Эпоха героев и перегретого пара

Вдова коротко поздоровалась с поэтами, образовавшими малый кружок.

- Юлия Осиповна, ангел наш! - Пушкин поцеловал кончики её пальцев через перчатку. - Как же давно не имел я счастья видеться с вами.

- Несчастье помогло, Александр Сергеевич.

- Увы... Смерть отделяет от усопшего, но соединяет оплакивающих. Познакомьтесь же, Наталья Николаевна, mon étoile(13).

(13) Моя звезда (фр.)

Супруга поэта опустила глаза и поклонилась. Учтивость и редкая красота её были особенными. Оттого не удивительны слова мужа, повторённые им не единожды: 'Я женат - и счастлив; одно желание моё, чтоб ничего в жизни моей не изменилось - лучшего не дождусь'.

Лучившийся радостью, столь не уместной в дни траура, поэт не сразу опомнился, что не престало показывать её перед женщиной, чей семейный очаг безвозвратно разрушен войной.

- Скорблю вместе с вами, Юлия Осиповна. Александр Павлович... ему я стольким обязан, хоть и не сразу осознал. И не отблагодарил.

- Да, Александр Сергеевич. Он любил вас. И Павел Николаевич не менее. Знаете, что сказал покойный Император, отправляя графа в ссылку? Что вы всего нашего поколения стоите, за спасение Пушкина от Бенкендорфа граф Строганов не подлежит более суровой каре.

Поэты насупились. Как ни талантлив, ни именит Пушкин, однако же покойный Государь лишку хватил. Были и крупнее стихотворцы, тот же Кукольник. Да и среди присутствующих...

- Александр, вы на Кавказ ездили, в Крым, с Паскевичем знакомы. Не могли бы меня представить? Возможно, он один из последних... - Юлия Осиповна извлекла кружевной платочек и промокнула угол глаза. - Из последних, кто говорил со Строгановым пред тем злосчастным десантом.

- Непременно. Да вот он!

Пока вдова под руку с поэтом лавировала между вельмож, иностранных послов и купеческой братии, Наталия Николавна с неудовольствием ощутила, что оставлена одна, а муж, минуту назад величавший её 'мой звездой' и 'моей судьбой', упорхнул, увлекаемый пусть и не первой свежести, но ещё достаточно грозной светской львицей. Между тем Василий Андреевич Жуковский принялся вполголоса и печально декламировать заготовленную поэму 'На смерть Императора'. После пышного вступления он перекатился к заслугам покойного по свержению республиканской диктатуры.

Всё бранью вспыхнуло, всё кинулось к мечам,

И грозно в бой пошла с Насилием Свобода!

Тогда явилось всё величие народа,

Спасающего трон и святость алтаря.

Голос придворного рифмоплёта пропал за спиной, а Строганова оказалась перед высоким мужчиной импозантной наружности, круглым малороссийским лицом, которому невероятно шёл роскошный фельдмаршальский мундир.

- Для меня это большая честь, Юлия Осиповна, - произнёс тот после рекомендации Пушкина. - А потеря Александра Павловича - огромная утрата. Поверьте, по пути к Крыму мы не раз договаривались, как закончится война - навещу вас, или вы удостоите вниманием мой гомельский дворец. Познакомил бы вас с супругой Елизаветой Алексевной...

Голос Паскевича дрогнул. Строганова заметила это не без удивления. Военные обычно сдержаны в эмоциях, а муж не мог стать близким другом генерала за короткий срок. Оказалось, скорбит он не по сослуживцу.

- Увы, и Елизавета Алексеевна нас покинула. Тридцать третий год слишком богат был на утраты.

- Простите. Примите мои...

- Принимаю, Юлия Осиповна, и кому как не вам понять тяжесть потери у другого, только что встретив свою боль. Вероятно, вы желали услышать о последних днях Александра Павловича?

- Если это возможно.

- От чего же! Безусловно. Однако здесь, право, неудобно. Вы задержитесь в Москве после похорон?

Строганова чуть склонила голову. Конечно, Москва - это её дом. Два особняка от двух усопших мужей. Богатое, но страшное наследство. Александр, отец её ребёнка и любовь всей жизни... Но и старик Шишков был добр, внимателен и по-своему дорог. Оба ушли в бесконечность.

- Буду рада видеть вас у себя, Иван Фёдорович.

Она сдала гордость русской поэзии на руки Наталье Николаевне, а Жуковский, наконец, добрался до финальной части своего опуса, посвящённого усопшему.

Пришла Судьба, свирепый истребитель,

И вдруг следов твоих уж не нашли:

Прекрасное погибло в пышном цвете...

Таков удел прекрасного на свете!

На похоронах не аплодируют, да и стоявшие вокруг поэты не излучали восторга. Но промолчали, один лишь беспардонный Пушкин не удержался.

- Замечательно сочиняете, Василий Андреевич, только несколько одинаково, pardon. Смею заметить, муза весьма вдохновляет вас лишь в дни имперских празднеств и печалей.

Огорчённый намёком на избыток придворной лести, Жуковский, негодуя, воскликнул:

- Как же вы судить можете, Александр Сергеевич! Вы же середину не слышали.

Пушкин чуть улыбнулся, не желая громко насмехаться в траурной зале. Он не сомневался, что середина сочинения ничуть не отличается от финала, где жирный и опустившийся Государь дважды обозван 'прекрасным'.

Впрочем, о человеке нужно судить по его делам, внешность и дурные манеры меньшее значат. Император-купец был, наверно, одним из лучших российских монархов. Он за короткое время смог наладить государственные дела, оставшиеся после фюрера в совершенном хаосе, вернул стране уважение соседей, а развитие железного и парового промысла вывело обычно отсталую Русь чуть ли не вровень с Британией. Да, он отличался редким сладострастием, отвергнутый и Шишковой-Строгановой, и Шарлоттой, пустился во все тяжкие, страдал обжорством, последний год - неумеренной тягой к крепкому вину. Столь любовно пополняемая им казна, результат благих начинаний, хорошо и опустошалась, особенно на железнодорожное строительство, опекаемое братом Анатолием, отчего демидовские предприятия пережили расцвет прямо-таки сказочный. Графское, а потом и императорское достоинство не привили ему до конца правил этикета, и до самой смерти Павел Николаевич был куда больше похож на уральского заводчика и поволжского купца, нежели августейшую особу.

Главное - он принёс многострадальной стране некоторое спокойствие и даже внутреннее согласие, что совсем не просто было, когда в державе практически не осталось людей не обиженных, не униженных, не обобранных. Романовых и их близких безжалостно уничтожили декабристы первой волны, их самих - Расправное Благочиние, затем и оно большей частью пало, когда уральцы и волжане захватили Москву. А чудо-реформа земельная, разорившая и крестьян, и казну, и дворян! А миллионы переселённых иудеев и мусульман! В этой каше поломанных людских судеб не заварилось ни одного бунта, подобного пугачёвскому или декабристскому. Оттого проводили Павла Николаевича в последний путь с искренней жалостью и с пониманием, что отныне нет твёрдой монаршей руки у русского кормила власти.

Через три дня после тризны фельдмаршал Паскевич нанёс визит Юлии Осиповне, принимавшей в тот вечер Григория Александровича Строганова, кузена покойного супруга и Министра иностранных дел. Семейный разговор за чаем непременно коснулся трагической кончины графа.

- Даю слово, сударыня, и вас, Григорий Александрович, прошу поверить, что Александр Павлович сам стремился в наиболее рисковые предприятия той компании. Со стороны выходит, будто я его назначал в ужасное пекло. Да, отправлял, но по неоднократной его просьбе. Генерал не искал смерти, но и себя не щадил. Он вообразил, что на нём неоплатный долг за содеянное при Пестеле.

- И приговорил себя к искуплению, - согласилась вдова. - Не смею вас ни в чём упрекать, Иван Фёдорович. Вы воевали, на войне гибнут и офицеры, и генералы.

- Только те, что на войну отправились, - добавил Строганов-младший. - Питерские генералы, что при фюрере хвост поджали, а при Демидове распушили его, не больно-то рвались в Крым. Денис Давыдов про них даже эпиграмму сочинил:

Мы несём едино бремя;

Только жребий наш иной:

Вы оставлены на племя,

Я назначен на убой.

- Как точно он подметил! Однако его явлению в Крыму я ещё больше удивлён был, нежели подвигами Александра Павловича. После наполеоновых войн Денис Васильевич откровенно службой манкировал, дескать - отвоевал своё. Знаете, какая романтическая история снова толкнула его к гусарам? Он, живший сибаритом, эдаким провинциальным медведем, влюбился вдруг в девицу на четверть века моложе, бросил семью. Она ответила отказом, вышла замуж, а вернутся домой побитым и побеждённым - не в характере нашего партизана. И вот, поспела турецкая компания, Давыдов подал прошение на высочайшее имя и отличился на Днепре, - Паскевич, оживившийся было при воспоминаниях о буйном гусаре, снова вернулся к минорному ладу. - Но сумел сохранить жизнь, сударыня.

В заключение визита фельдмаршал рассказал о дворце на берегу реки Сож.

- К лету заканчиваю благоустраивать. Не побрезгуйте навестить, привозите Гришу и Фёдора. В Гомеле тепло, почти как в Малороссии, однако нет докучливой южной жары. Так сказать, парадиз умеренных широт.

Прощаясь, он припал губами к руке Юлии Осиповны, задержав её пальцы в своих на секунду больше принятого обычно.

В последующие годы Паскевича захватила политика, а не устройство гнёздышка в Белой Руси. Племенные питерские генералы, над которыми едко насмехался гусарский поэт, подняли бунт, пробуя посадить на трон сына вдовствующей императрицы, душеприказчик покойного Государя утопил восстание в крови с беспощадностью, достойной К.Г.Б. На царство венчался племянник усопшего Дмитрий Анатольевич при всевластном регенте.

Впервые прошли выборы в Государственную думу, победила, но с досадно малым перевесом, демидовская партия. Граф Григорий Александрович Строганов получил пост премьера, при малолетнем Государе и регенте - наиважнейший в державе.

Шарлотта отправилась в монастырь, приняв постриг, словно царевна Софья в петровские времена. В наш жестокий век, когда не только мужчины, но и женщины порой становились жертвами перемен и революций, сей поступок Строгановых и Демидовых можно счесть гуманным... Ежели бы не одно 'но'. Являя угрозу престолу пусть не сама, а через имеющего наследные права отпрыска, она скоропостижно скончалась вместе с дитём. Российская история продолжила свой путь в духе Императора-купца, смертную казнь запретившего, но не гнушающегося деликатными услугами особого свойства. У правителей другая мораль, ими самими устанавливаемая.

За время с начала болезни Павла Второго и окончательного утверждения власти регента неожиданно расцвели промышленность, ремёсла, торговля, собран был обильный урожай. Дела у частных предприимчивых людей особенно хороши, когда правители, погрязшие в своих дрязгах, не вмешиваются в текущую жизнь народа, создав лишь надлежащие условия. Ожило железнодорожное строительство, а запрет османских властей на проход русских торговых кораблей через Босфор оказался обойдён нетривиальным способом. Британский поданный Джон Мэрдок основал на средства российского купечества компанию 'Скоттиш стимшипс' для перевозок морским путём русских товаров с черноморского побережья в страны у Средиземного моря. Турки скрипели зубами, но сделать ничего не смогли: препятствовать проходу судов под английским флагом они не осмелились.

Страна заживила рану, причинённую войной, и двинулась дальше в будущее, ожидая очередных каверз от алчных и завистливых соседей. Однако предвестники новой беды прилетели не из Порты, Польши или Швеции, а из другого государства, доселе давно не выказывавшего открытую вражду, а в наполеоновских войнах считавшегося союзником.

Часть третья. Рычание заморского льва

Глава первая, в которой Паскевич встречает старого знакомого, не слишком этому радуясь

Пасха 1839 года выдалась в Гомеле тёплой и солнечной. Высокий Петропавловский Собор, вознёсшийся над рекой близ дворцовых стен, заполнился нарядными городскими обывателями и приезжими из окрестных поместий. Христос воскресе! - Воистину воскресе! - неслось со всех сторон.

Под размеренный колокольный звон к храму прошествовали некоронованные гомельские монархи - князь Иван Фёдорович Паскевич с супругой Юлией Осиповной, сопровождаемые изрядным числом родственников и гостей уездного предводителя дворянства. Погода впервые позволила прекраснейшей части рода людского выйти на улицу в платьях, заготовленных за зиму к тёплой поре года. Глаз не оторвать от чинно вышагивающего цветника: в этом году в моде были высокие талии, пышные юбки, отдалённо напомнившие кринолины прошлого столетия, широкие роскошные рукава. На головах надеты шляпки, каждая - произведение искусства. Венчали великолепие распущенные лёгкие зонтики, сберегавшие алебастрово-белую нежную кожу от подлых солнечных лучей.

Три дочери фельдмаршала, невесты на выданье от шестнадцати до восемнадцати годков от роду, старательно показывали, что не замечают пылких взглядов провинциальных кавалеров. Доставшееся от батюшки высокое происхождение да богатство, правильность черт и стройность фигуры позволяли барышням надеяться на более интересные партии. Охота за женихами велась в Москве, Питере да Варшаве; Гомель - лишь летняя дача.

Столь же безнадёжны были чаяния бледного юноши Феди Достоевского. Вот он вышагивает под руку с Анастасией Ивановной, будто аршин проглотивши и не смея слово сказать. Средняя дочь Паскевича давно заявила, что видит в начинающем литераторе брата. Да и сам он не слеп и не безумен - как может приживальщик мачехи, не родной, без прав на строгановское и княжеское наследство, о чём-то нескромном мечтать? Пусть не бесталанны его писания, однако в наше время любой, перо держать умеющий, строчит день и ночь, осаживая толстые журналы и издательства. Даже великий Пушкин живёт с поместий, а не плодами музы.

Одежды Достоевского и других господ - удлинённые сюртуки до середины бедра - гораздо светлее, нежели принято в холодное время. Даже столь консервативная вещь, как авантажная мужская мода, не может противиться весенней лёгкости цветов, оттенков, тканей, фасонов. Помещики, предпочитающие прогулки в седле удобным коляскам, носят английские лёгкие пальто для верховой езды и клетчатые бриджи, заправленные в высокие сапоги - не слишком празднично, но весьма практично на раскисших либо разбитых провинциальных дорогах.

Отдельной стайкой, выскользнув по случаю праздника из-под недремлющего ока гувернёров и бонн, бегают и шалят дети юного возраста. Восьмилетний Володя, единственный сын Юлии Осиповны и наследник графского титула её покойного мужа, стеснённый сюртуком, превратившим мальчика в комичное подобие взрослого барина, подошёл к нищим на паперти. Раздавая монетки Христа ради, он встретился глазами с жутковатым взглядом высокого человека, неуместно затесавшегося среди церковных попрошаек.

Несмотря на заношенный кафтан непривычного иноземного вида и странную круглую шапку на голове, язык не повернулся бы назвать этого мужчину обыкновенным нищим. Прямая осанка бывает лишь у военных, не привыкших кланяться ни врагу, ни пулям, либо у цивильной знати, предпочитающей принимать, а не отбивать поклоны.

Вероятное военное прошлое оставило отпечаток огромным шрамом на половину лица, который не смогла укрыть даже густая русая борода-лопата, и повязка, обернувшая место левого глаза. Второй смотрел с затаённым огнём, без тени покорности и кротости, с коей принято просить и получать милостыню.

- Как зовут тебя, отрок?

Володя вздрогнул. Голос странного человека, глуховатый и властный, напугал его.

- Владимир... Строганов.

- Владимир Александрович? - снова спросил увечный. Тон не громкий, не приказной, однако ослушаться и не отвечать нет никакой возможности.

- Да...

Юный граф поразился, откуда бродяга знает его отчество. Они с матерью и Федей всего месяц как перебрались в Гомель. Зачем христарадничающим такие подробности о семье? Крохотный жизненный опыт не подсказал ещё, что излишняя осведомлённость незнакомца таит угрозу, да и не чувствовалось в бывшем военном враждебности. Однако с ним Володя ощутил себя неловко, словно холодным ветерком повеяло.

- Хорошо относится к тебе князь? Вниманием не обижен?

Только теперь дворянская гордость напомнила: кто таков этот субъект, что присваивает право лезть в дела семейные? У мальчика от негодования даже уши порозовели.

- Простите, милостивый государь... - начал было он отповедь, но появился фельдмаршал, заметивший странную задержку у шеренги нищих, оттого оставивший на минуту дам и гостей.

- Володя! Ты одарил их монетами? Пойдём, ты не должен разговаривать с незнакомцами.

Князь осёкся. Он увидел увечного. Не может быть! Мало ли похожих людей...

- Вот и встретились, Иван Фёдорович. Принял ваше приглашение, в малороссийских степях полученное, навестить в Гомеле с супругой. Pardon, она несколько раньше меня приехала.

Паскевич совладал с собой и услал пасынка. Воскресший же на Пасху ветеран Турецкой войны добавил:

- Покорно прошу простить, что не с парадного входа. В таком виде могу вас compromettre, фельдмаршал.

- Нам нужно безотлагательно поговорить, - побледневший князь панически оглядел нищих, с любопытством прислушивающихся. - Завтра, здесь же.

- Oui. Сomme il vous plaira (14). Христос воскресе, Иван Фёдорович.

(14) Да. Как вам будет угодно (фр.)

Единственный глаз бродяги, удивительно владеющего французским языком, проводил поспешно удаляющегося предводителя уезда. Ровная спина, решительный шаг, гордо вздёрнутая голова... И неуловимое чувство растерянности в силуэте. Князь венчан с чужой женой при живом муже! Какой скандал!

Понедельник после Пасхи оставляет осадок разговенья и возвращения к будням. Неожиданно перебрав вечером и вызвав оттого недоумение близких, фельдмаршал наутро отправился к храму. Строганов перехватил его по пути. Иван Фёдорович обратил внимание, что сторож Онисим, изгонявший из дворцового парка нечистую, по его мнению, публику, сробел и даже не приблизился к графу, шестым чувством ощущая непростоту бедно одетого мужчины, к коему нельзя подойти с обычными мерками.

- Доброе утро, князь.

- Александр Павлович! Объяснитесь, что это значит? Вас не было столько лет...

- ...Что меня списали в умершие. Понимаю, Иван Фёдорович, как и то, что жизнь без меня устоялась, а воскрешение дорогого покойника никого не обрадует и лишь внесёт ненужное смятение.

- Зачем же так!

Строганов грустно усмехнулся в кудлатую бороду. Левая, обожжённая часть лица не шелохнулась, отчего кривая улыбка приобрела зловещий оттенок.

- Пройдёмте на мысок, фельдмаршал, не будем привлекать лишнего внимания. Вряд ли общество бродяги, похожего на пирата южных морей, упрочит вашу репутацию, - он тронул повязку на левой глазнице. - А говорю я без обиняков, чтобы не осталось неясностей.

Палкой, заменяющей трость, граф-оборванец поддел камушек на дороге. В неловком молчании они спустились к берегу, князь не осмелился продолжить неприятный разговор, а его спутник, казалось, всецело ушёл в созерцание живописного пейзажа.

- Хорошо как у вас! - наконец, произнёс он. - Особенно по весне, когда на деревьях свежая листва. На юге всего этого мне не хватало. Да вы не волнуйтесь, Иван Фёдорович, для общества я воскресать не собираюсь, иначе первым делом объявился бы к кузену Григорию Александровичу или к сёстрам.

- Отчего же?

Несостоявшийся покойник присел на борт лодки, вытащенной из воды.

- Главным образом, из-за Юлии Осиповны. Да-да, щажу её чувства.

- Эх, Александр Павлович... Мы живём замечательно, о вас она ни разу дурного слова не сказала, печалилась, в особенности в первый год. Потом пришло смирение.

- Охотно верю, - казалось, вздрогнула и изуродованная щека. - Запомните, тот Строганов действительно умер. Из османских земель вышел совсем другой человек, отнюдь не только внешне. Главное же - она правильного католического воспитания. Сочтёт, что венчание и сожительство с вами при живом муже покрыло смертным грехом, легло несмываемым позором на неё и проклятием на нашего сына. Посему моё нежданное воскрешение, тем паче в столь неприглядном виде, не уменьшит её скорбь, а испортит ей всё. Так что увольте, остаюсь в усопших.