У волшебства запах корицы

Хозяин утвердительно кивнул, а потом позвонил в колокольчик, дабы дать распоряжение слуге (оное было исполнено практически мгновенно). После того, как принесли поднос, на котором помимо чайничка и двух чашек были пахлава, щербет, фрукты и прочие сладости, наш разговор возобновился.

— Там было много девиц, признаться, всех не упомнить.

— Да, но и кавалеров в зале собралось изрядно. Но вы поразили меня в самое сердце, как и архимага, правда, его — в прямом смысле этого слова, кинжалом из алькулара.

От этого прямого, я бы даже сказала, наглого заявления лицо Салика вспыхнуло свирепым огнем, который, впрочем, он тут же погасил.

Пользуясь тем, что внимание собеседника на мгновение ослабло, мои пальцы ловко открыли одну из подвесок шатлена, ту самую, с капсулой.

— Какие у вас есть доказательства, чтобы бросаться столь вескими обвинениями?

— Личное свидетельство подойдет? У вашей милой беседы была одна неожиданная свидетельница, видевшая все своими глазами, и даже то, как кинжал пронзает грудь архимага, не желавшего идти на сотрудничество. Как кровь из артерии брызнула на жилет Флейтвара…

Последнюю фразу я произносила по памяти, надеясь, что Земира ничего не перепутала, описывая встречу с Аудом в коридоре.

— И что вы хотите за молчание? — Салик перешел от слов к делу.

— Что может быть нужно бедной вдове? Деньги… И я исчезну из вашей жизни раз и навсегда, прямо завтра.

— Хорошо. Сколько?

— Сто тысяч золотых. Немедля. — Я называла наугад, но по одобрительному копошению Фира поняла — угадала.

— Сумма немаленькая.

— Ровно такая, чтобы молодая вдова навсегда покинула пределы империи драконов.

Салик недовольно заворчал и поднялся из кресла. Он направился к секретеру, а я, пользуясь тем, что он на мгновение отвернулся, вылила яд в чайник. Рисковать, наливая в чашку, я была не намерена.

Успела ровно в тот момент, когда хозяин кабинета повернулся. Передо мной легла шкатулка.

— Что это?

— Сами понимаете, в монетах я такие суммы не храню. Это украшения. Их стоимость чуть больше, чем указанная вами цифра. А теперь я жду клятвы о вашем молчании.

— И я ее дам, но прежде хотелось бы узнать, пока есть возможность говорить на данную тему: что вас сподвигло?

Салик смерил меня мрачным взглядом, но, похоже, чувства, бушевавшие внутри него, требовали выплеска, и он произнес:

— Любовь к Родине и желание не допустить кровопролития.

— Тогда почему в союзниках Флейтвар?

Хозяин, видя, что беседа принимает светский оборот, разлил чай по чашкам. Когда прозвучал вопрос, он поднял на меня хитрый взгляд.

— Мальчишка хотел власти, но кто сказал, что в итоге он бы ее получил? Просто наш император был против идеи тайной сделки с архимагом, а мне нужен был тот, кто пообещает этому королевскому лизоблюду денег. Много денег, и может дать гарантии по выплате.

— Так бастард — разменная монета?

— Увы, это политика… — Салик лишь развел руками, поднося чашку к губам.

Я сделала то же самое.

— Архимаг, на свою беду, оказался слишком жаден и несговорчив. Пришедший ему на смену согласился гораздо быстрее. Если бы демоны не создали аналог, эта война была бы блицкригом. А так, придется сесть за стол переговоров. Хотя лучше уж мир, замешанный на крови и интригах, чем кампания, вытягивающая из казны последние крохи и губящая сотни тысяч жизней.

Передо мной сидел умный, сильный, хитрый противник. Политик до мозга костей, и я осознала: живой не выйду.

— В чашке яд? Поэтому-то так быстро согласились на отступные? — ткнула пальцем в небо. А может, хозяин и перестраховался? Может, за дверью меня поджидали и арбалетный болт, и удавка, да мало ли…

— Вы проницательны, приятно иметь дело с такими людьми. Жаль, что вы не на моей стороне. Я специально приказал слуге, перед тем, как вы вошли, нанести на края вашей чашки отраву.

— Что же, жаль, что все так получилось. А я мечтала уехать к любовнику на родину… — Я печально смотрела на фарфоровый ободок.

— Жизнь вообще редко бывает справедливой.

— Если уж мне суждено сегодня переселиться в мир теней, может быть, вы доставите мне удовольствие и выпьете со мной по последней чашке? Раз уж в вашей отравы нет.

— Только из уважения к вашей выдержке.

Салик поднес свою чашку к краю моей. Раздался мелодичный звон. «Прямо как бокалы шампанского, только праздник сомнительный. Двое отравителей перехитрили друг друга», — подумалось вдруг.

Хозяин выжидающе смотрел на меня. Как я подношу фарфор к губам, как делаю глоток. И лишь после этого залпом выпил свой напиток.

Во рту стало вязко, на языке был привкус брюквы. Именно так нам в свое время описывали действие знаменитого токсина. Перед глазами все начало расплываться. «Как банально, цикута, — подумалось вдруг. — Значит, мучиться придется с полчаса. Конвульсии не самая приятная вещь. Цианида пожалел, зараза».

Я выпила всего глоток, в отличие от Салика, который опрокинул в себя дозу значительно больше и уже хрипел.

— Маркобесье отродье, — прошипел он, падая на ковер.

Нашла в себе силы ответить, чувствуя, что еще немного, и меня начнет колотить в предсмертных судорогах:

— Отомстила.

Сознание начало угасать. Перед тем как провалиться в темноту, я услышала, как сквозь наушники, крик Фира, обращенный к Эрину, ворвавшемуся в кабинет:

— В портал ее, срочно в портал!

МЕСЯЦ СПУСТЯ

19.03.2016 по римскому календарю

22 звездня 9785 года по веремскому летоисчислению

Звук, действующий на нервы до зубовного скрежета, заставил нехотя открыть глаза. Так противно может нудеть только кардиограф, на мониторе которого видны ритмичные скачки зеленой линии: вверх-вниз, вверх-вниз, в такт сокращениям главной человеческой мышцы. Побелка потолка, по которой прошла трещина, намекающая: под ней скрыт руст. Неистребимый больничный дух и жесткое одеяло, которым я укрыта до подбородка. Ночь в больнице. Ветер, завывающий на улице о зимних холодах. Береза, чьи голые ветви нет-нет, да и стучат по оконной раме.

Я в своем мире. Сомнений быть не могло. Тело, которое до этого абсолютно не ощущалось, начало оживать, давая знать о себе. Фиксатор на шее, руки горящие, словно плетью по ним прошлись, бинты, стягивающие ногу от самого бедра и до пятки. И жуткая боль. Везде.

Застонала, мне показалось, негромко. Еще и еще раз. Из глаз текли слезы. Изуродованное тело и вдребезги разбитое сердце. На мгновение мелькнула мысль: а может, просто все это пригрезилось в бреду?

Сжав зубы, невероятным усилием достала руку из-под одеяла. Катетер, введенный в предплечье, а под ним татуировка, та самая, свадебная. «Все-таки все это было взаправду», — горькая и радостная мысль одновременно.

Пролежала так до утра, благо мои соседи по палате были молчаливы: реанимация как-никак. Утром, с обходом, когда солнце только задумывалось, стоит ли вообще показываться, пришла врач. Серьезная, сосредоточенная женщина увидела меня, открывшую глаза, и произнесла:

— А, наша суицидная очнулась. Ты о чем думала, мамаша, когда из окна сигала, да еще и отравимшись? Никак не о своих родителях, враз поседевших, и уж точно не о своем еще не родившемся ребенке…

Из всего сказанного я уцепилась лишь за последнее, такова, видно, наша женская натура:

— Как ребенке?

— Да ты, никак, не знала?

Я молчала, силясь осмыслить сказанное. Женщина, кажется, поняла мое состояние, потому как смягчилась и пояснила:

— Да… Ты, видно, и сама не знала, когда решила счеты с жизнью свести. Беременная ты. Четвертая неделя пошла. Ну, теперь хотя бы понятно, отчего решила убиться. Что, поматросил и бросил?

Я лишь прикрыла веки, обозначая кивок и соглашаясь. Пусть так. Версия собеседницы хотя бы выглядела правдоподобной. От психиатра, конечно, не отвязаться, но хотя бы не психушка. Мозг привычно начал работать, уже планируя, что скажу родителям, друзьям. Только пальцы сжали простыню в бессильной злобе: Лихославский выкрутился. Опять. Какая я у него по счету жертва? И ведь не докажешь, что хотел изнасиловать. Времени прошло изрядно, да и куда мне сейчас… Ребенок. При этом слове внутри меня что-то перевернулось. Я вдруг резко ощутила, что если до этого была готова на что угодно: выпить чашу с ядом, прыгнуть с шестого этажа, взвести арбалет, драться не на жизнь, а на смерть, то сейчас ориентир ценностей сместился. Внутри меня жизнь, и я обязана сделать все, чтобы ее сохранить. Вот так. Кривая улыбка фортуны, что является неверной подругой удачи: хотела забрать из того мира хотя бы воспоминания, а взяла еще кое-кого.

Видимо, на моем лице что-то такое промелькнуло, раз врач, присев на край кровати, внимательно посмотрела на меня и произнесла:

— Вижу, умирать раздумала.

Возразить: «Да я как бы и не собиралась», — не могла: сил говорить просто не было, поэтому жрица Гиппократа лишь продолжила свой невольный монолог:

— Тебе еще повезло. С такой верхотуры и не насмерть, да еще с запредельной интоксикацией. Хотя, когда тебя привезли в операционную, скажу честно, думала, что через час зашивать все разрезы, что я сделала скальпелем, будет уже патологоанатом. Открытые переломы обеих ног, левой руки, трещина нескольких ребер и сотрясение мозга. Однако ты выжила, хотя и продержали мы тебя после операции в искусственной коме три недели.

Значит, передо мной не просто врач, а хирург, которая меня оперировала. Признаться, до этого момента думала, что операционная медицина — прерогатива мужчин.

Пересиливая боль, через «не могу», я прошипела всего два слова, разорвавшие мои связки, казалось, в клочья:

— Как ребенок?

— Ну, теперь точно знаю: умирать не будешь и даже на поправку пойдешь. Смертники о детях не думают. А с ребенком твоим все в порядке, если еще чего не начудишь, родится нормальный кроха… Во всяком случае, когда ты решила отравы наглотаться, эмбрион еще к стенке матки прикрепиться не успел, так что малышу еще до родов крупно повезло. — Женщина в белом халате впервые за время нашего разговора, нет, не улыбнулась, просто стала чуть менее суровой. — Еще день-два полежишь здесь, под наблюдением, а потом, если все будет хорошо, переведем тебя в палату.

Двое суток показались мне пыткой. За это время я успела перебрать все воспоминания, не только недавних дней, но, казалось бы, с рождения. Даже выдумала легенду для мамы с папой, которая бы вписывалась в мировоззрение обычного человека: почему через восемь месяцев они станут дедушкой и бабушкой. Да, перспектива матери-одиночки хотя и не была радужной, но отчего-то не пугала. Может, потому, что было с чем сравнивать. Главное, я жива, и, надеюсь, Арий тоже жив. Пусть и с другой, в другом мире…

Когда перевели в хирургию, первыми посетителями были, конечно же, мама с папой. В бахилах и белых халатах, уставшие, с кругами под глазами, но улыбающиеся. Задушевного разговора в палате на восемь человек не получилось, но самую главную новость я все же им сообщила. Отец ничего не ответил, лишь стиснутые до зубовного скрежета скулы побелели, а мама расплакалась:

— Дурочка. Ты из-за этого решила с собой покончить? Неужели думала, что мы тебя… Наташ, ты нам любая нужна, а внук или внучка — это радость. Тебя вырастили, и его тоже поднимем. Ты только… — По ее щекам текли слезы.

Отец все же не выдержал:

— От кого?

Конечно, проще всего было ответить: «Он умер». Но я вспомнила себя 13 февраля, веселую, беззаботную. Так не выглядит человек, потерявший любимого.

— Пап, он уехал. Далеко. Очень. И даже не знает, что я беременна.

Отец больше не стал ничего говорить, но по его лицу я поняла — к этому разговору мы еще вернемся, и не раз. Мама же решила перевести диалог на другую тему:

— Что тебе принести из дома?

— Ручку и тетрадь, чтобы было удобно писать. Видно, когда головой об асфальт ударилась, мысли в голове появились. Вот и хочу записать.

— Хорошо, доченька, но ты, пожалуйста, больше так не умней. — Мама попыталась пошутить, и я улыбнулась ей в ответ, хотя хохма и вышла корявой. Сейчас главное было не в словах, а в том, что они рядом.

На следующий день, когда пришла мама и подруга Анжела, принесшая от группы целый мешок фруктов с пожеланиями скорейшего выздоровления, я стала обладательницей целого набора ручек и общей тетради со спиральной пружиной.

Писать было неудобно. Рука не слушалась, но я упорно вела дневник. Описывала день за днем события, недорассказанные бумаге. Становилось легче. В этом мире, как и в том, я могла поделиться абсолютно всем лишь с белыми листами.

Через неделю мне разрешили сидеть: позвоночник, в отличие от ребер, оказался крепким. Одна тетрадь была полностью исписана. В палате я получила прозвище «летучая мамашка». Кто-то из женщин меня жалел, кто-то презирал. Мне было все равно, но ровно до того момента, пока бедовая Варька (женщина далеко за сорок, с ампутированной правой грудью и неиссякаемым оптимизмом) вбежала в палату и сообщила:

— Летучая, к тебе там жених пришел. Красиииивый… Высокий, светловолосый, а глаза-то, глаза. Не будь твоим, в коридоре охмурять бы начала. Встречай, щас будет.

Я же в первый момент внутренне сжалась. Высокий, красивый, из этого мира? Лихославский? Пришел каяться? Угрожать? Заставить замолчать?

Внутри меня что-то закипело. Еще месяц назад я бы попыталась избежать грядущего разговора любым способом: закатила бы истерику, всполошила всю палату, притворилась бы впавшей в кому на худой конец. Но не сейчас. Я, как боец, внутренне приготовилась к словесному спаррингу.

Запал моментом угас, когда я увидела его. Во фланелевой клетчатой рубашке, потертых джинсах, с обрезанными волосами и обеспокоенным взглядом, в котором сквозила какая-то одержимость, я бы даже сказала, безумство.

Арий. Это не мог быть он. Он остался в том мире. И тем не менее.

Так получилось, что лежачей в палате была я одна. Арий обвел моих соседок взглядом и попросил:

— Можно нам поговорить. Наедине.

Женщины гуськом, друг за другом, начали выходить. Я была уверена, что, как только закроется дверь, к щели припадет не одно любопытное ухо.

— Все, полог поставил! Можете говорить о чем угодно, влюбленные… — Фир, вылезший из волос дракона, был, как всегда, неподражаем.

Но мы оба молчали, лишь смотрели друг на друга. Таракашка не выдержал.

— Я что, зря магичил? — А потом, ощутимо дернув Ария за ухо, прошептал так, чтобы я точно услышала: — Ну, давай, что завис, ящер, как репетировали.

Арий подошел ко мне, встал у кровати на одно колено и голосом, в котором слышалось волнение, произнес:

— Я все знаю. И про подмену, и про Салика Чейдру, и про то, что мой мир — не твой. Поэтому я здесь, Наташа, и если ты согласишься быть моей женой, мне будет совершенно не важно, что нас свяжет: брачная клятва или запись в ЗАГСе.

Последнюю аббревиатуру он выговорил старательно, словно она была зубодробительной.

Я смотрела на него, на руку, в которой он держал кольцо, которое даже на вид было мне явно велико, со здоровенным камнем посередине, и не могла сдержать улыбки. А потом схватила, но не украшение, а воротник рубашки, притянув Ария к себе, и прошептала ему прямо в губы:

— Если ты, ящерица хвостатая, надеялся на «нет», то ты жестоко просчитался. Я выйду за тебя замуж и в этом мире тоже, и нашего ребенка через восемь месяцев из роддома тоже тебе придется встречать.

Лицо опешившего дракона, переваривающего новость о том, что он скоро станет папой, я запомнила на всю жизнь. Как и его руку, которую он осторожно с моего разрешения положил на живот. Было такое ощущение, что он притронулся ладонью к величайшей драгоценности.

Испортил все Фир, который невесть каким образом оказался у меня на плече.