обвенчаться».

Она вдохнула свежий, пахнущий снегом воздух и, незаметно для себя,  задремала.

-Уважаемая мадемуазель Бенджаман! - читала Тео, лежа в постели. «Искренне благодарю вас за согласие позаниматься с актрисами моей труппы. Мы даем два представления в Эрмитажном театре, для ее Величества и придворных.  Я был бы рад, если бы вы отобедали со мной в любое удобное для вас время.  С глубоким почтением, граф Николай Шереметев».

-Это тут неподалеку, - Федор оторвался от «Санкт-Петербургских ведомостей». «Смотри-ка, в Питтсбурге заложили первую доменную печь, нашли там и уголь, и железную руду. Скоро капитан Стивен Кроу своих озер не узнает, - он отложил газету. Поцеловав ее, Федор указал рукой за окно:

-Пойдешь вверх по Фонтанке, и сразу увидишь дворец Шереметевых. Он стоит на углу Невского проспекта. Впрочем,  граф, наверняка, свой выезд пришлет. Может, и нам  лошадей завести? - Федор посмотрел в  черные глаза.

-А зачем? - Тео скользнула ему в руки. «Город маленький, меньше Парижа, а наемных карет много. Да тут и лошадей некуда ставить,  не особняк же, - она зевнула. Тео добавила, накрутив на смуглый палец кружевную ленту рубашки: «Я договорилась насчет венчания, в субботу. Последний день, когда это можно сделать перед карнавалом. Масленицей, - она улыбнулась и стала медленно целовать Федора. «Я блинов напеку, хотя ты, наверное, в Вандее их вдоволь наелся».

-Они там гречневые, - он вдохнул запах роз: «Господи, как я счастлив. Как я ее люблю, Господи. Только не забирай ее у меня, пожалуйста, я пятнадцать лет ждал…»

-Так что пеки красные, - он рассмеялся, увидев, как нахмурилась Тео. «Из пшеницы, - объяснил Федор. «А с венчанием, - он погладил смуглую спину, - я сегодня на Невском  Суворова встретил. Помнишь, я тебе о нем рассказывал? Завтра пригласил его к нам на обед, и шафером попросил быть. Он после Масленицы в Польшу едет, там какая-то смута. Звал меня с собой, обещал, что генералом сделает».

-И ты? - Тео приподнялась на локте.

-Не хочу я воевать, - Федор легко перевернул ее и прижал к шелковым подушкам. В свете камина ее глаза были черными, будто бездонная пропасть пещеры. «Я, - сказал он, целуя круглое, мягкое колено, проводя губами по нежному бедру, - я все-таки ученый, дорогая моя. Буду возиться с камнями, преподавать в Горной школе…»

-Летать на воздушном шаре, - она откинулась назад и положила руки на рыжую голову.

-И это тоже, - он улыбнулся: «А что так долго с венчанием тянули? Я же говорил тебе, давай я схожу, вряд ли батюшка знает французский. Или они там упрямились, из-за того, что ты католичка?»

-Отец  Павел, - задумчиво ответила Тео, - французский знает. Он из дворян, поздно сан принял. А я больше не католичка.

Федор  замер. Тео, поднявшись, набросив шелковый халат, взяла с бюро какую-то бумагу. Она присела на кровать и шепнула: «Я подумала, так будет правильно».

Он отложил свидетельство о крещении. Обняв ее всю, сбросив халат, он попросил: «Иди сюда». Федор устроил ее на себе. Целуя тяжелые, рассыпавшиеся вокруг, темные волосы, Федор тихо сказал: «Правильно, да. Спасибо тебе, спасибо, любовь моя. А кто у тебя восприемниками был?»

-Старичок  причетник, и старушка с улицы, - она все улыбалась. «А Мишель, как подрастет - пусть сам решает. Я его в обе церкви водить буду - и к православным, и к католикам».

-Да, - он все гладил нежную спину, - Господи, я так тебя люблю, так люблю. Федосья Давыдовна, - смешливо добавил Федор, по-русски.

-Он все-таки был мой отец, - вздохнула Тео, прижавшись к нему, уронив голову на крепкое плечо. За окном, в зимнем мраке, выла вьюга, а она была рядом. Она была Тео, недостижимая, далекая, величественная, королева, что правила своим подданным. Она была Федосья - жаркая, горячая, целующая его, шепчущая что-то нежное, глупое, ласковое.

-Счастье мое, - сказал  Федор, прижимая ее к себе, - счастье мое, любимая моя, Федосья…, .Федосеюшка, - повторил он. Тео, тяжело дыша, лежа на его руке, томно рассмеялась:

 -Федя…, Так правильно, да? – спросила она по-французски. Федор обнял ее, целуя закрытые глаза, длинные, влажные ресницы, смуглую шею, и шепнул: «Да, любимая».

В уборной было тесно, пахло пудрой, свечным нагаром, духами. Тео раздула ноздри:

-Господи, как я соскучилась. Казалось бы, в ноябре бенефисы в Вене отыграла, а уже опять на сцену тянет.

Высокая, черноволосая женщина, в роскошном, шитом золотом платье, что сидела у столика красного дерева, повертела в руках жемчужное ожерелье. Слабым голосом, на хорошем французском языке, она спросила: «Мадемуазель Бенджаман…, Что вы скажете?»

У нее были большие, темные глаза, красиво очерченные, тонкие ноздри. Тео, присев рядом, взяла ее  сухощавую, с длинными пальцами, руку.

-Мадемуазель Полина…Я ведь могу вас так называть? Прасковья, - она улыбнулась, - я все равно не выговорю. Мадемуазель Полина, мне совершенно нечему вас учить, вы и так великая актриса. С другими  в вашей труппе, я буду заниматься, а вам, - Тео оглянулась и нашла глазами перо с чернильницей, - вам надо ехать в Европу. У вас отличный французский язык…

-С ошибками, - вздохнула актриса.

-Поправите, как только в Европе окажетесь, - отмахнулась Тео.

-Итальянский вы знаете. Я вам дам рекомендательное письмо к директору императорского театра в Вене. Он вам устроит ангажементы в Австрии, Италии и Германии. И рекомендательное письмо к господину Антонио Сальери, он сейчас самый известный оперный композитор в Европе. Он напишет что-нибудь под ваш голос, - Тео покусала перо: «С вашим сопрано, вам надо петь Эвридику, в концерте, а я буду исполнять партию Орфея. Мы так делали с мадам Арно, в Париже».

-Мне нельзя, мадемуазель Бенджаман, - тихо сказала женщина, так и держа в руках жемчуга. «Нельзя  в Европу».

-Это еще почему? - рассеянно поинтересовалась Тео, начиная писать. «Из-за вашего антрепренера, графа Николя? Да он милейшее создание, дорогая моя, он вас отпустит. В конце концов, я ему объясню, что для вашей карьеры необходимо выйти на европейскую сцену. И называйте меня Тео, мы с вами люди одной профессии».

Она посмотрела в большие, грустные глаза Прасковьи и улыбнулась: «Милочка, поверьте  мне, я почти два десятка лет на сцене, хоть и государственной. Найдете себе другого антрепренера. Как только вы выйдете на сцену венских театров - у вас очередь в передней стоять будет. Жемчугова, - Тео задумалась и решительно сказала:

-Полина Перль. С таким именем только субреток играть, а вы трагическая героиня. Полина, - она поиграла пером и усмехнулась: «Полина Марго. Мадемуазель Марго. «Маргарита» - на латыни «жемчужина», - объяснила она.

-Мадемуазель Бенджаман, вы не понимаете…, - отчаянно сказала женщина.

-Очень я все хорошо понимаю, - отозвалась Тео. «Спите вы на здоровье с графом Николя, пожалуйста. Речь идет о карьере, дорогая моя, о заработках. Если он вас любит, он, в конце концов, поедет с вами в Европу. Многие актрисы выходят замуж за антрепренеров, так даже удобнее, - Тео  поставила свою подпись в конце письма. Подняв глаза, она ахнула: «Мадемуазель Полина, да что вы? Простите, если я вас обидела…»

-Вы и правда не понимаете? -  Жемчугова медленно вынимала шпильки из высокой, причудливой прически.

Тео наклонилась над ней. Взяв гребень, ласково расчесывая ее волосы, Тео помотала головой: «Нет».

-Я крепостная, - актриса закусила губу. Тео спросила: «Что это?»

-Откуда вам знать? – горько пробормотала Жемчугова. Актриса, отбросив ее руку, выпрямилась.

-Рабыня! - гневно крикнула она. «Я рабыня, мадемуазель Бенджаман, и мы все - от последней малышки в кордебалете, до художников и музыкантов в оркестре - рабы. Как раз того самого графа Николя, - она горько улыбнулась. «А что я с ним сплю, как вы изволили выразиться, так он на мне никогда не женится. Не бывало еще такого, чтобы дворянин на крепостной женился».

-Рабыня…, - тихо повторила Тео и протянула руки: «Девочка моя, бедная…, Иди сюда, иди, не надо, не надо, не плачь так.  Прости меня, я совсем, совсем ничего не знала…».

Она нежно покачала Жемчугову и шепнула ей на ухо: «Расскажу тебе кое-что, но это тайна. Смотри, не проговорись».

Прасковья зачарованно слушала «Я думала, так только в сказках бывает, мадемуазель Бенджаман. Вы тоже рабыней родились».

-А теперь, как видишь, - Тео приподняла ее за подбородок, - свободный человек.  А ты у нас будешь графиней Шереметевой, обещаю.

-Да не бывало такого…, - начала Жемчугова. Тео поморщилась: «Не бывало, не бывало…, По воздуху тоже раньше не летали, а теперь  летают. Вымой лицо, и будем дуэт Орфея с Эвридикой репетировать. Сначала по слуху, а завтра я тебе ноты пришлю»

Жемчугова всхлипнула и  кивнула: «Мадемуазель Бенджаман, а вы в Россию надолго приехали?».

-На всю жизнь, - усмехнулась Тео. Высунув голову в коридор, она крикнула: «Нам нужно фортепьяно!»

Федор открыл дверь и весело сказал: «Я дома!». С кухни пахло блинами. Он, снимая шинель,  стряхнул с шарфа снег: «Надо бы слуг нанять…, Кухарку, горничную для Тео…, Мишелю гувернера надо взять, ему через два года только в корпус кадетский отправляться».

Он заглянул на кухню. Увидев Тео, в холщовом фартуке, что переворачивала блины на медной сковороде, Федор поцеловал ее в щеку: «Сразу после Масленицы уезжаю, в Екатеринбург, а потом - на заводы. Будем там новые печи ставить. Послушай, - он искоса посмотрел на ее нахмуренные брови, - может быть, слуг взять…, В помощь тебе».

-Зачем же? - ядовито отозвалась Тео, снимая блины, швырнув на них кусок масла. «Можно ведь купить, Теодор. Дешевле выйдет, - она уперла руки в бока и гневно спросила: «Почему ты мне не сказал, что в России есть рабы?»

-Я хотел, милая, - Федор почувствовал, что краснеет. «Просто возможности не представилось…, Откуда ты…»

-Крепостные, - это слово Тео сказала по-русски, - графа Шереметева обучены языкам. Мадемуазель Жемчугова, звезда его театра, говорила со мной, Теодор. Да и потом, - Тео вздохнула, - я бы рано или поздно все узнала, милый мой.

Она сняла фартук и обняла его: «Теодор, ты мне должен обещать…, У нашей семьи никогда, никогда не будет рабов. Иначе я просто не смогу с тобой жить».

-Не будет, - он поцеловал ее нежные, чуть измазанные маслом губы. «Ни у нас, ни у наших детей…- он осекся. Тео лукаво заметила: «Может, и случится такое, Теодор, мы же еще не старые люди. Ни у наших детей, ни у внуков, ни у правнуков».

-Очень надеюсь, что ко времени, когда наши дети вырастут, - проворчал он, - Россия уже изменится, и  вообще ни у кого не будет рабов. Обещаю, - повторил он. Тео, помолчала: «Я буду петь дуэтом, с мадемуазель Жемчуговой. «Орфея» Глюка».

-Так не принято, - растерянно заметил Федор. «Они же крепостные, двор  тебя не поймет…»

-Наплевать, - сочно заметила Тео. «Скажи спасибо, что я с ними на сцену не выхожу. У них просто все роли заняты. А вообще, - она стала доставать тарелки из шкафа, - мне все равно, поймут меня, или нет. Я просто делаю то, что мне велит честь. И мое искусство, - Тео выпрямилась. Федор, забрав у нее посуду, наклонив голову,  поцеловал смуглую, испачканную в муке руку.

Трещали, шипели свечи, стихли аплодисменты. Тео, оставшись одна на сцене Эрмитажного театра, положила руку на фортепьяно:

-Я бы хотела завершить этот концерт арией Орфея. Той, где он скорбит о потерянной Эвридике, и пожелать, господа, - она посмотрела куда-то в темноту, и ласково улыбнулась, - пожелать, чтобы мы были избавлены от горя и несчастий, скорби и страданий. Che farò senza Euridice. Божественная музыка месье Глюка.

Она поклонилась, качнув изящной головой, с распущенными по плечам, темными волосами, перевитыми коралловыми нитями.

-Этот голос, - подумал Федор. «Это ведь она мне улыбалась, я знаю. Господи, дай ты мне счастье о ней заботиться, любить ее, поклоняться ей - сколь мы живы».

Ее голос плыл по залу - низкий, страстный, волнующий, в колеблющихся огоньках свечей она казалась высеченной из бронзы статуей.  Юноша, что сидел в первом ряду, подумал: «Да, это она. Венера из Арля, я же видел рисунки. Богиня..., - он закрыл глаза, и услышал, как бьется его сердце - глухо, отчаянно.

Ария закончилась и он выдохнул: « Она меня на двадцать лет старше, выходит замуж за этого Воронцова-Вельяминова, да и я женат..., - он услышал крики: «Божественная! Браво!». Нежный голосок жены сказал: «Она очень хороша, не правда ли, Alexandre? Жаль, что она покидает сцену».

-Жаль, - пробормотал юноша и понял: «Розы. Только такие цветы и могут быть ее достойны». Тео была в струящемся, собранном под грудью, полупрозрачном платье винно-красного шелка, на смуглой шее блестели, переливались рубины. Юноша посмотрел на бабушку, на отца - тот сидел с недовольным лицом, и вздохнул «Papa, конечно, небольшой любитель музыки. А бабушке понравилось,  она улыбается. Надо прийти к ней в уборную, подарить букет..., Господи, помоги мне».

Он взял с бархатного сиденья перевитый лентой букет темно-красных роз, и шепнул жене: «Я сейчас». На сцену уже несли корзины, Тео раскланивалась.  Он, выскользнув из зала, быстро прошел за сцену.

Там было темно, пахло духами и еще чем-то - женским, волнующим.  Она шла по коридору, и, завидев его, остановилась.

Юноша почувствовал, как отчаянно заныло у него сердце. Он покраснел: «Мадемуазель Бенджаман, примите этот скромный дар, пожалуйста…, От человека, восхищающегося вашим талантом, - он склонил белокурую голову. Тео, взяв букет, улыбнулась: «Он совсем молоденький еще, двадцати нет. Как эти мальчики в Париже, что покупали одну розу и бросали мне ее под ноги».

-Большое вам спасибо, - ласково сказала Тео. У него были голубые, как небо, глаза и женщина подумала: «Мишель, наверное, будет на него похож, когда вырастет. Хотя нет, этот высокий, и выправка у него военная, хоть и в сюртуке. А Мишель изящный - в Жанну».

-Не за что, - махнул рукой юноша. Он, было, хотел что-то сказать. Передумав, он еще раз поклонился, исчезая в полутьме кулис.

Ливрейный лакей открыл перед ней дверь уборной и на хорошем французском языке сказал: «Прошу, мадемуазель Бенджаман».

Тео повертела в руках букет: «Может быть, вы знаете? Что это за юноша, который мне цветы подарил».

-Наследник престола, цесаревич Александр Павлович, - отчеканил лакей. Тео, чуть улыбнувшись, прошла к себе.

Уже перед выходом в зрительный зал, он прислонился к пыльной, бархатной портьере. Выдохнув несколько раз, успокоившись, юноша сказал себе: «Просто посылай ей розы, и все. Каждую неделю, пока ты жив. Она даже не будет знать - от кого цветы. Да, - он тряхнул головой, - так и сделаю. Богиня, - он заставил себя не оборачиваться, не смотреть на дверь ее уборной. Он уже знал, что любит ее, что будет любить всегда.

На туалетном столике орехового дерева стояли два букета роз - белых,  как снег, покрывающий деревья Летнего сада и винно-красных. Тео повертела в руках карточку, - на ней легким, летящим почерком, было написано: «Alors que je suis en vie». Она незаметно улыбнулась: «Пора и под венец».

Мишель просунул голову в дверь: «Мама, папа уже у церкви, в карете ждет, пойдем!»