Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя. Том 2

В это время он постоянно был занят по утрам окончательною отделкою второго, а может быть и третьего тома "Мертвых душ", которые спешил окончить, как бы предчувствуя близость своей смерти. Вот его последние, коротенькие письма к трем особам, с которыми он был связан самою давнею дружбою.

К П.А. Плетневу. (На этом письме стоит печальная отметка того, к кому оно адресовано: "24 февраля получено известие, что Н<иколай> В<асильевич> скончался в Москве 21 февраля, 1852").

"Москва Ноября 30 (1851).

Извини, что не писал к тебе. Все собираюсь. Время так летит. Свежих минут так немного, так торопишься ими воспользоваться, так занят тем делом, которое бы хотелось скорей привести к окончанию, что и две строчки к другу кажутся как бы тягостью. Прости великодушно и добродушно. Печатанье сочинений, слава Богу, устроилось и здесь. Что же до печатанья новых, то, впрочем, в них, кажется, все так ясно и должно быть отчетливо, что, я думаю, и они пойдут в дело.

Что делаешь ты? Напиши также хоть строчки две о С<мир-нов>ой. Я о ней ни слуху, ни духу".

К А.С. Данилевскому.

"Москва. 16 декабря (1851). Благодарю тебя за письмо, которое было так отрадно и утешительно описанием прекрасной кончины Михаи(ла) Алексеевича Литвинов(а). Да утешит Бог и всех таким светлым расставаньем с жизнью! Не гневайся, что мало пишу: у меня так мало свежих минут и так в эти минуты торопишься приняться за дело, которого окончанье лежит на душе моей и которому бесспрестан(ные) помехи, что я ни к кому не успеваю писать. Все так же, как ты, меня упрекают. Второй том, который именно требуе(т) около себя возни, причина всего. Ты на него и пеняй. Если не будет помешательств и Бог подарит больше свежих расположений, то, может быть, я тебе его привезу летом сам, а может быть, и в начале весны".

К матери.

"Февраля 2. (1852) М. Полагая, что вы все теперь вместе, адресую письмо в Кагор-лик. От всей души обнимаю вас всех, в том числе и добрейшего Андрея Андреевича от всей души много уважаю; сердечно соболезную о нездоровьи сестры Елисаветы. Я сам тоже все это время чувствую себя как-то не так здоровым. Мне все кажется, что здоровье мое только тогда может совершенно как следует во мне восстановиться с надлежащею свежестью, когда вы все помолитесь обо мне как следует, то есть, соединенно, во взаимной между собою любви, крепкой, крепкой, без которой не приемлется от нас молитва. Еще раз обнимаю вас и прошу вас сильно, сильно обо мне молиться. Подчас мне бывает очень трудно; но Бог милостив. О, если б Он хоть сколько-нибудь ниспослал нам помощь в том, чтобы жить сколько-нибудь в Его заповедях!"

Я имею еще один документ, показывающий, чем дышала до конца жизни нежная и высокая натура Гоголя. Это - письмо его к сестре Ольге Васильевне, писанное поэтом из Москвы только за два месяца до смерти, - именно от 22 декабря 1851 года. Помещаю здесь его вполне.

"Все собирался писать к тебе, милая сестра Ольга, и все, за разными помехами, не удосужился. Не знаю, как благодарить за здоровье матушки Бога; верно, молитвы тех святых людей, которых мы просили за нее молиться, причиной, во всяком случае нам следует ежеминутно благодарить Бога, благодарить Его радостно, весело. Не быть радостным, не ликовать духом - даже грех. Поэтому и ты не грусти, ничем не смущайся, не пребывай в тоске но веселись беспрестанно в беспрестанном выражении благодарности; вся наша жизнь должна быть неумолкаемой, радостной песней благодарения Богу. О, если бы сделать так, чтобы никогда и времени недоставало для всяких других речей, кроме ликующих речей вечной признательности Богу!

Жаль мне, что отец Григорий плохо прочел народу Беседы сельского священника. Не лучше ли бы прочел твой кум? Ты его заставь прочитать тебе самой прежде, под тем предлогом, что духовная книга тебе самой становится понятней, когда читает ее принявший рукоположение Св. Духа. Прочитав сначала тебе, он в другой раз прочитает лучше народу, как уже знакомое.

За посадку дерев тебя очень благодарю, за наливки также. Весной, если поможет Бог управиться со всеми здешними делами, надеюсь заглянуть к вам и, может быть, часть лета проведем вместе. Как только сделается потеплее, пришлю тебе семян для посева кое-какой огородины".

В это время он еще не думал о своей кончине. Он был совершенно здоров и чувствовал только слабость физических сил, которые надеялся подкрепить весною на родине в занятиях садоводством. За девять дней до масляной, О.М. Бодянский видел его еще полным энергической деятельности. Он застал Гоголя за столом, который стоял почти посреди комнаты и за которым поэт обыкновенно работал сидя. Стол был покрыт зеленым сукном. На столе разложены были бумаги и корректурные листы. Г. Бодянский, обладая прекрасною памятью, помнит от слова до слова весь разговор свой с Гоголем.

- Чем это вы занимаетесь, Николай Васильевич? спросил он, заметив, что перед Гоголем лежала чистая бумага и два очиненные пера, из которых одно было в чернильнице.

- Да вот мараю все свое, отвечал Гоголь, - да просматриваю корректуру набело своих сочинений, которые издаю теперь вновь.

- Все ли будет издано?

- Ну, нет; кое-что из своих юных произведений выпущу.

- Что же именно?

- Да "Вечера".

Они печатались разом в трех типографиях.

- Как! вскричал, вскочив со стула, гость. - Вы хотите посягнуть на одно из самых свежих произведений своих?

- Много в нем незрелого, отвечал спокойно Гоголь. - Мне бы хотелось дать публике такое собрание своих сочинений, которым я был бы в теперешнюю минуту больше всего доволен. А после, пожалуй, кто хочет, может из них (т.е. "Вечеров на хуторе") составить еще новый томик.

Г. Бодянский вооружился против поэта всем своим красноречием, говоря, что еще не настало время разбирать Гоголя, как лицо мертвое для русской литературы, и что публике хотелось бы иметь все то, что он написал, и притом в порядке хронологическом, из рук самого сочинителя.

Но Гоголь на все убеждения отвечал:

- По смерти моей, как хотите, так и распоряжайтесь. Слово смерть послужило переходом к разговору о Жуковском. Гоголь призадумался на несколько минут и вдруг сказал:

- Право, скучно, как посмотришь кругом на этом свете. Знаете ли вы? Жуковский пишет ко мне, что он ослеп?

- Как! Воскликнул г. Бодянский, - слепой пишет к вам, что он ослеп?

- Да; немцы ухитрились устроить ему какую-то штучку... Семёне! закричал Гоголь своему слуге по-малороссийски, - ходы сюды.

Он велел спросить у графа Т<олсто>го, в квартире которого он жил, письмо Жуковского. Но графа не было дома.

- Ну, да я вам после письмо привезу и покажу, потому что - знаете ли? - я распорядился без вашего ведома. Я в следующее воскресенье собираюсь угостить вас двумя-тремя напевами нашей Малороссии, которые очень мило Н<адежда> С<ергеевна> положила на ноты с моего козлиного пенья; да при этом упьемся и прежними нашими песнями. Будете ли вы свободны вечером?

- Ну, не совсем, отвечал гость.

- Как хотите, а я уж распорядился, и мы соберемся у О<льги> С<еменовны> часов в семь; а впрочем, для большей верности, вы не уходите; я сам к вам заеду, и мы вместе отправимся на Поварскую.

Г. Бодянский ждал его до семи часов вечера в воскресенье, наконец, подумав, что Гоголь забыл о своем обещании заехать к нему, отправился на Поварскую один; но никого не застал в доме, где они условились быть, потому что в это время умер один общий друг всех московских приятелей Гоголя - именно жена поэта Хомякова - и это печальное событие расстроило последний музыкальный вечер, о котором хлопотал он.

Г-жа Хомякова была родная сестра поэта Языкова, одного из ближайших друзей Гоголя. Гоголь крестил у нее сына и любил ее, как одну из достойнейших женщин, встреченных им в жизни. Смерть ее, последовавшая после кратковременной болезни, сильно потрясла его. Она потрясла его не одною горестью, какую каждый из нас чувствует, лишась близкого сердцу человека. Душа поэта, постоянно настроенная на высокий лад, постоянно обращенная чуткою своею стороною к таинственному замогильному миру, исполнилась священного ужаса и сокрушительной скорби, заглянув в дверь, которая распахнулась перед ним на мгновение и снова закрыла от него свои тайны. Эти чувства питал он в себе с самого детства, и они были еще с того времени "источником слез, никому незримых", но проявлялись в нем во всей сокрушительной своей силе только в моменты глубокого душевного страдания. Таким моментом была для него утрата г-жи Хомяковой. Но он рассматривал это явление с своей высокой точки зрения и примирился с ним у гроба усопшей.

- Ничто не может быть торжественнее смерти, произнес он, глядя на нее, - жизнь не была бы так прекрасна, если бы не было смерти.

Но это высшее умственное созерцание не спасло его сердца от рокового потрясения: он почувствовал, что болен тою самою болезнью, от которой умер отец его, - именно, что на него "нашел страх смерти", и признался в этом своему духовнику. Духовник успокоил его, сколько мог; но Гоголь во вторник на масля-нице явился к нему, объявил, что говеет, и спрашивал, когда может приобщиться. Назначен был для этого четверг. Приятели Гоголя заметили, что он более обыкновенного был бледен и слаб. Он и сам говорил, что чувствует себя худо и что решился попоститься и поговеть.

- Зачем же на масляной? - спрашивали его.

- Так случилось, отвечал он, - ведь и теперь Церковь читает: "Господи, владыко живота моего", и поклоны творятся.

Занятия корректурою прекращены были им еще с понедельника на маслянице. Он говорил, что ему "теперь некогда этим заниматься", - но продолжал посещать некоторых из своих знакомых и казался спокойнее прежнего, хотя видимо был изнурен какою-то усталостью. Друзья приписывали это посту, и никто не знал, что он уж несколько дней питается одною просфорою, уклоняясь, под различными предлогами, от употребления более сытной пищи. В четверг он явился в церковь Св. Саввы Освященного, в отдаленной части города, еще до начатия заутрени, и исповедался у своего духовника; перед принятием святых даров, у обедни, пал ниц и долго плакал. В движениях его заметна была чрезвычайная слабость; он едва держался на ногах. Несмотря на то, вечером он опять приехал к тому же священнику и просил отслужить благодарственный молебен, упрекая себя, что забыл исполнить это поутру.

Во все время говенья и прежде того - может быть, со дня смерти г-жи Хомяковой - он проводил большую часть ночей без сна, в молитве. В ночь с пятницы на субботу, после говенья, он молился усерднее обыкновенного, и, стоя на коленах перед образом, услышал голоса, которые говорили ему, что он умрет. Трепеща за спасение своей души, которую все еще не считал достаточно приготовленною к переходу в вечность, он тотчас разбудил своего слугу Семена и послал его за священником, с просьбой соборовать его маслом. Священник, поспешив на его зов, нашел его, однако ж, уж в более спокойном состоянии духа. Гоголь просил извинения, что побеспокоил его, и отложил до другого дня совершение таинства.

Как ни ужасно было его положение, как ни глубоко была взволнована душа его видом смерти, шедшей к нему навстречу со всеми своими загробными тайнами, но любовь к ближнему оставалась в нем по-прежнему могущественным инстинктом. В субботу он посетил осиротелого своего друга, г. Хомякова, и старался утешить его своим участием. Этим оправдываются следующие слова его "Завещания" (стр. 8-9):

"...и я, как ни был сам по себе слаб и ничтожен, всегда ободрял друзей моих, и никто из тех, кто сходился поближе со мной в последнее время, никто из них, в минуты своей тоски и печали, не видал на мне печального вида, хотя и тяжки были мои собственные минуты, и тосковал я не меньше других".

Наконец не стало в нем больше сил двигаться; он перестал выезжать и слег в постель, но и тут еще поднимался с одра болезни и ходил на молитву в домовую церковь, где по случаю говенья графа и графини Т<олсты>х, совершалась божественная служба. Видя, что это его изнуряет, они прекратили говенье. Гоголь не переставал молиться и готовиться к смерти. Веруя слышанным на молитве голосам, он был совершенно убежден в неизбежности близкой кончины. Тут в нем заговорил инстинкт бессмертия, по внушению которого каждый из нас старается оставить по себе воспоминание хоть в одном сердце на земле. Он выразил этот инстинкт в рассказе о сожжении второго тома "Мертвых душ" в 1845 году. "Видя перед собою смерть (говорил он) мне очень хотелось оставить после себя хоть что-нибудь, обо мне лучше напоминающее" [58].

Сколько глав второго тома его поэмы было написано им вновь, наверное неизвестно. Некоторым из друзей своих он читал до семи, а судя по его заботам о представлении в цензуру, надобно думать, что это было уже полное, замкнутое создание. Как бы то ни было, однако ж, почувствовав приближение смерти, Гоголь вознамерился раздать по главе лучшим друзьям своим. Позвав к себе графа Т<олсто>го, он просил его принять на сохранение его бумаги, а по смерти его отвезти к одной духовной особе и просить ее совета, что напечатать и что оставить в рукописи. Граф отказался принять бумаги, чтоб не показать больному, что и другие считают его положение безнадежным, и это дружеское самоотвержение имело последствия ужасные.

В волнении мрачных чувств, явившихся в душе его при виде близкой смерти, Гоголь подвел свое творение под строгую критику человека, покаявшегося во всех своих прегрешениях и готового предать дух свой в руце Божий. Душа его, как в памятный 1845 год, "замерла от ужаса при одном только предслышании загробного величия и тех духовных высших творений Бога, перед которыми пыль все величие Его творений, здесь нами зримых и нас изумляющих; весь умирающий состав его застонал, почуяв исполинские возрастания и плоды, которых семена мы сеяли в жизни, не прозревая и не слыша, какие страшилища от них подымутся..." [59] Он признал себя недостойным сосудом и органом истины, которую хотел выразить своим творением, и потому самое творение представилось ему вредным для ближних, как все, что не от истины. Излив свою душу пред Создателем в горячей молитве, продолжавшейся до трех часов ночи, он решился снова исполнить подвиг высокого самоотвержения, за который уже однажды был награжден духовным ликованием и возрождением сожженного "в очищенном и светлом виде".

Важную роль играет здесь то обстоятельство, что он не смотрел на себя собственно как на деятеля литературного. "Дело мое проще и ближе (говорил он); дело мое есть то, о котором прежде всего должен подумать всякий человек, не только один я. Дело мое душа и прочное дело жизни" [60]. Он смотрел на себя просто как на существо, которому "повелено было быть в мире и освобождаться от своих недостатков" [61]; но это самоочищение постоянно соединялось в нем с тем, что он на своем собственном языке называл прочным делом жизни. Соединение в себе этих двух нераздельных подвигов высокого христианина высказал он, переселяясь душою, незаметно для самого себя, в другого поэта и указав в нем самому себе цель поэзии, как он понимал ее, и средства достигнуть этой цели.

"Стряхни же сон с очей своих и порази сон других. На колени пред Богом и проси у него гнева и любви! гнева - противу того, что губит человека, любви - к бедной душе человека, которую губят со всех сторон и которую губит он сам. Найдешь слова, найдутся выражения; огни, а не слова, излетят от тебя, как от древних Пророков, если только, подобно им, сделаешь это дело родным и кровным своим делом, если только, подобно им, посыпав пеплом главу, раздравши ризы, рыданием вымолишь себе у Бога на то силу и так возлюбишь спасение земли своей, как возлюбили они спасение Богоизбранного своего народа" [62].

Он, видно, не считал еще себя достигнувшим такого высокого душевного совершенства, чтобы слова его были огнями, воспламеняющими добродетелью души и озаряющими "ясно как день пути и дороги к ней для всякого"; он не дерзнул помыслить перед смертным часом, чтобы его творение "устремило общество, или даже все поколение к прекрасному" [63], и определил - сделать его тайной между собой и Тем, от Кого он получил первое поэтическое наитие.

В три часа ночи он разбудил своего мальчика Семена, надел теплый плащ, взял свечу и велел Семену следовать за собой в кабинет. В каждой комнате, через которую они проходили, Гоголь останавливался и крестился. В кабинете приказал он мальчику открыть как можно тише трубу и, отобрав из портфеля некоторые бумаги, велел свернуть их в трубку, связать тесемкою и положить в камин. Мальчик бросился перед ним на колени и убеждал его не жечь, чтоб не жалеть, когда выздоровеет.

- Не твое дело, отвечал Гоголь, и сам зажег бумаги.

Обгорели углы тетрадей, и огонь стал потухать. Гоголь велел развязать тесемку и ворочал бумаги, крестясь и тихо творя молитву, до тех пор, пока они превратились в пепел.

Окончив свое auto da fe, он от изнеможения опустился в кресло.

Мальчик плакал и говорил:

- Что это вы сделали!

- Тебе жаль меня? [64] - сказал Гоголь, обняв его, поцеловал и сам заплакал.

Потом он воротился в спальню, крестясь по-прежнему в каждой комнате, - лег на постель и заплакал еще сильнее. Это было в ночь с понедельника на вторник первой недели Великого поста.

На другой день он объявил о том, что сделал, графу Т<олсто>му с раскаянием; жалел, что от него не приняли бумаг, и приписывал сожжение их влиянию нечистого духа.

С этого времени он впал в мрачное уныние, не пускал к себе никого из друзей своих, или допускал их только на несколько минут и потом просил удалиться, под предлогом, что ему дремлется, или что он не может говорить. На все убеждения принять медицинские пособия, он отвечал, что они ему не помогут, и, уступив уже незадолго перед кончиною настояниям друзей, беспрестанно просил, чтоб его оставили в покое.

Так прошли первая неделя поста и половина второй. Все свое время Гоголь проводил в молитве, или в молчаливом размышлении, почти не говорил ни с кем, но, повинуясь, видно долговременной привычке мыслить на бумаге, писал дрожащею рукою изречения из Евангелия, молитву Иисусу Христу и, между прочим, написал следующие замечательные слова:

"Как поступить, чтобы вечно, признательно и благодарно помнить в сердце полученный урок?"

Относились ли они к тому "необыкновенному событию", которым он был наведен на мысль передавать своим героям темные побуждения своего сердца, или к какому-нибудь другому "душевному обстоятельству", это, может быть, навсегда останется необъясненным; но, оставляя в стороне частный смысл их, нельзя не подивиться высокому свойству души поэта - до конца жизни сгорать жаждою совершенства.

Каждый из нас получает спасительные уроки посреди нравственной темноты, в которой мы нередко вращаемся здесь на земле; каждый бывает озаряем внезапно, как молнией, ясным сознанием греховной бездны, из которой следует нам выдти, чтоб заслужить дарование высшей жизни; каждый дает самому себе обет сделаться лучшим, исправить путь свой и успокоить своего внутреннего судью. Но многие ли в состоянии держаться на той высоте самосознания, на которую возводят нас какие-нибудь сильные душевные потрясения? многие ли вызывают из глубины сердца умолкнувшие в нем благодатные, хотя и горестные, чувства? многие ли остаются верны своему обету посреди житейских забот, бедствий, или суетных удовольствий? Гоголь старался помнить в сердце полученный урок вечно, признательно и благодарно [65]. В каких бы формах ни выражались его чувства, но и самые закоренелые его порицатели не могут отвергать, что он явил в себе образец живой души, постоянно бодрствовавшей над своим бессмертием и постоянно обращенной к Богу. Писатель, возвысившийся столь быстро до первостепенного значения в литературе, окруженный куревом похвал, упоенный почти всеобщим сочувствием, он, вместо беззаботного наслажденья жизнью, углубляется в тайники своей души, исповедует перед целым миром грехи свои, попирает ногами картинную маску, в которой до тех пор представлялся он ближним, рыданиями пред Господом очищает свою душу, собирает всего себя, чтобы создать творение, действительно полезное людям, и умирает в сознании своего несовершенства, своего недостоинства быть глаголом истины, как он понимал истину? Неужели и этого еще мало от слабого существа человеческого?.. Нет, мы не должны возвышать против него осудительный голос; мы должны удивляться в нем необычайному напряжению нравственных сил и сочувствовать великой скорби, которою скорбела душа его.

Доскажу в немногих словах историю внешней его жизни так, как она передана мне очевидцами.

В понедельник на второй неделе поста, духовник предложил ему приобщиться и пособороваться маслом. На это он согласился с радостью и выслушал все Евангелия, держа в руках свечу, проливая слезы. Во вторник ему как будто сделалось легче, но в среду обнаружились признаки жестокой нервической горячки, а утром в четверг, 21 февраля, его не стало.

Тело его, как почетного члена Московского университета, перенесено было в университетскую церковь; 24 февраля происходило отпевание его, в присутствии градоначальника, попечителя Московского учебного округа и многих почетных лиц древней русской столицы. Гроб вынесен был из церкви профессорами университета и до самого Данилова монастыря несен преимущественно студентами, при многочисленном стечении народа. Гоголь похоронен подле своего друга, поэта Языкова. На его надгробном камне вырезаны следующие слова пророка Иеремии (гл. 8, ст. 20): "Горьким моим словом посмеюся".

КОНЕЦ. 

Приложения.

I.

Дворянский протокол Гоголя.

1784 года, октября 19 дня, по указу Её Императорского Величества, Киевского наместничества дворянское собрание рассматривали доказательства, представленные от полкового писаря Афанасия Гоголя Яновского, с которых усмотрено: 1) что прадед его Андрей Гоголь, будучи в чине полковничьем, жалован был привилегиею Его Величества Короля Польского Яна Казимира, в 1674 году, на деревню Ольховец; 2) что он владеет жалованным по универсалу бывшего малороссийского гетмана и кавалера Разумовского деду жены его, полковнику Танскому, вместо жалованной было Высочайшею грамотою блаженные и вечно достойные памяти Государем Петром Алексеевичем Императором и Самодержцем Всероссийским деревни Озерян, в деревне Решотках, Липлявом, Бубнове и Келеберде состоящем; 3) что он, за усердно и добропорядочно продолженную им через немалое время в разных местах и должностях службу, произведен прошлого 1782 года, июня 7 дня, полковым писарем; в уверение чего означенные Его Величества Короля Польского Яна Казимира на село Ольховец данную привилегию, на поданное в местечках Липлявом, Бубнове, селе Келеберде и деревне Решотках универсал, и на те имения от тестя его, бунчукового товарища Семена Лизогуба, данную ему уступку, а в подтверждение того, что точно он теми имениями владеет, выпись, из суда земского Черниговского 1776 года выданную, также и на настоящий его полкового писаря чин патент приложил. В Высочайшем же Её Императорского Величества проекте о разборе дворянства в 73 пункте предписано в первую часть родословной книги вносить роды действительного дворянства, кои от Её Императорского Величества и других коронованных глав в дворянское достоинство дипломом, гербом и печатью пожалованы; в изяснении ж, но дабы и тем родам оказать справедливость, кои доказательства имеют на действительное дворянство до ста лет, повелено и такие роды вносить в сию часть. Для того рассудили помянутого полкового писаря Яновского с его детьми внесть в родословную дворянскую Киевского наместничества книгу, в первую часть, и изготовить грамоту.

Подлинное подписали:

Губернский предводитель Григорий Закревский.

Козелецкого уезда депутат Иван Афендик.

Пырятинского уезда депутат Григорий Савицкий.

Миргородского уезда депутат Николай Зарудний. 

Голтвянского уезда депутат Павел Остроградский. 

Золотоношского уезда депутат Николай Лесеневич.

Остерского уезда депутат Николай Соломка.

Лубенского уезда депутат Илья Повицкой. 

Хорольского уезда депутат Андрей Кулябка.

II.

Письмо Гоголева отца к директору Гимназии Высших наук Князя Безбородко, В.Г. Кукольнику [66].

Милостивый Государь

Василий Григориевич!

В прошедшем месяце я беспокоил вас письменно всепокорнейшею моею просьбою о извещении меня: могу ли я поместить в Нежинский пансион для воспитания моего сына? Но, не получая до сего времени просимого мною извещения, я начинаю сомневаться в доставлении вам первого письма моего, а потому вторичио осмеливаюсь писать к вам уже с нарочным, чрез коего всенижайше прошу вас, Милостивый Государь, удостоить меня вашим извещением: могу ли я быть столько счастливым, чтобы воспитать моего сына под вашим покровительством? Не лишите, почтеннейший муж! меня сего благополучия и верьте, что никто в свете не будет вам более меня благодарным.

Признаюсь вам, что я сына моего совершенно уже приготовил к отдаче в Нежинский пансион, в число своекоштных воспитанников; но, по слабости моего здоровья, не решаюсь его представить к вам, покуда не буду уверен, что он будет вами принят. В сей то крайности я осмеливаюсь столь вас беспокоить, в чем и испрашиваю у вас милостивого извинения. С отличным к вам почтением и совершеннейшею преданностью имею честь быть

Вашим, Милостивый Государь,

всепокорнейшим слугою

Василий Яновский.

Февраля 12-го

1821 года

Г. Миргород.

ІII.

В Конференцию Гимназии Высших наук Князя Безбородко

От ученика 9-го класса Гоголь-Яновского

ПРОШЕНИЕ.

В журнале Конференции ХХVІІІ, § 11 прошлого 1826 года, определено позволить держать экзамен на высшие отделения ученикам последнего трехлетия не дале 1-го октября месяца того 1827 года, а потом в другой раз не далее месяца сентября сего 1827 года, и буде кто из таковых достойным окажется, переместить в высшее отделение. Почему, находясь в 9-м классе, покорнейше прошу Конференцию, на основании вышепрописанного определения, позволить мне держать экзамен с 3-го на 4-е отделение по языкам.

Ученик 9-го класса Гоголь-Яновский.