Эпоха героев и перегретого пара

- Тогда зачем вы здесь? Хотели сына увидеть? В деньгах нуждаетесь?

- Вы ответили сами на оба вопроса, Иван Фёдорович. К кузену за деньгами обратиться не могу, ибо он не заинтересован хранить моё инкогнито. Вы как никто другой поможете тайну сберечь. К тому же предпочли бы, чтобы ни вчера, ни в будущем я не попадался вам на глаза.

- Сударь! Что вы себе позволяете? - вскинулся фельдмаршал. - Зачем обвиняете меня в низости? Вас не было почти шесть лет! Я искренне горевал о вас, заботился о ваших вдове и сыне...

- Полноте, Иван Фёдорович, - перебил Строганов, чьи учтивые манеры пострадали за годы плена. - Никто и ни в чём вас не винит. Однако, побывав в аду, я разучился поддерживать куртуазные беседы и говорю прямо: до вчерашнего дня ваша жизнь была много проще. И вы не посмеете это отрицать. Поэтому давайте сведём наше общение au minimum.

- Простите... - опомнился князь. - Так что вам угодно?

- Немного. Содержание, паспорт городского обывателя. Со своей стороны обещаю не докучать, за сыном наблюдать издалека и не столь неловко как вчера.

Паскевич честно рассказал, что доверительно управляет финансами Юлии Осиповны, наследовавшей и шишковские, и строгановские капиталы. Только от последних, умело вложенных ещё при покойном государе Павле Втором, доход превышает два мильёна рублей в год.

- Столько не надобно, но слышать отрадно.

- Простите, но я не смогу достать мильён наличными. Оттого, что я распорядитель, не вправе же забирать деньги как заблагорассудится. Пятьсот тысяч, не более.

Новые российские рубли, введённые взамен обесцененных Пестелем, получили большую крепость, нежели в александровские времена. Посему полмиллиона - весьма изрядная сумма.

Оговорив самые животрепещущие темы, бывшие сослуживцы несколько успокоились. Фельдмаршал рассказал о неожиданной опале. Оказывается, и камарилья регента, и думское большинство вдруг начали опасаться Паскевича, способного поднять и повести за собой войска, как случилось при отправке Шарлотты в монастырь.

- Потому что нет войны, Иван Фёдорович. Годков-то вам сколько?

- Пятьдесят семь. На двенадцать старше вас.

- А Ермолову, который в фаворе, шестьдесят шесть. Он в Госсовете, стало быть - в почётной отставке. Других заслуженных полководцев в России просто нет. Так что, случись серьёзная заваруха, регент и Дума живо о вас вспомнят, призовут как Кутузова император Александр.

- Доживу ли, - Паскевич с долей уныния во взоре глянул на дальний берег Сожа. Как ни роскошно здесь, старый вояка не хотел до могилы созерцать гомельские пейзажи. - Расскажите свою одиссею, Александр Павлович.

- Извольте. В двух словах трудно. Татары подобрали меня без памяти на месте десанта, приняв за британского офицера-наёмника Джонатана Чипмена. В Кефе пришёл я в себя, догадавшись, что до поры лучше оставаться англичанином, нежели признаться в истинном имени и звании. Болел долго, пустую глазницу немилосердно жгло. Думал, начался антонов огонь, но Бог миловал, зажило всё со временем. Турки и татары злобствовали весьма; не могли смириться с утратой Крыма, понимая, что это надолго.

- Хочется верить, что навсегда, - вставил князь. - Неужто жертвы напрасны?

- Моё русское происхождение вскрылось в Константинополе. Некий англичанин лейтенант Гладстон, хорошо знавший Чипмена, сумел вывести меня на чистую воду и с преспокойной душой отдал османам на съедение.

- Христианин? - изумился Паскевич.

- А то как же. Ужасы следующих лет и описывать не буду. Тело покрыто рубцами изряднее чем лицо. Жизнь стала чуть легче, когда меня продали на юг Анатолии, к одному бею, желающему для сыновей европейского образования. Мне же поставил условие: принять ислам.

Фельдмаршал с ужасом и недоверием глянул на странную шапку Строганова. Неужели? Крещение иудеев или магометян в православие встречается, хоть и редкость это, а наоборот...

- Я не скажу, что отрёкся от Христа. Чтение Корана на многое мне открыло глаза. Мусульмане верят в Бога единственного, ничем не отличного от нашего Бога-отца. Исса, как они произносят имя Иисуса, у них в числе почитаемых. Оттого понял я, что нету разных богов у народов, есть разное постижение божественной сущности.

- Странные вещи вы говорите. Под знаменем Пророка и с Кораном в руках они стремятся изничтожить христиан!

- Жаждут войны и захватов их султаны, шахи, белербеи. Народ турецкий - послушное стадо, ислам прибавляет ему покорности. В общем, как истый мусульманин, я отправился в хадж по святым местам, включая Иерусалим. Оттуда в Газу, где смог сесть на английское судно, идущее на острова. Думал, в Лондоне найду того лейтенанта Гладстона, памятного по Константинополю. Увы! При скудости средств, что были в наличии, за месяц я лишь узнал, что в метрополии его нет. Куда делся подлец, мне не ведомо. Наконец, встретил моряков из 'Скоттиш стимшипс', они помогли вернуться. Инкогнито до поры до времени не раскрывал, а когда увидел номер 'Московских ведомостей' со светской хроникой, понял - и в дальнейшем не буду. Сознавал, спору нет, что Юлия Осиповна может считать меня погибшим и быть свободной в деяниях. Но ваш марьяж меня потряс, возмутил, не буду скрывать! - Строганов вздохнул, усмиряя вновь поднимающееся волнение души. - Однако от Одессы быстро только до Киева, по железной дороге. Дальше до Гомеля - на перекладных. Охолонул, успокоился и решил не портить вам жизнь.

- Благородно, Александр Павлович. Но... Как, по-вашему, я должен себя чувствовать в опочивальне с супругой боевого товарища?

- Бросьте, фельдмаршал. Я знаю, вы не из легковесных ловеласов, однако многие, особенно по молодости, без малейших угрызений совести навещают будуары и альковы замужних дам. Вы же - без злого умысла. Пути Господни неисповедимы, но, думаю, Бог вас простит.

Иван Фёдорович обхватил голову руками.

- Всё равно - грех. И о нём даже на исповеди признаться нельзя, разве что на смертном одре. Юлия почувствует, что от неё скрываю важное. Граф, скажите, где вы остановились? Впрочем, поселитесь-ка в меблированных комнатах, адрес я вам дам. Возьмите тысячу, сами понимаете, полмиллиона за день и даже за неделю не соберу. И документы - дело решаемое, однако же не минутное.

Пришло время расстаться. Строганов помедлил, потом с чувством пожал руку Паскевичу.

- Рад, что не разочаровался в вас, князь. Хотя очень трудно разговаривать с мужчиной, делящим ложе с моей женой. Вы - достойный человек.

- Как же иначе возможно, Александр Павлович?

- Очень даже возможно, сохраняя благостную мину и утончённые манеры. Английский джентльмен вроде того же Гладстона наверняка попытался бы убить меня, обезопасив свои деньги и семью. Просто бизнес, ничего постыдного, и после сделанного не забыть выпить пятичасовой чай с молоком - five o'clock. Такие вот они христиане, не считают рождённых вне их проклятого острова достойными человеческого отношения. Всего доброго, Иван Фёдорович.

Строганов первый поднялся и ушёл, а Паскевич со стыдом признался себе, что у него мелькала подленькая мыслишка... Нет, конечно, не об убийстве графа. Скорее - лучше бы тот действительно оставался в покойниках.

Александр Павлович не выдал истинных чувств, сохраняя видимое спокойствие. Он не просто страдал - его разрывало. Прочитав в газете заметку о счастливой княжьей семье, готов был руки на себя наложить. Годы в османском аду лишь одна мысль удержала от пропасти безумия - увидеть жену и сына.

Ужасная насмешка судьбы привела Юлию Осиповну в объятия положительного человека. Был бы подлец, обманщик, граф немедля бы вызвал его на дуэль или даже зашиб из-за угла. Годы плена сломили мораль. Убей или умри, если нет иного выхода, доброму христианину, живущему в России, да и в иной культурной стране, сие не понять.

Но немыслимо поднять руку на Паскевича, который искренне поддержал перед крымскими боями, дал возможность очистить имя, отличившись на поле брани, утвердил командирский авторитет, позволив расстрелять бунтовщика-офицеришку. Наконец, сказал, что желает видеть Строганова своим другом.

Юлия выглядит если и не вполне лучащейся счастьем, то удовлетворённой жизнью. Володя хорош, вид имеет здоровый, Федя вырос и скоро, наверное, сдержит торжественное детское обещание написать об увиденном при Республике. И над всем этим царит Паскевич, бог и государь маленького уездного мира.

Как, как вернуть семью? Как обнять жену, не снеся хрупкий карточный домик её благополучия? Получить участие в воспитании сына, который уж и не помнит родного отца, пусть и носит его фамилию, а папой называет Паскевича...

Понимая, что не отступится, терзаемый видом счастливого соперника, без вины виноватого в свалившихся бедах, Строганов поклялся себе, что однажды он решит эту загадку. Каким образом - даже представить пока не может.

В течение месяца они встречались ещё трижды. Князь выправил боевому товарищу бумаги на имя мещанина Трошкина Александра Порфирьевича и купил у сего недавно не существовавшего подданного Российского Императора некое произведение искусства за баснословные двести пятьдесят тысяч рублей, на оставшуюся половину выписал вексель с условием не видеться год. Однако судьба вывернулась так, что Паскевич сам же нарушил это условие.

Глава вторая, в которой фельдмаршал обращается за помощью

'Александр Порфирьевич! Случилось происшествие чрезвычайной важности. Так вышло, что кроме вас мне не к кому обратиться; заклинаю - отложите отъезд и уделите мне время'.

Вместо подписи - вензель и латинские буквы FP.

- Епистолию изволите написать али так что передать? - дворцовый сторож Онисим, и в старом кафтане распознавший в Строганове птицу высокого полёта, говорил теперь почтительно, чуть ли ни как с самим фельдмаршалом.

Александр Павлович с лёгким раздражением глянул на сундучок и саквояж, собранные в дорогу. Но отказывать Паскевичу нельзя - слишком многое от того зависит. Да и по пустяку он на подобный шаг не пойдёт, сам горел нетерпением избавиться от 'мещанина Трошкина'.

- После обедни жду его, - Строганов не стал марать бумагу.

Фельдмаршал выглядел растерянным и смущённым, быть может, ещё больше, нежели в пасхальный день. Он промокнул пот на полнеющем лице и извлёк конверт, перед вручением рассказав пренеприятную историю.

- Единственный сын мой Фёдор, шестнадцати лет, в Англии обучается, в Королевской военно-морской академии. Должен был в июне прибыть на вакации. Однако получил я такой конверт, не из Лондона - из Варшавы. Вы же английским отлично владеете? Прочитайте, прошу вас. Я в смятении, поверьте, в полном расстройстве чувств.

Лист бумаги вместил послание без даты и подписи, начертанное настолько каллиграфическим почерком, что сравнивать его с письмами других людей - заведомо бесплодное дело. Там содержалось приглашение прибыть в Лондон не позднее конца мая сего года. В противном случае отправитель сего послания не может гарантировать, что Фёдор Паскевич летом вернётся в Россию. Заканчивалось письмо категорическим предписанием не предавать историю огласке, иначе судьба Фёдора ещё более осложнится.

- Смею надеяться, никто другой не осведомлён?

- Как можно, Александр Павлович!

- Порфирьевич. Сам ещё не привык. Гнусная история, однако же. А вы не верили мне, что среди джентльменов встречаются бизнесмены без чести и совести.

Князь, стоявший до этого среди комнаты и не приглашённый присесть, снял цилиндр и тяжело опустился в кресло.

- Понимаю, моя просьба кажется достаточно неуместной, учитывая деликатный характер наших отношений... Однако я в панике, не буду скрывать! А вы - единственный, кто освоился в Лондоне. И кому я могу довериться. У вас же тоже один сын, граф!

- Не надо взывать к моим чувствам. Лучше скажите, на какое моё участие вы рассчитываете?

- Очевидно же! Сопровождайте меня в Англию!

- Не лучшая идея, князь. В письме недвусмысленная угроза - не предавать дело огласке. Наше совместное появление как раз и есть нарушение сего требования.

- Так что же делать? - всплеснул руками огорчённый отец. - В полицию идти? По российскому Уложению о наказаниях незаконное удержание подданного есть малозначительное деяние, коли нет свидетельств насилия или дурного с ним обращения. Да и Англия - иная страна!

- Вы не поняли, сударь. Я так или иначе собирался в Лондон, там есть неоконченное дело. Выезжайте когда сможете и по прибытии дайте объявление в газетах - русскому князю требуется переводчик. Заодно наши злоумышленники уведомятся, что вы появились.

- Спасибо! Я знаю, знаю, - Паскевич даже подскочил. - Вы ничего не сможете гарантировать. Однако за участие grand merci. Так важно будет ощутить, что я не одинок. Кроме лакея никого с собой не возьму. Александр, гм, Порфирьевич, раз уж вы согласились, как вы думаете, что могут затребовать эти негодяи?

- Право не знаю, что вам ответить. Случай, как говорят сами англичане, unprecedented (15). У тех же турок кража мальчиков для обращения в янычары - обычное дело, и девочек для гаремных утех, а также для продажи в рабство. В рыцарские времена британские бизнесмены брали в плен рыцарей и отпускали за выкуп.

(15) Беспрецедентный (англ.)

- Полагаете, будут требовать деньги?

- Сомневаюсь. Но нелишне будет располагать изрядными средствами. В этой стране невозможное сделать за деньги получается за очень большие деньги. Их пословица. Думаю, от вас потребуют особого рода услуг, возможно - в ущерб интересам России. Чисто ради денежного выкупа скорее бы прихватили кого-то из демидовских отпрысков, там богатства не чета нашим. А ещё - будьте готовы к любым, в том числе самым крайним средствам. Они переступили черту дозволенного, сделав один шаг. Вы согласитесь ради спасения сына шагнуть вглубь тьмы десять раз?

- Повторить злодейство и истребить британских младенцев подобно царю Ироду? Не отступлю.

- Надеюсь, до этого не дойдёт. Но вы должны быть настроены по-боевому, а не клянчить снисхождения у бесчестных деятелей. A la guerra com en la guerra.

- Только так! Спасибо, Александр Порфирьевич. До встречи в Лондоне.

Паскевич, взяв себя в руки, бодро отправился домой. Как бы дурно ни складывалось сие предприятие, в одном Строганов прав - предстоит битва без правил. От неё зависит жизнь единственного сына. Поэтому победитель французов и осман должен прибыть в Лондон воином, а не просителем.

Очередная смена настроения у мужа и его предстоящий торопливый отъезд вызвали массу вопросов у Юлии Осиповны, которые она не решилась задать вполне, ограничившись лишь целью вояжа. Со дня Пасхи князь был сам не свой, особенно тревожно, что старался не подавать виду.

Связано ли это с незнакомцем, о котором с волнением рассказал Володя? Иван Фёдорович только отмахнулся - подумаешь, бродяга из бывших унтеров. Слишком решительно и нервозно отмахнулся.

Потом был сон - Александр Строганов, точно такой же, как перед ссылкой в Шушенское. На пять лет, ты будешь ждать? Гришка поведал, что тело, привезённое в фамильную усыпальницу, обгорело настолько жутко, что никакой уверенности нет. Однако на той артиллерийской батарее у трёхфунтовых пушек все полегли. Выходит, граф мог быть похоронен в общей могиле, а в Москву приехал безвестный офицер или даже осман.

А ещё безумная надежда, что жив каким-то невероятным чудом, в плену или в рабстве, не может дать весть. Любимый, ты просил обождать из ссылки пять лет! После Пестеля всего год потребовался. Сейчас она и ждала пять, только осенью тридцать восьмого уступила мягкому, но настойчивому ухаживанию Паскевича, возведённого при регенте в княжеское достоинство за день до отставки.

До сих пор у них отдельные спальни, а ночные визиты редки. Иван Фёдорович старше, скоро превратится во второго Шишкова, требующего лишь чай с вареньем. Он занял место подле, но не в сердце, это ранит его и тревожит её.

И нет доверия между супругами. Видно, что случилось нечто серьёзное. С Фёдором? Князь молчит. Строганов всегда держался открыто, был понятен, даже не размыкая уста.

Но его не вернуть. На пороге ещё не старость - поздняя зрелость. С Паскевичем Юлия Осиповна не чувствует себя столь одинокой, и к Володе он относится хорошо, как и она к девочкам. Быть может, не стоит гневить Бога и просить в жизни большего. Только образ покойного графа слишком сильно стал преследовать по ночам. Она сходила в храм, поставила свечку за упокой его души - не помогло.

Всем хорош Гомель, однако расположен несколько на отшибе. Железной дороги нет, да и вряд ли протянут её к уездному городу. Поэтому путь в Европу кружной - сначала на пароходике до Киева, оттуда на поезде до Варшавы. Дальше к Па-де-Кале по-старинному, в экипаже. Невольно сравнивая Россию с другими странами, новоявленный мещанин Трошкин радовался за Родину. Наверное, на Альбионе рельсы можно встретить чаще, это оттого, что остров невелик. Общая протяжённость путей на российских просторах никак не меньше. В Пруссии и Франции строятся лишь первые линии, турки и не помышляли ещё.

А как выросла скорость! На смену компаундам, памятным по бронеходным экипажам, пришли машины тройного расширения, разгоняющие поезд до невероятных шестидесяти вёрст в час! 'Птица тройка, кто тебя выдумал?' - спросил как-то Николай Васильевич Гоголь у Мирона Ефимовича Черепанова. Хотя, быть может, разговор был не о трёхцилиндровом механизме, но очень уж строки гоголевские в тему попадают: 'Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, всё отстаёт и остаётся позади'.

После русских железных путей Пруссия, столь почитаемая императором Павлом Первым, показались патриархальной. Вагон поменялся на дилижанс, двигающийся медленно и с долгими остановками, из-за чего часты ночёвки в трактирах, где царят тяжёлые запахи немецкой кухни.

Как-то германский стол был описан Иваном Сергеевичем Тургеневым, путешествовавшим по Пруссии. Его, как и Строганова кормили водянистым супом с шишковатыми клёцками и корицей, разварной говядиной, сухой как пробка, с приросшим белым жиром, ослизлым картофелем, пухлой свёклой и жёваным хреном. Пиршество скрашивал посинелый угорь с капорцами и уксусом, жареное с вареньем и неизбежная 'mehlspeise', нечто вроде пудинга, с кисловатой красной подливкой.

Неудивительно, что Франция, предмет обожания нашего дворянства, после скудного германского гостеприимства показалась раем. Но тоже - конный экипаж и скорость движения, неизменная с неторопливого XVIII века. В современность граф вернулся, лишь переправившись через Канал и усевшись в лондонский поезд.

Дорога располагает к раздумьям. Русский путешественник, несколько опрометчиво обещавший поддержку Паскевичу, вновь пробовал разобраться в своих чувствах.

С точки зрения чистого разума князя не в чем упрекнуть. Более того, для Юлии Осиповны, оставшейся без мужа, но среди его родни, Иван Фёдорович - лучшая партия. Он порядочен, умён, заботлив. Наверное, нежен в опочивальне. При этой мысли кровь приливала к лицу. Представляя единственную и любимую женщину в объятиях другого, Александр Павлович каждый раз скрипел зубами и до крови впивался ногтями в ладони, сжимая кулаки. В такие минуты логика не владела им; он готов был убить и Юлию, и её нового супруга, и себя заодно, потому что с подобной тяжестью на сердце жить невозможно! В Гомеле в присутствии Паскевича держал себя в руках, не позволяя воображению разгуляться и получить власть над рассудком. Старался поменьше смотреть на князя, ему в глаза, что видят её каждый день, на его руки, которые вправе к ней прикасаться... Теперь слово чести заставляет выручать человека, коего не за что упрекнуть и от всей души ненавидимого.

Ничего нового не узнав про Гладстона, о гардемарине Паскевиче он смог навести некоторые справки, наняв девицу полусвета. Та заявилась в Королевскую военно-морскую академию и представилась брошенной возлюбленной. Клялась, что русский барчук обещал на ней жениться, но сбежал. Узнав об отплытии, установить детали похода корабля не составило труда. Поэтому, прочитав объявление в 'Ивнинг пост' о найме переводчика, он пришёл к мужу собственной жены не с пустыми руками.

- И так, господин наниматель, midshipman (16) Фёдор Паскевич убыл из Портсмута на учебном 38-пушечном фрегате Королевского Флота 'Шеннон' под командованием капитана Броука. Корабль проследует до Южно-Африканской колонии и вернётся назад не ранее чем через три недели.

(16) Гардемарин (англ.), здесь - учащийся Королевской военно-морской академии.

- Не понимаю! - поразился обеспокоенный отец. - Я три дня в Лондоне, угрожавшие мне личности молчат. Ежели я откажусь уступить их требованиям, как они смогут ему навредить на корабле, когда он в плаваньи?

Строганов качнул головой. В сером английском костюме, отличных ботинках, с цилиндром и тростью он ничем не походил на бродягу с паперти Петропавловского собора в круглой магометанской шапке. Появившись в отеле 'Браунз' неподалёку от Пикадилли, где каждый швейцар выглядит величественнее дворецкого из лучших английских поместий, носитель простецкой фамилии Трошкин никак не мог скомпрометировать знатного постояльца.

Он чинно уселся в кресло, изящно опёрся шляпой о колено, бросив в неё тонкие шведские перчатки. Дорогая трость с набалдашником в форме головы льва небрежно прислонилась сбоку. Пышные волосы с проседью ухожены не домашним гребнем, а причёсаны дорогим куафёром, оттого укладка превосходна, и с её тщательностью соперничают лишь ногти, каждый из которых был в своём роде совершенством.

Густая и седая борода, аккуратно подстриженная, частью спрятала ужасный шрам-ожог, а тёмные стёклышки на глазах скрыли отсутствие одного из них. Граф напоминал дельца из Сити, пострадавшего за бизнес на очередной опиумной войне. Он, поблагодарив Паскевича, взял сигару и стакан с виски, управляясь с ними так, словно не было шестилетнего перерыва, а Аллах не возбраняет спиртное.

- Ждём-с, когда они объявятся. На шутку дурного вкуса то анонимное послание не похоже. - Строганов вдруг сменил тему. - Скажите, князь, вы полагаете, что на борту 'Шеннона' мальчик в безопасности, насколько вообще безопасно скакать по реям в пятнадцати ярдах над палубой, рискуя упасть на неё или быть смытым за борт?

- Он грезил о море, я не мог его удержать.

- А Санкт-Петербургский Морской кадетский корпус не подошёл. Ладно, об этом поздно сожалеть. И так, некоторое время ни мы, ни наш невидимый противник не в состоянии на что-то повлиять. Имея ковёр-самолёт и перехватив фрегат где-нибудь, скажем, у Канарских островов, мы не сможем уговорить капитана отпустить мидшипмана Паскевича в объятия батюшки. Кэп принял команду и обязан вернуть её в Портсмут-Харбор, кроме разве что представившихся в походе. Даже если капитан в сговоре со злоумышленниками, он никак не сможет получить от них весть, что делать с Фёдором.

- Стало быть, Александр Порфирьевич, самый опасный и тонкий момент - прибытия корабля в Портсмутскую гавань. Его могут не только похитить, но и пробовать убить на месте.

Голос Паскевича дрогнул. Он нервно поправил жёсткий галстук, удачно подобранный под синий сюртук. Впрочем, собственный внешний вид его интересовал сейчас в наименьшей мере.

- Да! - безжалостно подтвердил Строганов. - Можно заранее добиться аудиенции к одному из Лордов Адмиралтейства и получить приказ на списание гардемарина с корабля, после чего нанять какую-нибудь посудину на южном побережье и срочно двигаться навстречу 'Шеннону'. Полагаю, его не сложно перехватить. Однако даже если мы снимем Фёдора с борта фрегата, проблема не решена.

- Почему вы так считаете?

- Слишком хорошо знаю англичан. Они понимают язык силы и денег. Сбежав, мы покажем слабость. Пусть увезём Фёдора домой, разве они не смогут там его достать? Вас, девочек, Юлию Осиповну?

- Не могу поверить. Безумие какое-то. Первобытная дикость.

- Нет, князь. По мнению островитян, это business. Джентльмены соблюдают приличия только между собой. Мы, китайцы, османы - расходный материал для них, и не слишком ценный, так как сам произрастает. Поэтому подставить другую щёку после удара по первой - это только одна сторона Божественного учения. На Востоке я узнал иную: убей неверного. В истинном смысле, а не в извращённом шахами, султанами и пишущими на заказ учёными-теологами, под неверным понимается безбожник. Угроза расправы над отпрыском ради получения выгоды от отца есть преступление против Бога. Давайте же объявим антихристам священную войну - газават.