Помоги проекту - поделись книгой:
Пока Жанна прощается с отрочеством, с подругами детства и ее любимым Деревом фей, рассмотрим «альтернативную» версию ее происхождения, получившую в наше время незаслуженно большую популярность. Впервые эту версию выдвинул историк-любитель Пьер Каз в 1805 году, а в последние десятилетия ее активно развивал другой дилетант — оккультист и масон Робер Амбелен, книга которого «Драмы и секреты истории» выходила и в русском переводе. Он утверждает, что 10 ноября 1407 года у королевы Изабеллы Баварской родился ребенок от ее любовника, герцога Орлеанского, который две недели спустя пал от руки убийц. Ребенка назвали Филиппом, хотя это, по разным версиям, была либо девочка, либо гермафродит. Официальные источники утверждают, что Филипп прожил всего сутки и был похоронен в королевской усыпальнице Сен-Дени рядом с другими детьми Изабеллы — из 12 рожденных ею отпрысков до взрослых лет дожила лишь половина.
По мнению «альтернативщиков», Изабелла, боясь мести мужа, объявила ребенка умершим, а на самом деле отправила его на воспитание в далекую деревню Домреми. Французские короли и аристократы нередко отдавали своих бастардов в другие семьи, но это делалось ради приличии, а королеве скрывать было нечего — о ее распутстве и так говорила вся страна. Она вполне могла воспитывать малютку вместе с дофином Карлом, который был ненамного старше и тоже, по всей видимости, родился от Людовика Орлеанского, что мало волновало умалишенного короля. Непонятно, почему герцог не воспитал дочку в своем дворце, как поступил с другим внебрачным отпрыском — уже известным нам Жаном Дюнуа, который до получения графского титула открыто и даже гордо называл себя Бастардом Орлеанским.
В обоснование своей версии «альтернативщики» указывают, что не существует никаких документов о рождении Жанны в Домреми. Но книги записи новорожденных в деревенской церкви или не велись вовсе, или не дошли до нас. Уже говорилось, что большинство французов той эпохи не знали дня, а часто и года своего рождения, причем это были не только крестьяне, но и знать. В ход идет и знакомый уже аргумент о том, что Жанна владела навыками, незнакомыми крестьянам, — но откуда они могли взяться у королевской дочери, если она воспитывалась в крестьянской семье? На это «альтернатива» отвечает, что д’Арки вовсе не были крестьянами — они принадлежали к дворянской семье из Шампани, которая разорилась из-за войны и эпидемии чумы.
В Домреми Жак д’Арк якобы не пахал землю, а выполнял чисто административные функции вроде старосты и главы местного ополчения. Об уровне доходов семьи говорит то, что он владел «двадцатью гектарами земли, из которых 12 составляла пашня, четыре — луга, и ещё четыре — леса», лошадьми и большим количеством коров, овец и коз.
Потомок одного из братьев Жанны Шарль дю Лис, бывший в начале XVII века адвокатом двора, утверждал, что один из его родственников «сохранил древний герб семьи Дарк, бывший у его предка Жака д’Арк, отца Девы, который представлял собой натянутый лук с тремя стрелами, увенчанный шлемом с навершием оруженосца и львом в верхней части главы, происходящим от провинции, в которой король указал ему жить». В свою очередь, на гербе, дарованном Жанне Карлом VII в июне 1429 года, изображены меч, две королевские лилии и корона — причем не простая, а принадлежащая принцам и принцессам крови (правда, на гербах принцевых бастардов такую корону изображали крайне редко). Еще одно доказательство «альтернативщики» видят в том, что Жанну называли Орлеанской Девой еще до ее прибытия к осажденному Орлеану. Впервые это имя употребил епископ Амбрена Жак Желю в своем трактате «О подвигах Девы» (Р. Амбелен пишет, что он был написан ранней весной 1429 года и это прозвище будто бы указывало не на город, а на происхождение). Автор случайно или намеренно путает два сочинения Желю — письмо Карлу VII, действительно написанное в марте или апреле, и трактат, сочиненный летом 1429 года, когда о подвигах Жанны под Орлеаном знала уже вся страна.
Не вызывает доверия и еще одно «доказательство» — свидетельство католического историка Эдуарда Шнайдера, который, работая в 30-е годы в Ватиканской библиотеке, будто бы обнаружил «Книгу Пуатье» — запись заседаний церковной комиссии, которая в 1429 году изучала вопрос о доверии Жанне. К ней якобы прилагался отчет двух монахов, посланных королем в Домреми: все жители деревни заявили им, что Жанна — дочь Изабеллы и герцога Орлеанского. Шнайдер утверждал, что в Ватикане его заставили дать клятву о неразглашении этих сведений, «ибо в этом случае разрушилась бы мистическая легенда, созданная королевской семьей для сокрытия этого незаконного рождения». В чем смысл этого утаивания, понять трудно, тем более, что о нем рассказал не Шнайдер, умерший в 1960 году, а сами «альтернативщики» — точнее, один из них, Жерар Пем, запросивший у папских библиотекарей доступ к загадочной «Книге Пуатье». В Ватикане ответили, что такой книги у них нет, — и, вероятно, не солгали, хотя любители тайн сочли это дополнительным аргументом в свою пользу.
Немногочисленные (и, как мы видим, довольно сомнительные) доказательства «альтернативной» версии опровергаются не только фактами, но и простой логикой. Если у Жанны еще могли быть основания скрывать свое происхождение, то таких оснований не могло быть у жителей Домреми, которые на оправдательном процессе в один голос уверяли, что Дева — дочь Жака д'Арка и Изабеллы Роме, родившаяся в их деревне, чуть ли не у них на глазах. Давая показания, они клялись на Евангелии, а нарушение этой клятвы по средневековым представлениям каралось адскими муками. Чтобы не лгать, крестьянам было достаточно просто отказаться от дачи показаний, но это сделали лишь немногие из них. Еще красноречивее их слов выглядит молчание власть имущих, будто бы вовлеченных в интригу с Жанной. Ни ее мнимая «мать» Изабелла Баварская, ни «брат» Карл VII не озаботились ее спасением; известно, что королева относилась к ней (как и ко всем сторонникам дофина) резко враждебно.
Сознавая шаткость своих позиций, «альтернативщики» порой заменяют орлеанскую версию другими, не менее спорными. Некоторые считают Жанну дочерью не Изабеллы и Людовика, а Карла VI и его фаворитки Одетты де Шамдивер. Эта дочь по имени Маргарита де Валуа действительно родилась в 1407 году, почти одновременно с мнимым гермафродитом Филиппом. Фантазируют, что безумный король, смертельно боявшийся врагов, воспитал девочку как воина для своей защиты. После его смерти она осталась не у дел и в конце концов решила спасти Францию. Подобный бред, периодически появляющийся на страницах желтой прессы, иллюстрирует закономерное вырождение «альтернативных» теорий, не опирающихся на факты. На самом деле Карл VII еще в 1427 году признал Маргариту своей сестрой и выдал замуж за сеньора Жана де Бельвиля, с которым она благополучно прожила до самой смерти в 1458-м.
Отвергнув миф о королевском происхождении Жанны, мы должны рассмотреть еще одну версию, от которой куда труднее отмахнуться — о неслучайности ее появления при королевском дворе. Даже то отчаяние, которым были охвачены сторонники дофина весной 1429 года, не объясняет легкости, с которой Дева смогла добиться встречи с королем и назначения на высший военный пост. Тем более, что в то смутное время всевозможные пророки, обещавшие стране чудесное избавление, появлялись едва ли не каждый год.
Обычно их ждали церковный суд, заточение или даже казнь, но с Жанной получилось совсем иначе. Трудно отделаться от ощущения, что кроме «пророчества Мерлина» за ней стояли какие-то другие, более материальные силы.
На этот счет тоже нашлась конспирологическая версия, делающая покровительницей Жанны королеву Иоланду Арагонскую. Известно, что с первых шагов Девы при дворе Иоланда живо интересовалась ею, — например, именно она вместе с дочерью Марией Анжуйской устроила в Шиноне осмотр Жанны на предмет ее девственности. Вполне возможно, что этот интерес возник гораздо раньше, учитывая тот знаменательный факт, что Домреми вместе с Вокулёром входили в апанаж (земельный удел) королевы Иоланды. «Альтернативщики» подсуетились и тут, выдумав совместный план Иоланды и Изабеллы — спрятать незаконную дочь последней в Домреми и воспитать из нее спасительницу Франции. В то время Изабелла вместе с Людовиком Орлеанским была еще сторонницей арманьяков: некоторые историки считают их не любовниками, а всего лишь политическими союзниками. Позже она перешла на сторону бургундцев, и оставшаяся стойкой патриоткой Иоланда взяла заботу о «барышне-крестьянке» на себя.
Нужно отметить, что королева Неаполя была выдающимся мастером интриг и шпионажа. По всей Франции и за границей на нее работала агентурная сеть, состоявшая в основном из странствующих повсюду монахов-францисканцев. Задолго до Екатерины Медичи она изобрела «летучий батальон любви» — гвардию юных фрейлин, которые становились возлюбленными влиятельных особ, выведывая их секреты. Скорее всего, именно она определила в любовницы к Карлу VI «маленькую королеву» Одетту де Шамдивер, а к его преемнику — очаровательную Агнессу Сорель, несмотря на то, что Карл VII был мужем ее дочери. Интересы Франции для Иоланды всегда были выше интересов семьи.
«Альтернативщики» считают, что связь королевы с Жанной поддерживала некая фрейлина по имени… Жанна д’Арк, жена Николя д’Арка, который вполне мог быть дядей Орлеанской Девы. По их версии, именно эта Жанна, жившая в Париже во время рождения принцессы, вывезла ее в Домреми и стала там одной из ее крестных. Подтверждением считается счетная книга королевского двора за июнь 1407 года, где говорится: «По приказу короля выдано бедной женщине Жанне д’Арк за преподнесенные ему венки деньги в количестве 18 солей». Однако «бедную женщину» вряд ли можно считать фрейлиной, а фамилия (или прозвище) д’Арк, как ужо говорилось, была достаточно распространенной. Ни о какой крестной Жанне д'Арк в деревне, где все на виду, не слышали, как и о ее муже Николя.
В высшей степени сомнительно, что девушку с раннего детства готовили в спасительницы Франции, тем более что политическая ситуация за это время менялась много раз и предугадать ее развитие не смог бы даже Мерлин. Однако нет ничего невероятного, что какой-нибудь находившийся в Вокулёре францисканский монах сообщил своей покровительнице Иоланде о странной девушке, явившейся к Бодрикуру с планом спасения страны. Зная о пророчестве, королева вполне могла ухватиться за эту информацию и приказать капитану оказать Жанне помощь не потому ли его отношение к ней так изменилось при втором визите? После этого ей оставалось убедить своего зятя-короля и придворных покориться «Божьей воле» «королеве четырех королевств» явно было проще сделать это, чем неграмотной крестьянке. Добавим, что позже именно Иоланда финансировала военную кампанию Жанны в долине Луары, для чего у Карла VII не было ни денег, ни особого желания.
Правда, впоследствии королева ничего не сделала для спасения Жанны из плена — это лишний раз подтверждает, что для нее (как и для Карла) Дева была не королевской дочерью, а крестьянкой, простым орудием в осуществлении политических целей. В голливудском фильме 1999 года Иоланда (Фэй Данауэй) выведена коварной интриганкой, одной из организаторов выдачи Жанны врагам. В реальности никаких доказательств этому нет, но королева в самом дело легко жертвовала фигурами своих союзников и даже детей на шахматной доске большой политики. Она умерла и 1443 году 63 лет от роду, завешав солидную сумму на восстановление опустошенной войной Франции.
Подлинную роль Иоланды в миссии Жанны д’Арк еще предстоит раскрыть. Несомненно одно: если королева и ее доверенные лица и помогали Жанне, то большую часть избранного пути девушке из Домреми предстояло пройти самой. Мы не знаем, что она испытывала в начале этого пути, стоя на краю родной деревни перед неведомым ей, огромным и пугающим миром. Может, это был страх, а может, надежда — но все перевешивало горячее желание исполнить возложенную ею на себя миссию, которая казалась невыполнимой всем, кроме нее самой.
Глава вторая
СПАСТИ ФРАНЦИЮ
В январе 1429 года (опять-таки если верить традиционной хронологии) Жанне исполнилось 17 лет. Вскоре после этого она снова — на этот раз окончательно — покинула родную деревню, вторично отправившись в Вокулёр. Уже после первой поездки по округе начали распространяться слухи о девушке, возомнившей себя спасительницей Франции. Жанна, не привыкшая скрывать свои мысли и чувства, наверняка рассказывала о голосах односельчанам и вообще всем интересующимся. Те из них, кто слышал о «пророчестве Мерлина», наверняка связали упомянутую там девушку с реальной дочерью Жака д’Арка. Ее известность росла, и в конце предыдущего года ее пригласил к себе самый могущественный феодал тех краев — герцог Карл Лотарингский.
Герцог, которому исполнилось уже 65 лет, мучился от подагры и прочих болезней, вызванных излишествами за столом и в постели. Услышав о Жанне, он решил, что она может исцелить его недуг, и пригласил девушку в свою столицу Нанси. Есть и другая версия — опасаясь усиления Бургундии, герцог пытался наладить отношения с дофином и думал оказать ему услугу, поддержав его новую защитницу Вместо благодарности Жанна с порога обвинила Карла в неправедной жизни и сказала, что его недуг пройдет, только если он прогонит прочь свою давнюю любовницу Алисон дю Мей и вернется к законной жене. Иногда утверждается, что герцог принял Жанну как принцессу и дал ей отряд рыцарей для поездки к дофину Легко убедиться, что это не так — иначе почему она вернулась в Домреми ни с чем? Другое дело, что информация о ее поездке в Лотарингию должна была дойти до Бодрикура и заставить его задуматься. Если герцог и правда отправит девчонку к дофину то он, капитан Робер, окажется дураком, упустившим случай отличиться перед начальством. Или, того хуже, саботажником важных решений по спасению Франции.
Возможно, именно эти соображения без всякого вмешательства королевы Иоланды побудили капитана Воку лера оказать Деве совсем другой прием, чем в прошлый раз. Похоже, он даже сам организовал ее приезд, послав за ней своего конюшего Жана де Нуйонпона, которого звали также Жан из Меца. В дороге юный дворянин сначала пытался подшучивать над деревенской простушкой, заявив ей: «Зря ты это придумала, милая. Все равно дофина скоро прогонят, а мы все станем англичанами». Она серьезно ответила: «Я должна поговорить с дофином, пусть даже мне придется пойти к нему пешком и стереть себе ноги до колен. Знай, что никто сегодня не сможет восстановить Французское королевство, кроме меня. И хотя я предпочла бы остаться дома с моей матушкой и прясть, я должна пойти и сделать это, ибо так угодно моему Господу».
Услышав это, пораженный Жан пообещал сам отвезти девушку к дофину и помогать ей во всем. Он же первым предложил ей сделать то, что стало с тех пор ее отличительным знаком, а именно надеть мужскую одежду и остричь волосы. Это диктовалось чисто практическими причинами: так удобнее ехать верхом и вообще путешествовать. Но и Жанна, и конюший понимали другой плюс переодевания: одевшись мужчиной, она будет вызывать меньше интереса как у встречных, так и у собственных спутников, которым нельзя было вполне доверять. В дороге она вполне могла оказаться объектом насилия, что испортило бы все дело: ведь она сама в унисон с «предсказанием Мерлина» утверждала, что сможет исполнить свою миссию, только оставаясь девственницей. Мужская одежда, вполне подходившая худенькой невысокой Жанне, защищала ее от приставаний и одновременно символически подчеркивала смену ее социальной роли с женской на мужскую, что было для нее не менее важно. Женское «амплуа» простушки-пастушки осталось позади, теперь ее ждала мужская доля странника и воина.
Жан позаимствовал у своих слуг обычную одежду, скромную, но чистую: штаны-шоссы, куртку, капюшон и теплый плащ. В этой одежде она и явилась к Бодрикуру, который на сей раз принял ее вполне уважительно и оперативно снарядил отряд для поездки в Шинон — к тому времени королевский двор перебазировался из Буржа в этот город. Путь предстоял неблизкий, через половину страны, кишащей вражескими отрядами и шайками разбойников, и к нему необходимо было подготовиться. Отряд состоял из семи человек: сама Жанна, Жан де Мец и Бертран де Пуланжи с их слугами Жюльеном и Жаном из Онкура, а также королевский гонец Коле де Вьенн с его слугой Ришаром Ларже. Гонец прибыл в Вокулёр за несколько дней до этого и, возможно, привез капитану последние распоряжения королевы Иоланды. Он единственный знал дорогу в каких городах еще держатся сторонники дофина, по каким дорогам можно ехать спокойно, а какие лучше обходить окольной тропой. Последней предосторожностью стал визит священ пика, который прочитал молитву, отгоняющую от Жанны и ее спутников злых духов.
Холодным утром 22 февраля Дева покинула гостеприимный дом супругов Ле Руайе, где провела несколько дней, оседлала лошадь и направилась к замку, где ее ждали спутники. Напутствие Робера де Бодрикура было кратким: «Ну, идите, и будь что будет!» Старый вояка уже отправил дофину письмо, в котором всячески поддерживал Жанну и ее миссию. Он сделал все, что мог, и теперь путешественникам предстояло заботиться о себе самим. Первую ночь они провели в аббатстве Сент-Урбен-ле-Жуэнвиль, но потом старались передвигаться по ночам, чтобы не встретиться ненароком с лихими людьми. Несколько раз такие встречи все же состоялись, но разбойники не решались напасть на семерых (как им казалось) крепких мужчин, вооруженных мечами. Только однажды случилась короткая схватка с бургундским отрядом, охранявшим мост; Жанна сражалась наравне с другими, они прорвались через заставу и продолжили путь. На привалах она спала не раздеваясь, чтобы не вводить спутников в соблазн, и они признавались потом, что не испытывали по отношению к ней никаких «движений плоти». Поневоле их, как позже и многих других, заразила ее горячая вера и неутомимость в достижении цели.
После 11 дней пути 4 марта отряд прибыл в Шинон и разместился на постоялом дворе. Возможно, к этому времени при дворе уже знали о Жанне из письма Бодрикура или от королевы Иоланды. Но большинство придворных отнеслись к прибытию Девы с удивлением или даже испугом. Карл приказал своим советникам отправиться к ней и узнать, чего она хочет. Сперва Жанна заявила, что будет говорить об этом только с самим королем, но советники настаивали на ответе, и в итоге она поведала о двух задачах, которые доверил ей Бог. Первой было снятие осады Орлеана, второй — сопровождение короля в Реймс и его коронация. Мнения придворных разделились: одни считали девушку сумасшедшей или же опасной авантюристкой, от которой нужно поскорее избавиться, другие предлагали для начала выслушать ее. На стороне первых, как можно догадаться, выступили камергер де ла Тремуй и канцлер Реньо де Шартр, вторых поддержали королева Мария и ее мать Иоланда, а в итоге и сам Карл. Свою роль сыграло и «пророчество Мерлина», наверняка известное суеверному королю.
Многократно описанная в литературе встреча Жанны с королем состоялась вечером 6 марта. По узкой улочке, ныне носящей ее имя, Дева и ее спутники поднялись к величественному замку, построенному в XI веке. Миновав ворога, они вошли в огромный зал, подобного которому она никогда не видела, ярко освещенный факелами и восковыми свечами. Она позже вспоминала: «Там было более 300 рыцарей и 50 факелов». Даже если это преувеличение, наверняка большинство придворных из любопытства явились поглядеть на новоявленную спасительницу страны. Некоторые из них оставили свои воспоминания об атом знаменательном эпизоде. Один из них, будущий соратник Жанны Рауль де Гокур, пишет: «Я сам находился в замке и в городе Шпионе, когда приехала Дева, и видел ее, когда она предстала перед Его Королевским Величеством в полной покорности, смирении и простоте, бедная маленькая пастушка. Я услышал следующие слова, сказанные ею королю: „Благороднейший господин дофин, я пришла, и я послана Богом, чтобы спасти Вас и королевство“».
Здесь не сказано, что Карл по совету кого-то из приближенных решил испытать Деву: он уступил свое кресло одному из советников, а сам смешался с толпой. Конечно, Жанна до этого не видела ни самого дофина, ни его портретов — если она узнает его, это докажет покровительство ей со стороны небесных сил. Все ждали, чем кончится розыгрыш, но гостья всех разочаровала: среди всех придворных она безошибочно выбрала короля и подошла к нему. Даже его попытка выдать себя за другого не смутила девушку. Жан Шартье, автор «Хроники Карла VII»[4], пишет об этом так: «Жанна предстала перед королем, поклонилась и, как подобает в присутствии короля, сделала реверансы, как будто она была воспитана при дворе, а после приветствия сказала, обращая свои слова к королю: „Да продлит вам Бог жизнь, милостивый король“, тогда как она его не знала и никогда до этого не видела; а ведь там находилось много дворян, одетых роскошнее и богаче, чем король. И он ответил вышеназванной Жанне: „Да разве я король, Жанна?“ — и, указав ей на одного из придворных, добавил: „Вот король“. На что она ответствовала: „Во имя Бога, милый принц, это вы, а не кто-то другой“».
Отчитав смущенного дофина за обман, Жанна отозвала его в сторону и долго о чем-то говорила. Вот что она поведала об этом своему духовнику Жану Паскерелю с его слов: «Когда король увидел ее, он спросил у Жанны ее имя, и она ответила: „Милый дофин, зовусь я Жанной Девой, и моими устами обращается к вам Царь Небесный и говорит, что вы примете миропомазание и будете коронованы в Реймсе и сделаетесь наместником Царя Небесного, истинного короля Франции“. После других вопросов, заданных королем, Жанна вновь ему сказала: „Говорю тебе от имени Всевышнего, что ты истинный наследник Франции и сын короля, и Он послал меня к тебе, дабы повести тебя в Реймс для того, чтобы ты был там коронован и миропомазан, если того захочешь“. Услышав это, король сообщил присутство-вавшим, что Жанна посвятила его в некую тайну, которую никто, кроме Бога, не знал и знать не мог; вот почему он ей полностью доверяет».
Перед нами очередное чудо, о сути которого не раз фантазировали разные авторы. Вот одна из таких интерпретаций: «Знак, склонивший государя, к коему она была послана, поверить ей насчет ее откровений и допустить ее к ратному делу, состоял в том, что святой Михаил пошел к сему государю, окруженный множеством ангелов, из коих некоторые были в коронах, а некоторые — с крыльями и с коими пребывали святые Екатерина и Маргарита. Сей ангел и сия женщина вместе прошли долгий путь по земле, по улицам, по лестнице и в покои; прочие ангелы и названные святые их сопровождали; и один ангел вручил государю предрагоценную корону из чистейшего золота, и оный ангел склонился пред сим государем, выказывая ему благоговение. И она сказала, что когда ее государь получил знак, то cm, как она думает, был в одиночестве, хотя многие находились поблизости».
Это цитата из обвинительного заключения, составленного «по мотивам» показаний Жанны, но с грубыми искажениями. Несомненно, его автор пытался доказать, что Дева соблазнила дофина при помощи колдовских видений, какими ее обвинители пытались представить голоса. Более достоверно то, что сообщила сама Жанна, — она открыла дофину то, что он считал своим секретом: например, молитвы, которые он произносил перед сном. Об этом могли догадаться только Всевышний — или королева Иоланда, которая знала обо всем происходящем в Шиноне и от своих шпионов, и благодаря системе слуховых устройств в стенах (некоторые были обнаружены при ремонте замка в XIX веке). Без сомнения, Карл VII был объектом ее особого внимания, она знала многие его тайны и могла для пользы дела поведать часть из них гостье. Она же могла предупредить ее о розыгрыше и описать, как выглядит король, чтобы узнавание выглядело особенно эффектно. В таком случае Иоланда добилась своей цели: после двух этих случаев терзавшие дофина сомнения значительно ослабли.
Карл, которому исполнилось уже 26 лет, все еще казался подростком — бледный, худой, пугливый, постоянно ожидавший от окружающих измены или другой гадости. Сын отказавшейся от него матери и безумного отца (или Людовика Орлеанского, которого он почти не помнил) всю жизнь провел в душных дворцовых покоях, в обстановке интриг, зависти и злобы. Он был умен и неплохо образован, но при этом слабоволен, коварен и скуп. И очень одинок: привязываясь к кому-либо из придворных, он всякий раз сталкивался с обманом и корыстью — последним примером был де ла Тремуй. В королеве Иоланде, которая его воспитала, его отпугивала властная натура, а ее дочь Мария не любила его, вынужденно выполняя обязанности жены и королевы. Не сложились у него и отношения с детьми — старший сын, будущий Людовик XI, но слухам, даже пытался отравить отца, и тот в конце концов умер от голода, боясь прикоснуться к пище.
В момент встречи с Жанной Карл переживал худший период своей жизни. Он уже семь лет не мог короноваться, оставаясь претендентом на трон, главные города его королевства были захвачены врагами, у него не было ни денег, ни армии, ни надежных советников, ни полководцев. Падение Орлеана казалось неизбежным, после чего у дофина было две дороги: бегство в Испанию, Шотландию, Неаполь или сдача на милость победителя, унизительное признание своей незаконнорожденности и убогое доживание в каком-нибудь замке под охраной врагов. Как раз накануне он молился в своей опочивальне, умоляя Бога подсказать ему выбор одного из этих вариантов — о чем сам рассказал своему камергеру Гийому Гуффье. И вдруг к нему является девушка, знающая все его сокровенные тайны, и обещает короновать его в Реймсе! Карл отнюдь не был доверчив, но тут в его душе шевельнулась безумная надежда. В конце концов, он ничем не рисковал: в худшем случае действия Жанны немного отсрочат его поражение, а в лучшем… он боялся даже мечтать об этом.
Он принял решение: Дева останется в замке и получит в свое распоряжение башню Кудрэ, массивный донжон XII века, в подвалах которого когда-то томились арестованные по приказу короля Филиппа IV Красивого рыцари-тамплиеры. Ей выделили определенную (не слишком большую) сумму на пропитание, а ее маленький отряд пополнился 15-летним пажом Луи де Кутом (или Контом). Марк Твен в своем романе о Жанне д’Арк сделал именно его главным рассказчиком, но вывел в образе крестьянского мальчишки из Домреми, знакомого с героиней с детства. На самом деле Луи был дворянином и в то время учился военному делу в отряде Рауля де Гокура. Он так вспоминает время, проведенное в башне Кудрэ: «Все то время, которое она провела здесь, я находился с ней; ночью при ней были женщины, и я прекрасно помню, что, пока она находилась в этой башне, знатные люди неоднократно приходили беседовать с ней; что они говорили или делали, мне неизвестно, так как каждый раз, когда они появлялись, я удалялся, и я не знаю, кто они были».
Его удивила одна деталь в поведении Жанны: «В то время как я был с ней в этой башне, я часто видел ее стоящей на коленях; как мне казалось, она молилась; однако я ни разу не смог услышать, что она говорила, хотя несколько раз она плакала». Без сомнения, ее продолжали посещать голоса, которые по-прежнему давали ей советы. Что касается знатных посетителей, то среди них были канцлер Реньо и две королевы, Иоланда и Мария. 10 марта они вместе с несколькими повитухами устроили осмотр Жанны на предмет ее девственности — результат оказался положительным. Но на этом король не успокоился; он решил отправить девушку в Пуатье, единственный оставшийся у него университетский город, где богословам и профессорам предстояло выяснить, не является ли она орудием дьявола. От Шинона до Пуатье было не больше 50 километров, и уже 11 марта Жанна оказалась в этом городе, где разместилась в доме одного из своих экзаменаторов, мэтра Жана Рабат.
Накануне отъезда ее посетил один из знатнейших людей Франции, герцог Жан Алансонский. На оправдательном процессе он рассказал об этой встрече так: «Когда Жанна приехала к королю, тот был в городе Шиноне, а я в городке Сен-Флоран (около Сомюра); я охотился на перепелок, когда прибыл гонец и сказал мне, что к королю приехала Дева, утверждающая, что она ниспослана Богом изгнать англичан и снять осаду этих англичан с Орлеана; вот почему на следующий день я отправился к королю, пребывавшему в городе Шиноне, и увидел там Жанну, разговаривающую с королем. В тот момент, когда я подошел, Жанна спросила, кто я, и король ответил, что я герцог Алансонский. Тогда Жанна сказала: „Добро пожаловать, чем больше людей королевской крови Франции соберется вместе, тем будет лучше“». В этой фразе «альтернативщики» видят намек на то, что сама Дева была «королевской кровью», хотя она говорит всего лишь очевидную с точки зрения здравого смысла вещь: представители рода Валуа должны объединиться вокруг дофина, только так им удастся победить. Пока что это казалось утопией: ближайший родственник дофина, герцог Бургундский, был его злейшим врагом, а кузен и союзник Карл Орлеанский после Азенкура уже много лет находился в английском плену.
В плену побывал и герцог Алансонский, которому исполнилось 23 года; из них пять лет он просидел в тюрьме, куда попал после неудачной для французов битвы при Вернее. Не сумев уплатить назначенный огромный выкуп, он имел шанс остаться «гостем» англичан до конца жизни, но был отпущен под честное слово не воевать против них. Изрядно обидевшись на захватчиков, он с радостью услышал новость о появлении девушки, обещавший изгнать их из Франции, и поспешил увидеться с ней. Разговор очаровал его, а Жанна воспользовалась этим случаем, чтобы попросить о встрече с королем, который не принимал ее после памятной беседы в замке. Герцог рассказывал: «На следующий день… король провел Жанну в свои покои, и я был с ним, так же как и господин де ла Тремуй, которого король попросил остаться, приказав всем остальным удалиться. Тогда Жанна обратилась к королю с несколькими просьбами, среди прочего она просила его принести королевство в дар Царю Небесному; получив этот дар, Царь Небесный сделает для короля то, что он сделал для его предшественников, и вернет ему былое положение, и еще многое другое было сказано до обеда, чего я не помню». Герцог отметил также, что во время их прогулки Жанна тренировалась с копьем, и он подарил ей прекрасного вороного коня, чтобы она училась сражаться верхом, как подобает рыцарю. Похоже, Дева использовала свободное время, чтобы совершенствовать свои скромные боевые навыки под руководством опытных воинов из местного гарнизона.
В Пуатье девушку ожидал настоящий судебный процесс. Судьями были местные теологи и служившие дофину беглецы из Парижского университета. Они были настроены благожелательно, поскольку Жанне покровительствовал их господин; к тому же в случае победы англичан им грозили изгнание и утрата скромных доходов. Однако допрос они вели по всей строгости, используя весь багаж своего красноречия и богословских знаний. Жанна, не привыкшая к подобным дебатам, держалась довольно скованно, ответы ее были невнятными, а порой и дерзкими. Правда, материалы суда не сохранились, если не говорить всерьез о мифической «Книге Пуатье», — очевидно, их уничтожили перед судом в Руане, поскольку они однозначно творили о невиновности девушки. В то время церковники Пуатье по-прежнему не подчинялись англичанам, и их стремление скрыть улики говорило или о боязни за свою репутацию, или о совокупном желании католической церкви расправиться с Девой.
Сохранились упоминания о двух ответах Жанны, особенно поразивших судей. Когда ее спросили, зачем ей войско, если Бог все равно даст победу французам, она ответила:
— Бог помогает тем, кто сам себе помогает. Воины должны сражаться, а Бог даст им победу.
Ответ был безупречен как с богословской, так и с практической точки зрения, а фраза стала (если не была раньше) народной пословицей, вроде нашей: на Бога надейся, да сам не плошай. В другой раз Жанне предложили предъявить знамение, подтверждающее, что она послана Богом. Рассердившись, она резко ответила:
— Я пришла в Пуатье не для того, чтобы давать знамения и творить чудеса. Отправьте меня в Орлеан, и там я вам покажу, для чего послана.
В Пуатье Жанна снова сделала несколько предсказаний о событиях, которые должны были скоро произойти в скором времени. Их было четыре: освобождение Орлеана от осады, коронация дофина в Реймсе, взятие Парижа и возвращение Карла Орлеанского из английского плена. Нетрудно убедиться, что если первые два действительно вскоре случились, то до третьего оставалось еще семь, а до второго — одиннадцать лет. Конечно, можно сказать, что Жанне помешали взять Париж, иначе это могло бы случиться в указанный ею срок. Но не исполнилось и предсказание, сделанное ею после приезда в Шинон, — о том, что ей осталось жить всего год. Мы знаем, что она прожила еще больше двух лет, однако предчувствие гибели не покидало девушку, заставляя ее торопить события.
22 марта она отправила из Пуатье свое первое послание королю Англии и его полководцам, которое стоит привести полностью: «Иисус Мария. Король Англии и вы, герцог Бедфорд, называющий себя регентом Королевства Франции, вы, Гийом де Пуль. Жан, сир де Талбот, и вы, Тома, сир де Скаль, именующий себя наместником упомянутого герцога Бедфорда, внемлите рассудку, прислушайтесь к Царю Небесному. Отдайте Деве, посланной сюда Богом, Царем Небесным, ключи от всех добрых городов, которые вы захватили во Франции. Она послана сюда Богом, чтобы провозгласить государя королевской крови. Она готова заключить мир, если вы признаете ее правоту, лишь бы вы вернули Францию и заплатили за то, что она была в вашей власти. И заклинаю вас именем Божиим, всех вас, лучники, солдаты, знатные люди и другие, кто находится пред городом Орлеаном: убирайтесь в вашу страну. А если вы этого не сделаете, ждите известий от Девы, которая скоро придет к вам, к великому для вас сожалению, и нанесет вам большой ущерб. Король Англии, если вы так не сделаете, то я, став во главе армии, где бы я ни настигла ваших людей во Франции, заставлю их уйти, хотят они того или нет; а если они не захотят повиноваться, я всех их прикажу убить. Я послана Богом, Царем Небесным, и телесно представляю его, чтобы изгнать вас из Франции. Если же они повинуются, я помилую их.
И не принимайте другого решения, так как Королевство Франция не будет вам принадлежать по воле Бога. Царя Небесного, сына Святой Девы Марии; но принадлежать оно будет королю Карлу, истинному наследнику: ибо Бог, Царь Небесный, хочет этого, и Дева возвестила ему это, и он войдет в город Париж вместе с достойными людьми. Если же вы не захотите поверить известию, посылаемому вам Богом и Девой, то, где бы вас ни нашли, мы вас покараем и учиним такое сражение, какого уже тысячу лет не было во Франции, если вы не образумитесь. И будьте твердо уверены, что Царь Небесный ниспошлет Деве и ее добрым солдатам силу большую, чем та, которая заключена во всех ваших воинах, и исход сражений покажет, на чьей стороне, по воле Божией, правда.
Дева обращается к вам, герцог Бедфорд, и требует, чтобы вы прекратили разрушения. И если вы ее послушаетесь, вы сможете прийти вместе с ней туда, где французы совершат прекраснейшее дело, которое когда-либо совершалось для христианского мира. Дайте ответ, хотите ли вы мира в городе Орлеане; а если вы так не сделаете, то подумайте о великих бедах, которые вам придется пережить.
Написано во вторник Страстной недели».
Это письмо говорило о том, что Жанна наивно, но искренне пыталась избежать кровопролития. Естественно, англичане посмеялись над ней, но не только — схватив гонца, доставившего послание, они в нарушение всех традиций предали его суду как пособника колдуньи и угрожали сделать то же с самой Девой. Таким образом, с первых дней на английской стороне утвердилось мнение о Жанне как о колдунье, которая пытается лишить английскую армию неизбежной победы при помощи нечистой силы. Именно этой помощью англичане позже оправдывали свои поражения, поэтому поимка Жанны стала для них чуть ли не главной целью. Поэтому странно сегодня читать британских историков (правда, их явное меньшинство), утверждающих, что ее действия не оказали решающего влияния на ход войны и лорд Бедфорд с его подчиненными не принимали ее всерьез.
Жанна между тем тщательно готовилась к будущей войне. В Блуа начала собираться королевская армия из отрядов верных дофину феодалов, деньги на снаряжение которых выделили Иоланда Арагонская и ее вассалы. Услышав о чудесной Деве, в армию потянулись добровольцы — беженцы из разоренных англичанами городов и сел, жаждущие отомстить захватчикам, и просто искатели удачи и военной славы. Среди них были и два брата Жанны — Жан и Пьер, приехавшие из Домреми после того, как в деревню пришла новость о высоком назначении их сестры. Вести, принесенные ими из дома, были не слишком радостными: сестра Катрин умерла от родов, отец, опечаленный отъездом дочери, без конца хворает, после набега бургундцев многие односельчане лишились имущества и не могут больше платить подати. Жанна пообещала, что сразу после коронации короля попросит его отменить налоги для жителей деревни — и сдержала свое обещание.
2 апреля случилось очередное важное событие: за алтарем церкви Святой Екатерины в городке Фьербуа близ Тура был найден старинный заржавевший меч, будто бы принадлежавший Карлу Мартеллу — победителю сарацин в битве при Пуатье в 732 году. Принято считать, что Жанна специально отправила людей за этим мечом, точно предсказав, где он лежит и как выглядит. Однако его могли найти и случайно, вручив Жанне на волне патриотического подъема. Есть и другой вариант: меч спрятали агенты королевы Иоланды, нашедшие способ сообщить об этом Деве для воодушевления не столько ее самой, сколько ее сторонников. В высшей степени невероятно, что меч действительно принадлежал победителю арабов, поскольку часовня была построена только в XI веке. Возможно, его пожертвовал храму кто-то из местных феодалов — это было принято в эпоху Крестовых походов, участники которых считали, что служат Господу, убивая «неверных сарацин».
Меч очистили от ржавчины, снабдили рукоятью и вручили Жанне, которая вскоре после этого отправилась в Тур, город оружейников, где для нее подготовили оружие и доспехи. Полный комплект доспехов, изготовленных по мерке, включал шлем с поднимающимся забралом, нагрудный панцирь, наплечники, нарукавники, набедренники, наколенники, перчатки и ботинки — все это было отполировано почти до белизны. Такие латы с гибкими шинами, закрывающие практически все тело, были изобретены сравнительно недавно в Италии. Король заплатил за них 100 ливров[5], немалую по тем временам сумму (деньги опять-таки выделила Иоланда Арагонская). Эти доспехи она носила до конца жизни, но обычно без шлема. Военачальники высокого ранга вообще редко надевали шлем в бою, заменяя его шляпой; ведь им надо было видеть поле боя, а в рыцарском шлеме обзор крайне ограничен. Что стало с доспехами Жанны, мы не знаем, однако в 1499 году они упоминались в описи коллекции оружия, собранной в Амбуазском замке. Там говорилось и о шлеме «с позолоченными краями и внутренней обшивкой из малинового атласа, вытканного золотом». Коллекция была разграблена в годы Религиозных войн, и латы пропали бесследно.
Что касается меча, то у Жанны их было целых три. Первый был вручен ей при отъезде из Вокулёра сиром де Бодрикуром, второй нашелся в часовне Святой Екатерины, но в момент пленения при ней был третий, захваченный в бою у одного бургундца. Когда ее спрашивали, что случилось с чудесным мечом из Фьербуа, она отказывалась отвечать. По легенде, она сломала этот меч, когда выгоняла из военного лагеря под Парижем проституток, подрывавших дисциплину. В тот раз она якобы так рассвирепела, что лупила бегущих женщин по спинам мечом (правда, плашмя), и от неудачного удара о дерево он сломался. Паж Луи де Кут опровергает эту версию: «Она не хотела, чтобы в армии находились женщины, и однажды около Шато-Тьерри, увидев девицу, прогнала ее, пригрозив мечом, но не ударила ее, ограничившись тем, что мягко и сдержанно посоветовала ей не появляться больше среди воинов, иначе она, Жанна, примет против нее меры». Ей преподносили в дар и другие мечи, но их она не использовала в бою, а передавала на хранение городам и храмам. Один из таких мечей хранился в семье ее брата Пьера, но пропал во время французской революции. Другой находился в Дижоне и был украшен именем Карла VII и горбами Франции и Орлеана. Однако позже оказалось, что он изготовлен только в XVI столетии.
В Туре для Жанны изготовили также вымпел и большое знамя, подобающее полководцу; их сделал художник Ов Пульнуар, получив за это 25 ливров. Дева утверждала, что рисунок знамени ей продиктовали все те же голоса; оно было изготовлено из белой хлопчатой ткани и изображало Господа, державшего земной шар, в окружении двух ангелов и королевских лилий. Сбоку шла надпись «Иисус Мария». Это знамя Жанна несла во всех сражениях — как уже говорилось, чтобы никого не убить. Позже она заказала также белую хоругвь с изображением распятого Христа, которую священники несли перед войском в походе. Там же, в Туре, она официально приняла обязанности командующего войском и получила положенный штаг офицеров, включая интенданта Жана д’Олона, ставшего одним из близких ее соратников, и двух герольдов — Амблевиля и Гийена.
Нужно вкратце рассказать о том, что представляла собой французская армия того времени. Столетняя война была самой крупной и одновременно последней военной кампанией феодальной Европы; за долгие годы, прошедшие с ее начала, изменились как тактика, так и вооружение воюющих армий. Первым из главных изменений стало применение английской армией длинного лука, затруднившее главный прежде способ боя — фронтальную атаку рыцарской конницы. Вторым изменением было широкое использование артиллерии, третьим — увеличение численности войска путем привлечения наемников и постепенное превращение его в постоянную армию.
До войны королевские армии как во Франции, так и в Англии состояли на феодальных дружин, которые по вызову короля обязаны были в течение сорока дней нести службу в его войске со своим оружием и снаряжением. В условиях продолжительных военных кампаний с большими потерями этих сил не хватало, и короли стали привлекать на службу наемные отряды; но Франции это впервые сделал в начале XIII века король Филипп II Август. Королевские военачальники заключали с капитанами наемников контракты, которые предусматривали службу в определенной местности в течение оговоренного промежутка времени в обмен на жалованье. Часто им давали только аванс, обещая остальную сумму после окончания войны, но к этому времени королевская казна нередко оказывалась пуста, и разозленные наемники начинали грабить население.
Теоретически в обеих странах воинскую повинность несли все свободные мужчины от 18 до 60 лет, однако на практике этого не происходило. Большинство жителей не желало отрываться от повседневных дел ради участия в ненужных им феодальных войнах, к тому же простолюдины чаще всего не имели оружия (во Франции, в отличие от Англии, им это было запрещено) и не умели с ним обращаться.
В результате в Англии осуществлялся только выборочный набор, а во Франции военная служба заменялась иными повинностями или уплатой налога на содержание войска. Выражение arriere-ban, прежде означавшее сбор ополчения, к XV веку приобрело новое значение — вызов в армию представителей знати, владеющих оружием.
Собранное таким образом войско разделялось на боевые отряды (batailles), знамена (bannieres) и компании (compagnies). Часто отряды были связаны земляческими или феодальными узами — большинство их членов были вассалами командира (капитана). В сражениях военачальники обычно старались не разделять такие отряды" формируя из них три части войска" вступавшие в бой одна за другой — авангард, основные силы и арьергард. Рыцарская конница, прежде стоявшая во главе войска, постепенно перебралась на фланги, уступив центральное место более маневренной пехоте. На флангах обычно размещались и лучники, позиции которых перед началом сражения защищали от конницы частоколом, повозками или щитами из прутьев. С XIV века большое распространение получили арбалетчики, часто составлявшие отдельные отряды лучшими из них считались генуэзские наемники.
В каждом отряде воины группировались вокруг знамени (баннера) или вымпела (пеннона), владельцы которых выбирались из числа рыцарей, входивших в отряд. Рыцарь, имевший прямоугольное знамя, именовался баннеретом, а тот, кто довольствовался флажком-пенноном, — башелье. Обычно баннеретами становились самые богатые и могущественные феодалы, командующие большим количеством воинов, но при длительных войнах это звание переходило к удачливым полководцам, к которым часто перебегали воины из потерпевших поражение отрядов. В 1351 году такой переход был запрещен ордонансом короля Иоанна II Доброго, который пытался навести порядок в армии. Он приказал всем вступающим в армию соединениям численностью от 25 до 80 человек образовать отряды во главе со своим баннеретом, а более мелким подразделениям назначить капитаном из числа рыцарей-башелье. Позже среднее количество воинов в отряде выросла до 100–150 человек, а общая численность королевского войска могла составлять 10 15 тысяч человек. Правда, такая большая армия могла собираться лишь на недолгое время, не превышавшее двух трех месяцев. Более длительные походы или осады крепостей осуществлялись "компаниями" наемников.
Внедрение длинных луков привело к быстрому усовершенствованию защитного снаряжения. В начале Столетней войны рыцарь носил кольчугу, металлические наплечники, набедренники, наколенники и латные рукавицы. Все это надевалось на котту — стеганую рубаху из нескольких слоев ткани, иногда подбитую хлопком или шелком. На голове был цилиндрический шлем, часто с гребнем или перьями, которые смягчали удар меча; в конце XIV столетия его сменил более удобный куполообразный бацинет с подвижным забралом. Со временем доспехи становились все более тяжелыми, постепенно закрывая все тело рыцаря. Вместо отдельных железных пластин, прикреплявшихся к кольчуге, стали носить "бригантину" — доспех из пластин, наклепанных на суконную основу. Появление в тот же период кирасы, или стального нагрудника, дало возможность создать первые цельные латы, соединенные гибкими шинами. Их изобрели в Милане, который в XV веке сделался главным европейским центром изготовления доспехов, хотя их делали также в Нюрнберге, Аугсбурге, Брешии.
Пластинчатые доспехи стоили дорого и были доступны далеко не всем воинам даже из числа рыцарей; у многих защитное снаряжение по-прежнему состояло из шлема, кольчуги и куртки из вываренной бычьей шкуры. Если кольчуга весила не более 15 кг, то вес полного латного доспеха превышал 25 кг, не считая шлема (5 кг) и оружия (еще 5 кг). Снаряжение простого пехотинца или лучника было гораздо легче: его доспехи, одежда и оружие вместе весили не больше 20 кг, что тоже немало. Однако в средневековых войнах от пехотинцев не требовалось большой мобильности; их главной задачей было обороняться от конницы за укрытием (если речь шла о лучниках) или за стеной копий. Копейщики (пикинеры) составляли особые отряды, вооруженные пиками длиной около трех метров и состоявшие в основном из фламандцев, а позже из уроженцев швейцарских кантонов. Оружием прочих пехотинцев были меч, кинжал, иногда топор или алебарда. Что касается рыцарей, которые иногда тоже сражались в пешем строю, то они были вооружены длинным (5–6 м) копьем, мечом и кинжалом; его особый вид, мизерикордия, или "кинжал милосердия", предназначался для скользящих ударов между пластинами доспеха.
Артиллерия долгое время использовалась исключительно при обороне или осаде крепостей. Пушки, которые прежде изготавливались из закаленной меди или латуни и часто разрывались, стали делать из более прочного чугуна, и они достигли впечатляющего размера и веса — иногда больше тонны. Самые крупные из них стреляли каменными ядрами, самые малые — свинцовыми шариками. В порядке уменьшения размера они назывались бомбардами, пищалями ("птицеловами"), серпентинами и кулевринами. У англичан тяжелые орудия появились позже, чем у французов, но уже в 1423 году при осаде Мон-Сен-Мишель в Нормандии они использовали две бомбарды весом около пяти тонн, стрелявшие каменными ядрами по 150 кг. Использование полевой артиллерии началось только в середине XV века, когда она сыграла заметную роль в последних сражениях Столетней войны, — например, в победе французов при Кастильоне в 1453 году. В целом ее значение в войнах того времени было не слишком велико и чаще сводилось к устрашению противника, чем к реальному урону. Недаром многие орудия украшались фигурами хищных зверей и птиц и носили грозные названия — "Дракон", "Разрушитель", "Гром небесный" и так далее.
Увеличение мощности пушек вело к укреплению крепостных стен, которые делались все прочнее и достигали порой толщины 4–5 метров. Уже в XIV веке многие крепости имели высокие стены, завершавшиеся одно- или двухрядными галереями с навесными бойницами, откуда могли стрелять лучники или арбалетчики, защищенные зубцами стены или амбразурами. На вершинах башен, встроенных в стены или стоявших отдельно, устраивались площадки, откуда можно было обстреливать войско атакующих, вооруженное таранами и лестницами. На башнях и стенах складывались запасы камней, устанавливались котлы, в которых кипятили смолу и плавили свинец. Стены новых крепостей оборудовались эскарпами (скосами), с которых должны были скатываться пушечные ядра. Применение артиллерии вывело из обихода прежние осадные орудия — баллисты, катапульты, тараны — и сократило сроки осады, которые в прежние столетия составляли нередко долгие годы и даже десятилетия.
До XIV века во Франции военными действиями руководил сам король, но в годы Столетней войны эта традиция была нарушена — короли то попадали в плен, то сходили с ума, война велась на обширной территории, значительная часть страны была оккупирована англичанами. В этих условиях король делегировал свои полномочия коннетаблю (главнокомандующему), маршалам и наместникам. Еще в XI веке коннетабль, который прежде заведовал королевской конюшней, стал командовать войсками, а в конце XIV столетия, когда эту должность занимали талантливые полководцы Бертран Дюгеклен и Оливье де Клиссон, ее значение достигло предела. По свидетельству президента Парижского парламента Гийома Латура, ко времени правления Карла VII должность коннетабля была "самой главной и наипервейшей должностью во Франции по почестям и привилегиям, стоявшей выше должности канцлера и всех прочих". Коннетабль входил в королевский совет, без его санкции не мог решаться ни один вопрос, связанный с военными делами и вообще с управлением государством. Во время войны он получал высокое жалованье (до ста ливров в день) и долю захваченной в битве или при штурме города добычи.
Маршалы располагали гораздо меньшей властью, командуя отдельными частями армии и военными лагерями. Главной их задачей был сбор войска, проведение инспекций и смотров, обустройство лагеря. В их обязанности входило также наказание воинов за всевозможные проступки. Под началом короля или коннетабля маршалы лишались всякой самостоятельности и только в случае их отсутствия получали право вести войска, давать сражения, издавать приказы и прокламации. К высшим военным чинам Франции относились еще два человека: командир арбалетчиков, который был главнокомандующим пехотой и артиллерией, и хранитель орифламмы — хоругви аббатства Сен-Дени, которая была главным знаменем короля и его войска. Эту должность, на которую назначались пожизненно, мог занимать только рыцарь, доказавший в бою свою храбрость и давший клятву скорее умереть, чем отдать почетный символ врагу.
Еще одним следствием Столетней войны стало выдвижение на должности коннетабля и маршалов вместо представителей аристократии незнатных дворян наподобие того же Дюгеклена — хитрого и жестокого командира "компании" наемников. Проявляя нередко больше способностей, чем вырождающиеся аристократы, они в то же время сквозь пальцы смотрели на нарушения дисциплины, совершаемые их подчиненными, а нередко и сами оказывались замешаны в грабежах и насилиях. Руководимые ими войска тиранили мирное население не меньше, чем англичане, опустошая целые облает как саранча. И если в правление Карла V Мудрого порядок в армии еще как-то поддерживался, то при его безумном сыне и бессильном внуке положение стало плачевным. Это отразилось и на боевых качествах французских войск, которые почти всегда терпели поражения в столкновении с врагами, даже когда те значительно уступали им числом. Англичане в тот период даже шутили, что для сражения с французами им не обязательно брать с собой оружие — нужны только веревки, чтобы связывать пленных.
С такой армией предстояло иметь дело Жанне, которая 21 апреля со своей свитой прибыла из Тура в Блуа. В этом старинном городе, стоящем на берегу Луары в 70 км от Орлеана, к тому времени уже собралось войско из 6–7 тысяч человек, разделенное на полсотни отрядов. Главными из них командовали люди, которые с тех пор участвовали во всех походах Жанны, поэтому о них нужно рассказать хотя бы вкратце.
Рауль де Гокур (1370–1472) с юных лет участвовал во всевозможных войнах, сражался даже с турками в Болгарии. Много лет провел в английском плену, защищал осажденный Орлеан, а позже освобождал юг Франции от бургундцев. На реабилитационном процессе Жанны дал подробные показания, скрыв, однако, от судей свои непростые отношения с покойной Девой. Как и многие аристократы, он относился к ней свысока и в первое время откровенно саботировал ее приказы, вызывая гневные отповеди с ее стороны.
Этьен де Виньоль (1390–1442), больше известный под прозвищами Ла Ир (Гнев) и Сатана, был гасконцем и, естественно, отличался бешеным темпераментом, храбростью и самолюбием, превосходящим все пределы. Со своим отрядом он участвовал во многих битвах Столетней войны, включая защиту Орлеана. Был бесконечно предан Жанне, ради нее даже согласился молиться, — правда, молитвы выдумывал сам. Одна из них звучала так: "Господи, сделай для Ла Гира то, что Ты хотел бы, чтобы Ла Гир сделал для Тебя, если бы Ты был Ла Гиром, а Ла Гир Господом".
Жан Потон де Сентрай (1390–1461) был близким товарищем Ла Гира, таким же, как он, грабителем и богохульником. Защищал Орлеан, позже освобождал Нормандию и во время торжественного въезда короля в Руан нес его меч. Стал единственным соратником Жанны, дожившим до последних битв Столетней войны. Скончался в Бордо, завещав все состояние на богоугодные дела.
Жан де Броссе, сеньор де Буссак (137,5 1433) маршал Франции, командир королевской гвардии. Всю жизнь воевал с англичанами, прошел с Жанной все кампании вплоть до рокового похода к Комньену. Умер от лихорадки.
Жан II, герцог Алансонский (1409–1476), стал самым верным сторонником Девы из числа принцев крови. Участвовал в операциях в долине Луары, но после неудачной осады Парижа оставил армию и уехал в Нормандию освобождать от англичан свои земли. Неоднократно ссорился с Карлом VII, а потом и с его сыном Людовиком XI, сидел в тюрьме и даже был приговорен к смертной казни. Умер в заключении в Лувре.
Жан, Бастард Орлеанский (1403–1468), воспитывался вместе с Карлом VII и долго был его советником, но потом угодил в ссылку по навету ла Тремуя. Командовал обороной Орлеана, позже выполнял ответственные военные и политические поручения короля. В 1439 году получил титул графа Дюнуа, в 1443-м — графа Лонгвиля. Его отношения с Жанной тоже были сложными, хотя он отдавал должное ее уму и патриотизму.
Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Ре (1404–1440), родился в семье бретонских аристократов, в результате женитьбы получил огромное состояние. Вступив в королевское войско в Блуа, стал особенно близок к Жанне. После коронации Карла VII стал маршалом, но гибель Жанны заставила его удалиться в свое поместье, где он занялся черной магией. В 1440 году был арестован и казнен по обвинению (как иногда считают, ложному) в убийстве как минимум 140 малолетних детей.
Руководимая всеми ими армия была обычным средневековым войском со всеми его недостатками, но Жанне эта обычность была в новинку. Она тут же потребовала удалить из лагеря проституток и торговцев вином, запретила грабежи, азартные игры и даже сквернословие, обязала не только простых солдат, но и командиров ежедневно молиться, а по воскресеньям посещать мессу. Эти условия были настолько необычными, что их от удивления приняли. Герцог Алансонский вспоминал: "Жанна сильно гневалась, когда слышала, что солдаты сквернословят, и очень их ругала, и меня также, когда я бранился. При ней мне приходилось сдерживать себя". Надо сказать, что похожие благочестивые нормы внедрил в своей армии Генрих V Английский; не только англичане, но и многие французы считали, что именно поэтому он одерживал победы и поэтому ему не грех было подражать.
Но почему закаленные в боях ветераны послушались 17-летнюю девушку, а не послали ее куда подальше? Думать, что они боялись наказания, нелепо — в этом случае они с их отрядами легко могли перейти к противнику или дезертировать, что во время войны случалось сплошь и рядом. Считается, что ее душевная чистота и религиозное рвение положительно влияли на солдат, и отчасти так и было. Но не меньше на них подействовала необычность самой ситуации, когда ими командовала юная крестьянка, — это требовало необычного поведения. К тому же Жанна обходилась со своими людьми по-доброму, для каждого находила улыбку и слово ободрения, не злоупотребляла дисциплинарными мерами. Ее искренне полюбили и простые бойцы, и командиры, но как полководца до поры не воспринимали. Скорее, ее считали талисманом, призванным поднимать боевой дух армии.
Это проявилось сразу же, как только 27 апреля французская армия выступила в поход на Орлеан. Колонны солдат растянулись на целый километр; за ними следовали 600 телег с провизией и снаряжением и 400 голов скота. К городу вели две дороги: одна по правому берегу реки, через Бос, другая — по левому, через Солонь. Они были равными по длине, но первая шла мимо позиций англичан и занятых ими крепостей, двигающееся по ней войско было уязвимо, и командиры решили идти второй дорогой. Она была скрыта от глаз врага, но требовала переправы войска на лодках через широкую Луару. Жанна, не знавшая всех этих тонкостей, решительно потребовала доставить ее прямо к лагерю английского командующего — после гибели графа Солсбери этот пост занял не менее опытный военачальник Джон Толбот, граф Шрусбери. Ей пообещали это сделать.
Поход продолжался два дня. На подходе к городу Жанна чувствовала себя совершенно измученной: все рыцари ехали налегке, отдав тяжелые латы оруженосцам, а она все время была в полном вооружении — привыкала к весу доспехов (напомним, это 25 килограммов) и теперь еле волочила ноги. Кое-как взбираясь на коня при помощи пажа, она заставляла себя ехать во главе колонны и непринужденно отвечать на приветствия командиров. Впереди уже показался город — но между ним и войском блестела лента реки! Жанна была разгневана: соратники обманули ее, подойдя к Орлеану не с той стороны. И ради чего? Ведь теперь им придется на глазах у враг а переправлять на другой берег армию и обоз, что займет как минимум несколько дней — средств переправы с собой не взяли, а у осажденных были только несколько плотов и рыбацких лодок.
Надо было как-то выходить из положения. На совете решили переправить только небольшой отряд солдат и часть обоза. Остальное войско должно было отойти к Блуа и снова подойти к Орлеану уже с другой стороны. Бастард Орлеанский, командовавший обороной, настаивал, чтобы Жанна вместе с ним вошла в город. Вначале она отказывалась, не желая оставлять армию, но потом поняла, как сильно измученным осадой горожанам хочется увидеть ее, и согласилась. Поздно вечером 28 апреля Жанна, Бастард, Ла Гир и маршал Буссак пересекли на лодке Луару, петляя среди островов и запруд, и высадились у поселка Шесси к востоку от города. За ними следовала вторая лодка с оруженосцами Девы и ее братьями, которые поклялись не оставлять сестру в опасности. Гости расположились на ночлег в доме богатого купца Ги де Кайи, а утром вступили в город через Бургундские ворота. Их встречала огромная толпа — казалось, сюда сошлись все горожане вместе с семьями.
"Дневник осады Орлеана", который вел неизвестный горожанин, сообщает: "Так она вошла в Орлеан, по левую руку на прекрасной лошади ехал великолепно вооруженный Орлеанский Бастард, ее сопровождали благородные и храбрые сеньоры, конюшие, капитаны и воины и несколько человек из гарнизона, а также горожане Орлеана вышедшие ей навстречу По пути ее приветствовали и другие воины, горожане и горожанки Орлеана с большим количеством факелов в руках, выказывающие такую радость, как если бы они увидели, что Господь снизошел к ним, — и не без основания, ведь они перенесли столько страданий, горя и мук и уже сомневались, что к ним придет помощь, и боялись потерять и жизнь и имущество… Все смотрели на нее с большой любовью — и мужчины, и женщины, и малые дети. И они толпились и толкали друг друга, чтобы дотронуться до нее или до коня, на котором она сидела".
Она проехала через весь город, от одних ворот до других, люди всю дорогу шли за ней. По дороге от факела случайно вспыхнуло знамя — дурной знак! — но Жанна ловко выхватила его из рук оруженосца и погасила огонь стальной перчаткой.
Девушку приветствовали восторженные крики; теперь уже никто не сомневался, что ей суждено снять осаду города.
Поделиться книгой: