Жанна д’Арк. Святая или грешница?

ПРЕДИСЛОВИЕ

Скрип ворот замка был пронзительным, как вопли казнимых в аду грешников. Женщина, ехавшая верхом в компании слуги, поморщилась этот звук как нельзя лучше отвечал ее настроению после путешествия через сумрачные бретонские леса. Да и замок, куда вела ее дорога, выглядел неприветливо; над его почерневшими от времени башнями витало что-то жуткое, невыразимое словами. Но поддаваться страху было уже поздно: ворота захлопнулись, и неулыбчивые стражники повели гостью прямиком в покои сеньора. Там было темно и душно, от неприятного запаха, чуть приглушенного благовониями, ее едва не начало мутить.

— Добрый день, мадам! — послышался голос из самого темного угла, откуда навстречу ей вышел высокий мужчина с иссиня-черной бородой и глубоко запавшими глазами на бледном лице. — Я ждал вас так долго! Когда вас отняли у меня, мне казалось, что я умер. Но теперь… теперь я снова жив. Расскажите же скорее — как вам удалось спастись?

Ожидая этого, она завела привычную, давно заученную историю:

— Вы, конечно, уже знаете, что я не простолюдинка, а знатная особа, родственница очень высоких лиц. Король никак не мог допустить моей гибели, он сговорился с англичанами, и они отправили на костер другую, какую-то мужичку, одурманенную зельем. Меня же тайно спрятали в безопасном месте, долго держали там под охраной, а потом выпустили, когда Его величество позволил английскому гарнизону невредимым выйти из Парижа. С тех пор я навещаю своих старых друзей… и вот теперь добралась до вас, мой добрый барон.

Глаза его горели, но от их взгляда ей вдруг стало зябко.

— А что же заставило вас, давшую пожизненный обет, выйти замуж?

— Поймите, я была одна, без всяких средств, без поддержки… Да и природа взяла свое, вы же меня понимаете, — она попыталась улыбнуться, чувствуя себя все более неуютно.

— Природа, говорите? — внезапно он очутился совсем рядом с ней и с силой потянул вниз ворот ее платья, обнажив ключицу.

— Вы — не она, — тихо приговорил он. — У нее здесь было родимое пятно, я видел это, когда ее ранили под Парижем. Странно, что вас до сих пор никто не распознал. Хотя они же вас не раздевали… Или раздевали? Все, кто хотел, так ведь, гнусная обманщица?

— Послушайте, барон, ну зачем поднимать шум? Мы можем договориться, ведь Его величество и все вельможи считают меня настоящей Девой. Моих друзей ждет королевская милость, а для вас она не лишняя — я слышала, у вас проблемы с законом. Мы могли бы отправиться ко двору вместе. Могли бы даже пожениться — вы ведь бросили супругу, да и мне, признаться, надоел старик-муж. Признайтесь, вы же всегда хотели жениться на Деве Франции?

— Молчи, распутница! — прорычал он, выхватив из ножен кинжал. — Дева была чистым созданием, она не знала греха и отвращала от него всех, кто служил ей, — даже закоренелых убийц и грабителей. Она никогда не заботилась о средствах, а говорила: «Господь даст мне все, что нужно». Никогда бы она не вышла замуж, чтобы тешить плоть и вытягивать у мужа деньги и земли. И никогда — слышишь? — не презирала простолюдинов, потому что сама была мужичкой! И эта мужичка для меня дороже чести, короля, спасения души… Когда ее не стало, я не умер, нет, — Бог умер для меня. Теперь я делаю ужасные вещи, и ты бы не явилась сюда, если бы знала о них. Скоро это все кончится, но прежде я успею убить тебя, лживая тварь!

— Пощадите! — взвизгнула она. — Я не хотела ничего плохого, только добыть немного денег и еще напомнить людям о Деве, которую они стали забывать. Я искренне восхищаюсь ею… я тоже воевала с англичанами, правда! Никогда не прощу им того, что они сделали с ней!

Это был правильный ход — кинжал опустился.

— Говори, кто ты на самом деле!

— Меня зовут Клод, мой отец был бедным рыцарем. Я сбежала из дома в мужском платье и вступила в отряд арманьяков. Потом один человек сказал, что я похожа на Деву, за ним другой. Вот я и решила…

— Ну хватит, — ярость барона улеглась, теперь он говорил устало. — Я оставлю тебе жизнь, но запомни: если ты еще хоть раз назовешь себя ее именем, я найду тебя где угодно. И тогда тебя не спасет уже никто.

…На обратном пути она без устали гнала коня, пока не очутилась за крепкими стенами Пуатье. Ей еще не раз пришлось называть себя Девон Жанной, но лгать так же убедительно, как раньше, уже не получалось. А когда следующей весной по дороге в Париж ее задержала стража, она призналась в самозванстве. Наказав плетьми, ее отослали в Лотарингию к мужу — старому сеньору Роберу дез Армуазу, который до конца жизни упрятал ее под замок, чтобы забыть о своем позоре. Там она узнала, что ее недавний собеседник, барон Жиль де Ре, арестован по обвинению в колдовстве и убийстве множества невинных детей. Под пыткой он сознался в своих преступлениях; ходили слухи, что барон повредился рассудком после смерти обожаемой им Девы. По приговору суда его задушили, а тело сожгли. Думая об этом, Жанна Клод содрогалась — ведь и она могла бы стать жертвой этого чудовища! Лучше жить в тесной комнате, на хлебе и воде — но жить…

Жиль де Рэ пред судом. Средневековая миниатюра

Дама дез Армуаз прожила недолго, но ее судьба не стала уроком — очень скоро появилась новая самозванка, потом еще и еще. А ведь многие в ту пору считали Орлеанскую Деву ведьмой, еретичкой и распутницей посеянные англичанами и их французскими прислужниками зерна клеветы дали свои всходы. Но в 1456 году Жанна была официально реабилитирована, и тут уже всякий, кто видел ее, а потом и их потомки стали с гордостью делиться своими воспоминаниями. Именно тогда впервые стала широко известна ее фамилия — Дарк, с годами превратившаяся в дворянскую д’Арк. Все свидетельства о ее жизни бережно собирались, и каждое окружалось благочестивыми легендами. Уже ни у кого не вызывало сомнения, что она выполняла Божью волю, и Столетняя война, в которой французам до того не слишком везло, была выиграна именно благодаря ей. Простая крестьянская девушка, прожившая на свете всего 19 лет, затмила королей, графов, мудрых государственных мужей. Она и сегодня остается известнейшей француженкой в мире, даже больше — воплощением самой Франции.

Но в этом всенародном поклонении оставался ряд неудобных моментов. Довольно скоро стало ясно, что король Карл VII, которого Жанна возвела на трон и сделала победителем в войне, тяготился ее поддержкой и, по всей видимости, вполне сознательно обрек ее на плен и мучительную казнь. Не все было в порядке и с католической церковью, объявившей девушку святой: ведь прежде она устами многих своих служителей осудила Жанну на казнь на злополучном судилище в Руане. Изо всех сил скрывая это, клирики сочиняли сусальные легенды о Деве, живописующие ее преданность церкви и монархии. Свои легенды появились и у французских аристократов — не желая воздавать почести простой крестьянке, они всячески старались приписать ей благородное и даже королевское происхождение. В XX веке к ним присоединились всевозможные искатели тайн, которые искали — и неизменно находили — противоречия в официальной биографии Жанны д’Арк, делая из них далекоидущие выводы.

Противоречий действительно немало, и о них еще будет сказано в этой книге. Но оговоримся: найти новые факты, говорящие в пользу любой из версий, сегодня вряд ли возможно. Остается анализировать те свидетельства, что нам доступны, благо их немало: о Жанне написано больше, чем о ком-либо из людей той эпохи, за исключением немногих выдающихся монархов и римских паи. Сохранились подробные протоколы двух процессов: обвинительного 1431 года и оправдательного 1456-го, в которых приводятся слова не только многих людей, хорошо знавших Деву, но и ее самой. Помимо этого о ней говорится в десятках французских, английских, немецких хроник, в письмах, дневниках, дипломатических документах. А уж счет посвященных ей научных трудов давно идет на тысячи.

Многие из пишущих о Жанне исследуют второстепенные загадки ее биографии, забыв про главную. Как в средневековой Европе, которую принято считать сугубо «мужским» обществом, женщина (притом совсем юная) сумела занять важное, фактически главное место в государстве? К тому же в военной, полководческой сфере, где присутствие женщин выглядело не только абсурдным, но и греховным, граничившим с ересью — что в итоге роковым образом отразилось на судьбе Орлеанской Девы. Кого она брала за образец, создавая стихийно или сознательно свой вошедший в историю образ? Как ей удалось совместить две несовместимые, казалось бы, модели поведения — грозную воительницу и смиренную «Христову невесту»?

Отвечая на первый вопрос, следует вспомнить, что и западное, и восточное Средневековье знает многих женщин у власти, но большинство их правили временно, до совершеннолетия детей, или вынужденно — из-за отсутствия других наследников. При этом о тех из них, что добивались успеха, говорили, что они «преодолели свою женскую природу». Подчеркивая это, они нередко надевали мужской костюм или военную форму, как византийская императрица Ирина. Елизавета I Английская и гораздо позже — русская царица Екатерина II. Женщинам, не преуспевшим в сложном искусстве управления страной, ставили в вину именно их женскую сущность, приписывая ей слабость, сластолюбие, коварство и прочие пороки. Противопоставление «хорошей» и «плохой» женщины было заключено в «предсказании Мерлина», которое во многом помогло успеху Жанны д'Арк. Это пророчество, появившееся на пике поражений Столетней войны, гласило, что Францию погубит распутная женщина, а спасет чистая девушка. Первой все считали королеву Изабеллу Баварскую, чья неразборчивость в связях едва не отдала страну под власть англичан. Оставалось найти вторую — и ее явление не заставило себя ждать.

Поскольку ключ к спасению страны лежал в области военных побед, девушка должна была проявить себя именно там. История услужливо предоставила примеры: например, библейская пророчица Дебора, которая, по легенде, вела войско евреев в сражение. Или «дева-воин» Камилла из поэмы Вергилия. Или богатырши старинного эпоса, вроде Брунгильды из «Песни о Нибелунгах». Но самым, пожалуй, ярким примером были амазонки античных мифов — таинственные женщины-воительницы, жившие где-то у края мира. Им приписывали стойкость в битве, ненависть к мужчинам и презрение к привычным женским занятиям, а заодно и к красоте — вспомним хотя бы их обычай выжигать себе правую грудь, чтобы она не мешала стрелять из лука («амазонки» по-гречески и значит «безгрудые»)[1]. Утвердившийся в европейской культуре архетип «амазонки» требовал от женщины, приверженной мужским занятиям, подчеркнутой асексуальности или даже мужеподобия, а также отказа от секса и рождения детей. Именно этот архетип восприняли многие образованные женщины Нового времени — так называемые «синие чулки», — а потом и феминистки, боровшиеся за равноправие.

Можно ли причислить Жанну д’Арк к типу «амазонки», который средневековые книжники называли virago (дева-воин)? С одной стороны, да — об этом говорят ее равнодушие к сексу, к женским нарядам и украшениям, а также явная склонность к мужской одежде и занятиям. Тем же отличалась, среди прочих, шведская королева Кристина (1626–1689), страдавшая, по мнению ученых, «синдромом Морриса» избытком мужских гормонов, который в крайней форме ведет к гермафродитизму. Некоторые считают Жанну именно гермафродитом на основании того, что ей были свойственны такие «мужские» качества, как смелость, решительность и незаурядный ум. Но эти качества присуши многим женщинам, которых при этом никто не подозревает в измене своей природе. Что касается мужеподобия или некрасивости Жанны, то об этом писали только враждебные ей (в первую очередь английские) авторы, в то время как другие не раз сообщали и о ее миловидной внешности, и о сугубо женских (как тогда считалось) свойствах ее натуры — милосердии, жалости, смирении.

Однако эти свойства были присущи не только женщинам, но и монахам, в первую очередь монахиням. Именно монашеский идеал вдохновлял Жанну и сдерживал в пылу боя ту ярость, которая тоже была ей свойственна. Можно сказать, что амазонка и святая боролись в ней всю жизнь, примирившись только в конце, когда ее доблесть могла выразиться только в терпеливом переживании физических и моральных мучений. Но святую с амазонкой сближало и другое: неприятие плотской любви и супружества, отождествляемых первой с грехом, а второй — с позорным подчинением мужчине. Некоторые романисты (и особенно романистки) вкладывают в уста Жанны мечты о том, что после свершения исторической миссии она вернется домой и мирно заживет там с каким-нибудь пастухом. Это невозможно по определению: спасительнице Франции, которая командовала целыми армиями мужчин, не подходили ни один жених, ни одно обыденное занятие. Она не нашла бы покоя ни в монастыре, ни в королевском дворце с царящими там интригами и пустыми забавами. Как это ни печально, героическая смерть была единственно возможным завершением ее карьеры.

Те, кто считает Жанну свирепой мужеподобной воительницей, забывают, что в сражениях она почти не брала в руки меч, так как держала дарованное ей королем знамя — как она объясняла, чтобы никого не убить. Известны ее жесткие слова и меры (а как без них поддерживать дисциплину в армии наемников и прочего сброда?), но нет ни одного жестокого поступка — иначе на суде в Руане непременно вспомнили бы об этом. Зато мы знаем, что она постоянно молилась и каждое свое действие соотносила с христианскими заповедями. Правда, религиозность ее не вполне правоверна (что с радостью отметили руанские судьи), но это понятно — откуда девушке, тем более неграмотной крестьянке, знать богословские тонкости? Она верила так, как верили ее родители и соседи, жители захолустного франко-германского пограничья. В связи с этим часто вспоминают о Дереве фей, у которого Жанна в детстве водила с подругами хороводы. На этом основании любители «таинственного» считают ее поклонницей древних языческих обрядов, которые будто бы сохранялись в Европе еще много веков после прихода христианства. Тем самым сторонники этой версии вольно или невольно подтверждают лживые обвинения тех, кто отправил Орлеанскую Деву на костер вслед за многими тысячами мнимых «ведьм».

На самом деле в словах и поведении Жанны невозможно найти чего-то выходящего за рамки церковной доктрины. А ее стремление бороться против врагов Франции, которых она считала и врагами веры, с оружием в руках, восходит к сугубо христианским образам архангела Михаила и самого Христа («не мир пришел Я принести, но меч»). Конечно, их принято считать мужчинами, но разве ангельская и тем более божественная природа не устраняет половые различия? Жанна вполне могла считать, что крепость веры и готовность поднять меч в ее защиту могут быть присущи не только мужчинам, но и женщинам. В этом ее убеждали библейские образцы — уже упомянутая Дебора, Юдифь, Иаиль.

Жанна д'Арк. Художник Дж.-Ж. Миллес

Однако в той же Библии были и другие героини, вроде Эсфири, Далилы, Иродиады, добивавшиеся не меньших результатов традиционно женскими средствами — хитростью и обольщением. И не только в Библии: «второй Жанной д’Арк» часто называли фаворитку Карла VII Агнессу Сорель, которая мягко, но настойчиво влияла на нерешительного короля, что во многом помогло французам победоносно завершить Столетнюю войну. Таких женщин мировая история знает немало, и их пример вполне мог оказаться соблазнительным для Жанны (тем более, что Агнесса тоже была дочерью простолюдина). Но она выбрала бесконечно более трудный и опасный путь, совершив то, что даже сегодня, не говоря уже о XV веке, кажется настоящим чудом. Этого нельзя было достичь без горячей веры монахини, отваги амазонки и практического ума истинной женщины. Сочетание этих качеств сделало Жанну уникальным явлением мировой истории, несводимым ни к одному из объяснений, вновь и вновь предлагаемых историками, психологами, писателями — всеми, кого продолжает волновать загадка Орлеанской Девы[2].

Глава первая

ДОМРЕМИ

Принято считать, что Жанна родилась в 1412 году. Называют даже точную дату — 6 января. Однако в то время мало кто из незнатных французов знал день своего рождения, да и год часто указывали приблизительно. Жанна не была исключением: во время первого допроса в Руане (21 февраля 1431 года) она утверждала, что ей 19 лет, а на следующий день говорила, что не знает своего точного возраста. При дворе Карла VII она заявила, что ей трижды семь лет, что делает годом ее рождения 1408-й. Та же дата указана в декрете папы Пия X от 6 января 1904 года, причислившем Деву к лику блаженных. Видевший ее в плену бургундский хронист Ангерран де Монстреле писал, что ей «около 20 лет или чуть больше». Эта неразбериха показывает, что точного возраста Жанны не знал никто, включая ее саму. Что касается ее дня рождения, то его, как нередко случалось, приурочили к популярному церковному празднику — в данном случае Богоявлению, которое католики праздновали как день поклонения младенцу Христу легендарных царей-волхвов. Впервые эту дату упомянул еще в 1429 году придворный Персеваль де Белленвилье в письме герцогу Миланскому, но вряд ли он знал то, что не было известно самой Жанне.

Если дату ее появления на свет никто не знает, то место рождения известно всем — это деревня Домреми во французской области Лотарингия, недалеко от города Вокулёр. Деревня, название которой происходит от имени крестителя франков святого Ремигия (дом, то есть «господин», Реми — обычное обращение к святому), находилась на крайнем северо-востоке тогдашней Франции, в долине реки Мез (Маас). Протекавший через деревню ручей делил ее между двумя государствами: северная часть принадлежала Франции, перейдя к ней в 1284 году вместе с графством Шампань. Ее непосредственным владельцем был рыцарь Жан де Бурлемон, замок которого находился неподалеку. Южная часть считалась владением герцогства Лотарингского, а управляла ею Жанна де Жуанвиль. Деревню правильнее было называть селом, поскольку в ней находилась старинная церковь Сен-Реми, в которой крестили Жанну, — каменная крестильная купель сохранилась, хотя саму церковь не раз перестраивали.

Сохранился и дом Жанны — крепкое каменное строение XIV века, на первом этаже которого находилась горница с примыкающей кухней, а на втором три спальни. Рядом — хлев, сарай, небольшой садик. Семья слыла небедной, да и вообще в Домреми бедняков было мало: в плодородной долине Меза хорошо росли пшеница, овощи, фрукты, а окрестные луга кормили обильное поголовье коров, коз и свиней. Окружавший деревню густой лес в изобилии снабжал крестьян дичью и топливом. В советской литературе говорилось о тяжком угнетении народа во Франции того времени, но это явное преувеличение. После крестьянских войн XIV века крепостная зависимость во многих областях ослабла, крестьян перевели с барщины на менее обременительный оброк. Жители северной половины Домреми, где находился дом Жанны, считались лично свободными и платили подати сеньору Бурлемону и короне. В южной, лотарингской части жили крепостные, которым приходилось тяжелее, но и они были не такими уж угнетенными. Во всяком случае, ни одного восстания против феодалов в деревне не зафиксировано.

Дом Жанны д’Арк в Домреми. Современный вид

Отец Жанны, Жак, даже на фоне односельчан считался крепким хозяином — недаром его несколько раз выбирали старостой деревни. Он родился то ли в Домреми, то ли в соседнем Сеффоне, а вот его отец Пьер пришел из других мест, о чем говорила и семейная фамилия (точнее, прозвище). Ее произносили и писали по-разному — Дарк, Тарк, Дар, Дай. Причина заключалась в том, что в лотарингском диалекте, на котором говорили жители Домреми, согласные на конце слов часто «проглатывались», а апостроф в фамилиях в то время никак не обозначался. Первичной формой фамилии, вероятно, все же было «д'Арк», но дворянство тут ни при чем — это означало всего лишь «выходец из Арка». Поселений с названием Арк («лук» в смысле «излучина реки») во Франции было несколько, и одно из них — Аркан-Баруа, — находилось не так далеко от Домреми. Скорее всего, дед Жанны явился именно оттуда, спасаясь то ли от гнета сеньора, то ли от бедствий войны.

Обосновавшись на новом месте, Пьер из Арка обзавелся куском пахотной земли — многие участки еще пустели после страшной эпидемии чумы середины XIV столетия, и их отдавали задешево или вообще даром. Пьер выстроил дом, трудолюбием и честностью заслужил авторитет у соседей и в итоге женил сына на дочери одного из самых почтенных односельчан Изабелле Вутон по прозвищу Роме, то есть «римлянка». Очевидно, прозвище досталось девушке от отца, который совершил паломничество в Рим (возможно, вместе с дочерью) — это требовало немалых расходов и говорило как о достатке деда Жанны д’Арк, так и о его религиозном рвении. После брака, заключенного около 1400 года, у супругов родилось пятеро детей, из которых Жанна была самой младшей.

Судьба всех членов семьи довольно хорошо известна. Жак д’Арк умер вскоре после гибели своей знаменитой дочери — говорили, что от горя. Мать надолго пережила его, успев увидеть официальную реабилитацию Жанны; она умерла в 1458 году. Старший сын Жак, или Жакмен, был болезненным, поэтому не пошел на войну вслед за сестрой и братьями. Он умер рано, но оставил наследников, принявших, как и другие родственники Жанны, почетную фамилию дю Лис (Лилейные — напомним, что лилии помещались на гербе французских монархов). Другие сыновья, Жан и Пьер, участвовали в походах Девы, а позже солидными и уважаемыми людьми вернулись в родную деревню. Самая загадочная — дочь Катрин, которая была то ли старше Жанны на три года, то ли, напротив, чуть младше. Около 1428 году ее совсем юной выдали замуж за Колена Лемера, старосту соседней деревни Грё, после чего она пропала со страниц источников. Скорее всего, Катрин умерла от болезни или от родов, однако приверженцы альтернативных версий судьбы Жанны д’ Арк оспаривают это, строя на основании внешнего сходства двух сестер (ничем, впрочем, не доказанного) всевозможные версии, о которых будет сказано ниже.

Благочестивые легенды, возникшие еще при жизни Жанны, утверждали, что ее рождение сопровождалось чудесными знамениями. В тот момент сердца всех ее односельчан будто бы наполнились радостью, а петухи запели в два часа ночи, когда она родилась. Позже утверждалось, что в этот миг прогремел гром, а с небес сошли языки пламени, что часто происходило при рождении святых и других великих людей. Конечно, если бы нечто подобное случилось, Жанну с самого детства окружало бы внимание односельчан, но известные факты противоречат этому — и родня, и соседи до поры считали ее самой обычной девочкой. Через три дня после рождения ее, как полагается, крестил в церкви Сен-Реми местный кюре Жан Мине. У девочки было сразу несколько крестных, не меньше десятка, что говорило о большом уважении к ее семье. Кто-то из них подарил новорожденной золотое кольцо с тремя вырезанными на нем крестами и надписью «Иисус Мария». Его Жанна хранила до конца жизни, сказав судьям в Руане, что это единственная вещь, оставшаяся ей на память о доме.

На оправдательном процессе 1456 года выступали многие односельчане Жанны и ее родные. По их рассказам, Дева была вполне обычным ребенком — летом бегала с подружками на лугу у реки, плела венки, играла в разные игры. Ее дядя, свояк Изабеллы Роме, рассказывал, что вырезал для нее из дерева свистульки и игрушечные мельницы, которые кружились от ветра, как настоящие. Зимой Жанна и ее подруги сидели с другими женщинами в чьей-нибудь горнице, пряли шерсть и рассказывали разные истории. Сохранились имена подруг — Изабелла Деспиналь, Манжетта (Маргарита) Суайяр, Овьетта Судон. Все они говорили, что Жанна почти ничем не выделялась среди других детей. Она не была ни красивой, ни уродливой, ни робкой, ни чересчур нахальной. О ее пристрастии к мальчишеским играм или, допустим, к оружию тоже ничего не известно. Отличали ее только три довольно важных качества. Первая из них — доброта; она не обижала младших, не злословила, всегда была готова утешить заболевших или расстроенных чем-то друзей. Конечно, возможно, что эти воспоминания отразили ее посмертную славу, но на пустом месте они бы не возникли. Вторым качеством было трудолюбие. Праздность в деревне не поощрялась, все дети с малых лет приобщались к сельскому труду, но Жанна выделялась и на их фоне. На суде она не без гордости говорила, что «по части шитья не уступит ни одной руанской женщине». Кроме того, она пасла коз — не только своих, но и соседских, полола и поливала огород, ворошила сено, доила коров.

Вот лишь несколько свидетельств, записанных через 25 лет после смерти Жанны, когда сами очевидцы ее детских лет были уже далеко не молоды и не могли вспомнить все детали. Ее подруга Овьетта, которая была на два-три года младше, говорила: «С юных лет я знаю Жанну Деву, родившуюся в Домреми от Жака д’Арка и Изабеллы Роме. Супруги были усердными землепашцами, истинными католиками, пользовавшимися доброй славой. Я знаю это, ибо не расставалась с Жанной и как ее подруга ходила в дом ее отца… Жанна была доброй, смиренной и кроткой девочкой; она часто и охотно ходила в церковь, посещала святые места, ей было стыдно за тех людей, которые удивлялись тому, что она столь благочестиво ходит в церковь… Как и другие девочки, она выполняла различные работы по дому; пряла, а иногда — и я видела это — пасла стадо своего отца».

Изабелла, жена Жерара из Эпиналя, сообщает: «Она с удовольствием раздавала милостыню и давала приют беднякам. Она всегда была готова отдать беднякам свою постель, а сама она устраивалась подле очага». О том, что Жанна раздавала нищим всю мелочь, что давали ей родители, говорит и церковный староста Домреми Пьер Дранье. По его словам, Жанна была недовольна, когда он забывал звонить в колокол, и постоянно напоминала ему об этом. Ее товарищ детских игр Симон Мюнье подтверждает: «Она ухаживала за больными и подавала милостыню бедным: я это видел, потому что, когда я был ребенком, я болел и Жанна приходила утешить меня». Священник из соседней деревни, Этьен де Сьон, передает слова, будто бы сказанные ему кюре из Грё Гийомом Фроном, который к началу процесса уже скончался: «Жаннетта, прозванная Девой, была доброй, простой девушкой, набожной, хорошо воспитанной, живущей в страхе пред Богом, равных ей в городе не было; она часто исповедовалась кюре в своих грехах, и он говорил, что, если бы Жанна имела собственные средства, она отдала бы их своему приходскому священнику, чтобы тот отслужил обедню. Кюре говорил, что каждый день, когда он служил мессу, Жанна приходила в церковь».

О благочестии, третьем отличительном качестве Жанны, говорят практически все опрошенные свидетели. Еще один ее товарищ, Мишель Лебюэн, вспоминал: «Когда я был молодым, я неоднократно совершал с нею паломничество к Богоматери в Бермон. Она почти каждую субботу отправлялась в этот скит со своей сестрой и ставила там свечи». Конечно, не исключено, что громкая слава Девы наложила отпечаток на воспоминания ее односельчан, которые гордились своей землячкой и старались приукрасить ее слова и поступки. Однако приукрашивания в этих рассказах как раз и нет: жители Домреми с крестьянской трезвостью повествуют, что Жанна — или Жаннетта, как ее называли в деревне, — была добрым, честным, трудолюбивым, но, в общем-то, вполне обычным ребенком.

Бытует мнение о мечтательности Жанны: с раннего детства она будто бы уходила из дома, чтобы грезить в одиночестве о чем-то, известном только ей. Однако в источниках об этом ничего не говорится. Скорее, они рисуют нам практичную, работящую девочку, привыкшую серьезно относиться к своим обязанностям и обещаниям — таковы были многие жители Лотарингии, в жилах которых текла немецкая кровь. Единственным доказательством ее фантазий были рисунки посетивший ее дом в 1580 году философ Мишель Монтень писал: «Вся передняя часть дома, где родилась когда-то славная Дева Орлеана, покрыта рисунками, сделанными ее рукой, по время их не пощадило». До наших дней эти рисунки недошли, хотя при недавней реставрации церкви Сен-Реми под слоем штукатурки обнаружились два детских рисунка на стенах, которые тут же объявили сделанными Жанной.

В церковь девочка и ее подруги ходили охотно, и не только из-за любви к Богу. Там можно было обменяться новостями, поглазеть на обновки местных красавиц, полюбоваться иконами и витражами. В церкви Сен-Реми места для всех не хватало, поэтому по воскресеньям жители Домреми в своих лучших нарядах отправлялись в соседнюю деревню Грё, где была более вместительная церковь. Служба начиналась в девять утра, но обычно прихожане ждали появления главного местного начальства — сеньора Бурлемона с супругой. Священник читал проповедь по-французски, потом совершал мессу на латыни и причащал всех присутствующих. Отказ от причастия или неявка на воскресную службу без причины ставили крестьян под подозрение; такого «отказника» могли выгнать из деревни или даже предать церковному суду, где было недалеко до обвинения в колдовстве.

В церкви Грё, кроме статуи святого Ремигия, особо чтимого в тех местах, находились деревянные статуи святых Екатерины Александрийской и Маргариты Антиохийской — именно они впоследствии являлись Жанне в ее видениях. Приходской священник вспоминал, что девочка была очень религиозной и подруги даже подсмеивались над ней. Она никогда не пропускала мессу, по праздникам участвовала в крестных ходах, а когда слышала звон колокола, зовущего к заутрене, прерывала работу и опускалась на колени, чтобы прочесть положенные молитвы.

Впрочем, молилась она не только в церкви. В Буа-Шеню, или Буковом лесу, на окраине Дом рем и имелся целебный источник, куда сходились больные со всей округи. Считалось, что им приносят исцеление лесные дамы, или феи, обитавшие в тех местах. Сеньоры Бурлемон считали, что их род, как и куда более знамени гое семейство Лузиньянов, происходит от феи. По легенде, основатель семьи встретил однажды у источника прелестную девушку и несколько лет встречался с ней, пока однажды их не застигла его жена. После этого фея пропала бесследно, оставив трем своим дочкам от Бурлемона чудесные дары: ложку, умножающую еду, сери, умножающий урожай, и кольцо, умножающее количество детей. Поскольку законная супруга сеньора после истории с феей ушла, а детей у нее не было, наследство досталось дочкам и их детям, которые разделили дары между собой.

Легенда утверждала, что встречи Бурлемона с волшебной любовницей проходили по понедельникам, в традиционный день поминовения усопших. В этот день дети из Домреми приходили к источнику, водили хороводы вокруг росшего над ним раскидистого дуба — Дерева фей — и вешали на его ветки венки из цветов. Вот что об этом говорила сама Жанна в показаниях на суде: «Довольно близко от деревни Домреми есть дерево, прозванное Деревом дам, другие зовут его Деревом фей, и подле него есть источник; и она слышала, что больные лихорадкой пьют из сего источника и приходят к нему за водой для исцеления. И сие она видела сама; но ей не известно, исцелились ли они или нет. Затем она сказала, что слышала, будто больные, если и силах подняться, ходят к дереву на прогулки… Затем она говорила, что несколько раз прогуливалась вместе с другими девочками и плела у дерева цветочные ненки для образа Богоматери Домреми. И множество раз она слышала от стариков, не из ее родственников, что там обитали дамы феи. Она слышала от одной женщины из сей деревни, по имени Жанна, жены мэра Обри, каковая ей самой, Жанне, приходилась крестной, что та видела сих дам; но сама она не знает, правда сие пли нет. Затем она сказала, что никогда не видела названных фей у дерева, насколько ей известно; если же и видела их где-нибудь, то ей о том неведомо. Затем она сказала, что видела, как маленькие девочки вешали гирлянды на ветви дерева, и она сама вместе с другими девочками несколько раз вешала их, а иногда они забирали их с собой, иногда же оставляли там. Затем она сказала, что после того как узнала, что должна идти во Францию, редко участвовала в их играх и прогулках — так редко, как только могла. И не знает, плясала ли она у дерева с тех пор, как стала смышленой, хотя вполне могла там танцевать вместе с детьми, и пела она там чаще, нежели плясала… В народе говорят, будто она, Жанна, получила свою силу у Дерева фей, но она сказала, что того не делала»[3].

На оправдательном процессе те свидетели, что согласились говорить на такую щекотливую тему, как феи, рассказали, что деревенские дети много лет ходили к Дереву фей, чтобы водить там хороводы и вешать на ветки венки и домики для фей, сплетенные из прутьев. Говорили еще, что Жанна ходила вместе со всеми, но молилась у дуба не феям, а католическим святым. Это продолжалось до тех пор, пока обеспокоенные родители не обратились к кюре, который прочитал под деревом молитву и обрызгал его святой водой. После этого, как уверяли местные жители, феи исчезли, и опечаленные дети перестали навещать их. Скорее всего, поступок родителей был вызван не религиозным рвением, — ведь они в детстве тоже поклонялись Дереву фей, — а боязнью за детей, на которых в лесу могли напасть волки или разбойники.

Лихих людей в лесах становилось все больше, да и вообще обстановка делалась все более напряженной. В 1414 году герцог Карл Лотарингский захватил соседний с Домреми город Нёвшато, отказавшийся платить непосильные налоги. Повесив нескольких видных горожан, он заставил остальных выложить деньги, но вскоре за город заступился французский король, считавший Нёвшато своим владением. Германский император, которому в свою очередь подчинялась Лотарингия, грозил напасть на Францию, и округа гудела от тревожных новостей. Вдобавок возобновилась Столетняя война, и переплывшая Ла-Манш английская армия в октябре 1415 года нанесла французам страшное поражение при Азенкуре. Это разрушило и без того непрочный порядок, установившийся во Франции в отсутствие военных действий. Беглецы из обеих армий и обычные бандиты объединялись в шайки, которые терроризировали всю страну.

Время от времени такие шайки появлялись и в окрестностях Домреми. Узнав об этом, Жак д’Арк предложил соседям арендовать у сеньора Бурлемон давно пустовавший замок Шато-д’Иль на острове посреди Меза. Несколько раз крестьяне, предупрежденные о приближении разбойников, укрывались на острове, прихватив с собой самое ценное. Спасение односельчан от набегов еще больше упрочило авторитет Жака, который стал задумываться о дворянском звании — замок у него уже был. Для этого требовалось породниться с каким-нибудь знатным родом, но сыновья уже были женаты, оставалось надеяться на дочек. Отец постарался дать им хорошее воспитание, как он его понимал. По воспоминаниям сверстников, Жанна «умела делать реверансы и вести себя так, словно воспитывалась при дворе». Кто учил ее этому? Возможно, кто-нибудь из родственников — например, одна из крестных, Беатрис Тьерселен, сыгравшая важную, хоть и не вполне понятную роль в воспитании девочки. А может, Жак приютил у себя какого-нибудь обнищавшего дворянина, согласившегося за стол и кров выполнять обязанности гувернера. Если так, то он мог научить ее и ездить верхом, что для крестьянки было совсем нетипично. Он же мог познакомить ее с игрой в мяч, неведомой ее односельчанам, — это потом вызываю изумление при дворе Карла VII. Для «альтернативщиков» эти навыки Жанны служат доказательством ее знатного происхождения, однако все может объясняться проще. Правда о наличии у девушки гувернера из благородных не упоминал ни один из жителей деревни, так что загадки остаются.

В 13 лет Жанна впервые услышала загадочные голоса. По ее уверению, голоса эти принадлежал и архангелу Михаилу, святым Екатерине и Маргарите. Первый из них считался покровителем небесного воинства, а также династии Валуа, то есть «национальным» святым Франции. На родине Жанны его культ был особенно распространен, поскольку через Домреми проходила дорога к известному центру паломничества — аббатству Сен-Мишель в Лотарингии. Обе святые мученицы пострадали из-за отказа выйти замуж за язычников и изменить Христовой вере. При этом Маргарита Антиохийская, известная в православии под именем Марины, тоже была пастушкой. По мнению В. Райцеса, в народной религии она соединилась с апокрифической святой Маргаритой или Пелагией (Морской), которая, убегая от ненавистного жениха, остригла волосы и надела мужское платье, как позже Жанна. Святая Екатерина Александрийская почиталась во Франции как покровительница девушек; в посвященной ей церкви Сент-Катрин де Фьербуа Жанна позже обрела меч, с которым воевала против англичан.

Многозначительный выбор святых говорил, что Жанна уже тогда думала, с одной стороны, об отказе от замужества, а с другой — о своем предназначении для некоей важной миссии, связанной с военным делом. При этом вначале голоса не говорили об этом — они спрашивали, любит ли она Господа и святых, готова ли следовать их воле. Получив утвердительный ответ, они сменили тему, объявив, что Жанна избрана Богом, чтобы спасти Францию, и должна без колебаний отправиться на войну. По признанию девушки, услышав это, она расплакалась: одно дело предаваться мечтам о великих свершениях и совсем другое — бросить привычную жизнь и пуститься навстречу бесчисленным опасностям без особых шансов на успех. Даже в то доверчивое время (а в наше и подавно) большинство людей поступило бы иначе. Но Жанна послушалась голосов — и этим раз и навсегда отделила себя от сверстников и земляков.

Чтобы понять, от чего ей предстояло спасать свою страну, нужно совершить экскурс в историю Столетней войны. Поводом к ней стали запутанные династические отношения английских Плантагенетов и французских Капетингов. Будучи французами по крови, короли Англии, тем не менее, активно укрепляли национальное государство. Завоевав Уэльс, Шотландию и часть Ирландии, они перенесли свою экспансию на континент. Подходящий повод нашелся в 1328 году, когда династия Капетингов пресеклась, и престол Франции занял состоявший с ней в родстве Филипп VI, граф Валуа. Однако права на трон предъявил и король Англии Эдуард III, сын французской принцессы Изабеллы, сестры последних Капетингов. Не желая отдавать страну англичанам, сторонники Филиппа сослались на Салический закон о престолонаследии, гласивший «Лилии да не прядут» — то есть трон не наследуется по женской линии. Англия, где этот закон не действовал, выразила несогласие, но на время смирилась.

Однако между двумя странами копились противоречия — во Фландрии, где англичане поддержали восстание горожан против французских феодалов, в Шотландии, где французы, в свою очередь, помогали местным повстанцам сбросить английскую власть. А главное, в богатом герцогстве Гиень (Аквитания) на юго-западе Франции, которое издавна принадлежало Англии. В 1337 году король Филипп объявил, что отбирает у своего английского «брата» вассальные права на герцогство, но недооценил силы врага. В первых же сражениях на море французский флот потерпел поражение. На суше дела обернулись не лучше. Главной силой английской армии были не конные рыцари, как у французов, а наемные пехотинцы, применявшие заимствованный в Уэльсе длинный лук — эффективное оружие, способное пробить рыцарскую броню на расстоянии ста шагов. Заняв позиции на безопасном расстоянии, лучники методично расстреливали наступавшую конницу противника, пока она не превращалась в гору человеческих и лошадиных трупов.

Первый раз эта тактика принесла англичанам успех в битве при Креси в Пикардии в 1346 году. Несмотря на эпидемию чумы, поразившую обе страны (как и всю Европу), английские войска возобновили наступление и в 1356 году разбили французов у города Пуатье на юго-западе страны. В плен был взят король Иоанн II Добрый, и Франции пришлось заключить мир в Бретиньи, отдав англичанам добрую треть страны. Следующий король Франции, Карл V, прозванный Мудрым, сумел вернуть большую часть этих земель, прижав англичан к морю и заставив их заключить очередной мир. Однако после смерти короля его сын Карл VI впал в безумие, положив начало новой череде бедствий Французского королевства. Двоюродные братья Карла — герцоги Людовик Орлеанский и Жан Бургундский — оспаривали друг у друга реальную власть вместе с благосклонностью королевы Изабеллы Баварской. В 1407 году первый из них, занимавший должность регента, был убит заговорщиками, после чего началась открытая гражданская война. Сторонники бургундцев, так называемые бургиньоны, захватили восток страны, а приверженцы орлеанской партии, прозванные арманьяками по имени их лидера графа Арманьякского, укрепились на юге и в центре.

В Англии тем временем династию Плантагенетов сменили Ланкастеры. Молодой король Генрих V, мечтавший о славе великого полководца, в 1415 году высадился в Нормандии и наголову разбил французов при Азенкуре. Вскоре англичане захватили северо-запад Франции, а бургундцы тем временем захватили Париж, устроив там резню арманьяков. Король Карл VI Безумный, формально сохранявший власть, оказался в плену, и сторонников «французской» партии возглавил его сын Карл, получивший титул дофина — наследника престола. В 1419 году слабовольный, но хитрый и коварный Карл, которому к тому времени было всего 16 лет, сумел организовать убийство герцога Бургундского на мосту Монтеро близ Парижа. Пользы это не принесло — сын герцога Филипп Добрый тут же объединился с англичанами, и вместе они оттеснили остатки французской армии за Луару, заставив дофина укрыться в стенах Буржа.

В мае 1420 года Филипп Бургундский и королева Изабелла вынудили ничего не соображающего Карла VI подписать заключенный в Труа договор, по которому его наследником объявлялся Генрих V Английский, обручившийся с французской принцессой Екатериной. Объединение двух королевств обосновали теологи Парижского университета и церковные иерархи, среди которых был и епископ Бове Пьер Кошон, сыгравший позже зловещую роль в судьбе Жанны. Изабелла постаралась вывести из игры дофина, публично объявив, что он не является законным сыном короля, а рожден ею от одного из любовников — от кого именно, она сказать затруднялась. Специальная статья договора давала королю право любыми способами привести к повиновению города и провинции, сохранившие верность «самозваному дофину».

После женитьбы на принцессе Генрих V торжественно вступил в Париж. Во Франции начался кровавый террор против всех, кто не желал покориться захватчикам. Было объявлено, что за убийство английского солдата будут казнены жители всех домов, рядом с которыми это убийство произошло. В одной лишь Нормандии ежегодно казнили до 10 тысяч человек. Король зачищал тыл перед последним походом против дофина, который должен был начаться осенью 1422 года. Но перед этим случилось одно из тех мистических событий, которыми так богата история Столетней войны: в августе 35-летний Генрих неожиданно скончался от дизентерии. В октябре за ним последовал и Карл VI, скончавшийся на руках своей любовницы Одетты де Шамдивер — единственного человека, сохранившего привязанность к несчастному безумцу.

Королем обеих стран был объявлен десятимесячный сын Генриха Генрих VI. От его имени Англией правил дядя, герцог Глостер, а Францией — другой дядя, герцог Бедфорд, которому помогал воинственный Генри Бофорт, кардинал Винчестерский. В свою очередь, дофин объявил себя королем Карлом VII, но его власть распространялась лишь на небольшую территорию между Орлеаном и Пуатье. Остальной Францией к северу от Луары владели англичане и бургундцы, однако и их власть не была прочной. Крупные и мелкие феодальные сеньоры подчинялись нм лишь отчасти, а некоторые например, могущественный герцог Бретонский не подчинялись вообще. К тому же в глубине захваченных территорий сохранялись островки, верные «французской» партии; одним из них был Вокулёр, рядом с которым находилась деревня Домреми. К тому же партизанское движение на севере страны расширялось, и англичане вдали от крупных городов и дорог постоянно находились в опасности. В то же время многие французы поддерживали оккупантов ото были чиновники, большая часть служителей церкви, купцы и вообще горожане, которым английская власть предоставила значительно больше привилегий, чем французская.

Осенью 1428 года англичане начали новую военную кампанию, целью которой были захват бассейна Луары и соединение британских владений на севере и юге. Главный удар был нацелен на Орлеан — сильную крепость на правом (северном) берегу Луары, находящуюся на перекрестье водных и сухопутных путей, соединяющих между собой все области Франции. К югу от Орлеана у французов не было крепостей, поэтому его взятие означало победу англичан. В августе к берегам Луары была направлена высадившаяся летом в Кале шеститысячная английская армия под командованием Томаса Монтегю, графа Солсбери. Захватив Шартр и ряд друг их городов, она вышла к Луаре и двинулась вдоль нее на запад от Орлеана, взяв в сентябре крепости Менг и Божанси. Одновременно Солсбери отправил отряд Уильяма де Ла Пуля на восток от города, где англичане переправились на левый берег и после трех дней осады завладели крепостью Жаржо. 12 октября обе части армии соединились в городке Оливье к югу от Орлеана. Так началась 220-дневная осада города.

Английская армия к тому времени насчитывала около пяти тысяч солдат, остальные были размещены в захваченных городах, чтобы удерживать в повиновении их жителей. В Орлеане находился гарнизон численностью всего 500 человек во главе с опытным воином капитаном Раулем де Гокуром. В помощь ему горожане мобилизовали 34 отряда милиции по числу башен, которые предстояло защищать. Перед приходом англичан все запасы продовольствия и фуража из окрестностей свезли в город, предместья сожгли, а их жители укрылись за стенами. Население Орлеана составляло примерно 30 тысяч человек, но им хватало припасов, а воду брали из реки. В городе было большое количество оружия, включая массивные пушки с запасом пороха и ядер. Орлеан был хорошо подготовлен к осаде, однако боевая подготовка англичан была не хуже. На их стороне были численное превосходство и боевой дух — командование уже пообещало на три дня отдать им на разграбление богатый торговый город.

Первый удар англичане обрушили на крепость Турель, прикрывавшую с юга мост через реку. После трех дней обстрела 23 октября остатки французского гарнизона оставили крепость. На следующий день при ее осмотре погиб граф Солсбери — в него случайно попало ядро, наугад пущенное из города. Скорее всего, этот талантливый военачальник сумел бы в сжатые сроки взять Орлеан, Жанна д’Арк не успела бы прийти к нему на помощь, и война — во всяком случае, на том этапе — завершилась бы победой англичан. Но судьба решила иначе: лишившись командующего, англичане прекратили наступление, решив взять город измором. Они выстроили в округе систему укреплений, чтобы блокировать подвоз продовольствия в надежде на то, что истощенные орлеанцы сами запросят мира. Однако в Средние века осаждающие, которые быстро опустошали округу не хуже саранчи, нередко страдали от голода больше осажденных. Так случилось и в этот раз: когда в окрестностях не осталось никакой провизии, к городу начали отправлять обозы из других областей Франции. Узнав о подходе одного из таких обозов, французские рыцари сделали вылазку из Орлеана и попытались его захватить. Однако англичане, которыми командовал сэр Джон Фастольф (знаменитый шекспировский Фальстаф), 12 февраля 1429 года разбили их в бою, получившем название «битва селедок» — основную часть провизии составляла соленая сельдь. Посте этого защитники города совсем пали духом и уже думали о сдаче От этого шага их удерживали не верность присяге, а уверенность в том, что обозленные сопротивлением англичане разграбят их дома и лавки еще безжалостней, чем делали это обычно.

Спасением мог стать подход подкреплений, но из Буржа, расположенного сравнительно недалеко, на помощь Орлеану не пришел ни один отряд. У короля Карла которого многие по привычке называли «дофином», не было ни солдат, ни денег, чтобы их нанять. Он жил в старинном полуразвалившемся замке в окружении нескольких сотен придворных, стражников и слуг, растрачивая время на охоту и другие развлечения. Отчаянно нуждаясь в союзниках, он женился на юной Марии Анжуйской, дочери «королевы четырех королевств» Иоланды Арагонской. Эта знатная особа приложила к возрождению Франции, пожалуй, не меньше сил, чем Жанна д’Арк, хотя ее имя сегодня известно только узкому кругу специалистов. Умная и решительная дочь короля Арагона вышла замуж за графа Людовика II Анжуйского, унаследовав после его смерти обширные владения во Франции и Италии. Еще в детстве взяв на воспитание будущего Карла VII, она защищала его от врагов, кормила и обучала — от всего этого отказалась родная мать дофина. Когда Изабелла Баварская потребовала вернуть ей сына, Иоланда решительно ответила: «Зачем нужен сын вам, живущей с любовниками? Чтобы уморить его, как других ваших сыновей, или сделать из него англичанина? Он останется у меня, а если хотите — попробуйте его забрать».

Заседая в совете Карла VII, Иоланда всячески старалась укрепить его власть. Она помогла ему примириться с лучшим полководцем Франции Артуром де Ришмоном и его братом, герцогом Бретани. Де Ришмон стал коннетаблем, то есть главнокомандующим, но скоро оставил эту должность и покинул двор. В этом был виновен втершийся в доверие к королю Жорж де ла Тремуй — небогатый дворянин, получивший должность шамбелена (камергера). Он всеми силами отвлекал короля от государственных дел, замыкая их решение на себя и не забывая при этом набивать свой кошелек. Доходило до того, что королю приходилось брать в долг у своего камергера, который при этом резко выступал против выделения средств на войну. Многие действия ла Тремуя наводят на мысль, что он был платным агентом англичан — иначе откуда взялись его богатства, явно превышавшие скудные доходы буржского двора?

Другим влиятельным советником короля был канцлер Реньо де Шартр. Человек скромного происхождения, он сделал успешную карьеру в церкви и в сорок с небольшим занял наивысшую по значению во французской церкви кафедру архиепископа Реймса. Став канцлером, он отчасти уравновешивал влияние ла Тремуя, будучи сторонником войны с англичанами, — их союзники-бургундцы захватили Реймсский диоцез, лишив архиепископа доходов. Однако Реньо действовал крайне осторожно, стараясь не ссориться ни с одной из враждующих партий, поэтому до поры его роль при дворе оставалась неясной. Такова была расстановка сил в Бурже весной 1429 года, когда положение осажденного Орлеана стало отчаянным и сторонникам дофина оставалось надеяться только на чудо.

О чудесах в то время говорили многие; шла настоящая информационная война между Францией и Англией, где обе стороны активно использовали цитаты из Библии, изречения Отцов Церкви и пророчества, приписываемые множеству предсказателей: от древних Сивилл до недавно жившего святого Франциска. Одним из самых популярных стало уже упомянутое «пророчество Мерлина», которое начато распространяться после договора в Труа среди ар-маньяков. Конечно, никакого отношения к легендарному британскому мудрецу, советнику короля Артура, оно не имело, но с XII века, когда во Франции стали популярны рыцарские романы, имя Мерлина использовали для придания достоверности любому пророчеству. Смысл его полностью соответствовал известному изречению Тертуллиана «верую, ибо абсурдно»: в минуту полного отчаяния патриотам предлагалось поверить, что страну освободит от англичан такое неспособное к войне создание, как невинная дева. Пророчество, правда, не описывало способ освобождения; это могли быть убийство исподтишка, как у Юдифи, или данный вовремя совет, как у Эсфири. Но общественное мнение, похоже, склонялось к «варианту Деборы» — дева-спасительница должна возглавить войско с оружием в руках, заняв место неспособных полководцев-мужчин.

Соблазнительно предположить, что пророчество выдумано задним числом, но это не так — оно упоминается в ряде документов еще до появления Жанны. Например, в феврале 1429 года Бастард Орлеанский, известный позже под именем графа Дюнуа, ее будущий соратник и один из защитников Орлеана, сказал своим солдатам, что город освободит «Дева, явившаяся с границ Лотарингии». Таким образом, предсказание действительно существовало и повлияло не только на решимость будущей освободительницы, но и на ее восприятие в обществе — в любой другой исторический момент девушка, потребовавшая передать ей командование воюющей армией, встретила бы совсем другой, совсем не радушный прием. Впрочем, доверчивость свойственна людям во все времена — об этом говорит популярность век спустя нового пророка Нострадамуса, которому, как прежде Мерлину, стали приписывать все темные смыслом предсказания о судьбах мира.

Но если Жанна и слышала о «пророчестве Мерлина», то в первую очередь на нее влияли загадочные голоса. Весной 1428 года, когда ей (по традиционной хронологии) исполнилось 16 лет, святые Екатерина и Маргарита снова явились к ней — на сей раз в виде туманных, но вполне различимых фигур. Они велели ей отправиться в Вокулёр и найти там капитана, начальника гарнизона, который должен помочь ей добраться до дофина Карла. Чуть позже голоса объявили, что она должна спасти Францию и короновать дофина в Реймсе.

Видение Жанны д'Арк. Художник Ж. Бастьен-Лепаж

Каждый, кто описывает историю Жанны, по-своему решает проблему голосов. Ортодоксальные католики без тени сомнения заявляют: это действительно были голоса святых, направляющие Деву на исполнение Божьей воли. Если верить этому (а многие верят), то получается, что Бог сознательно обрек чистую, святую девушку на плен и мучительную смерть. Правда, Он делал это со многими мучениками и даже с собственным Сыном, но почему нельзя было пойти более милосердным путем и внушить идеи долга и патриотизма королю Карлу и его полководцам? Второй вопрос к сторонникам католической версии — зачем Богу поддерживать французов в войне с англичанами, которые были такими же католиками, хоть и поступали часто отнюдь не по-христиански? И третий: почему Божью волю не распознала французская церковь, часть которой обрекла девушку на смерть, а другая часть ровно ничего не сделала для его спасения? Как бы то ни было, история, если она хочет остаться наукой, должна воздержаться от сверхъестественных объяснений, хотя в биографию Жанны они вторгаются особенно активно.

Вторую версию выдвинули обвинители Девы в Руане, утверждавшие, что голоса действительно были, но исходили они не от Бога, а от дьявола. Англичане верили в это еще во времена Шекспира, но во Франции эта идея по понятным причинам быстро утратила поддержку. Опровергать тут нечего, можно только добавить, что дьявол, как и Бог, вряд ли был заинтересован в скорейшей победе одной из сторон в обычной, пускай и Столетней войне. Напротив, враг рода человеческого должен был желать дальнейшего продолжения кровопролития, которое Дева всеми силами пыталась завершить, — как же можно считать ее орудием демонических сил?

Третья версия происхождения голосов раздается из уст историков от медицины. Не ограничиваясь оригинальной теорией о Жанне-гермафродите, они делают ее еще и сумасшедшей, утверждая, что в обстановке мрачных слухов и апокалиптических пророчеств рассудок девушки не выдержал, и она начала слышать голоса, «вытесненные» ее собственным сознанием и транслирующие пришедшие из глубин этого сознания мысли о ее великой миссии. Что тут сказать? История, особенно средневековая, действительно знает множество случаев как индивидуальной, так и массовой истерии, особенно у женщин. Следствием этого становились всевозможные охоты на ведьм, крестовые походы детей, кровавые преследования инородцев и иноверцев. Люди, охваченные истерией, резко меняли привычное поведение, теряя способность мыслить и действовать здраво. Для Жанны д’Арк это совершенно нехарактерно. Всю свою недолгую карьеру она провела, так сказать, в здравом уме и твердой памяти. Ее стратегические решения восхищали опытных полководцев, а ответы на суде ставили в тупик искушенных теологов. О каком безумии тут может идти речь? Несостоятельна и попытка объявить ее религиозной фанатичкой, а голоса сравнить с фантастическими видениями ересиархов и (страшно сказать) святых. Все предложения Жанны, даже объявляемые ей волей Господа, в конечном итоге диктовались здравым смыслом, пусть даже современники считали их безумными.

Есть и еще одна версия, изобретенная «альтернативщиками», — по их мнению, вся история с голосами была хитростью придворных, которые целенаправленно делали из Жанны спасительницу Франции. Согласно их теории, на самом деле крестьянка из Домреми была дочерью королевы Изабеллы Баварской (об этом будет сказано далее). Королеву оклеветали — на самом деле она не была ни распутной, ни безразличной к судьбе Франции, искренне желая возвести на трон своего сына Карла. Для этого то ли она сама, то ли кто-то из ее окружения разработали хитроумный план — спрятать принцессу в лотарингском медвежьем углу и много лет спустя внушить ей идею освобождения страны.

Этот сюжет, достойный индийского фильма, на полном серьезе рассматривается уже несколько веков. Знаменитый кардинал Мазарини записывал в дневник: «Вся история с Орлеанской Девой была всего лишь политической хитростью, изобретённой придворными Карла VII». А еще раньше папа-гуманист Пий II (Эней Сильвий Пикколомини), современник Жанны, писал в своих «Комментариях»: «Было ли сие дело рук божеских или человеческих? Затруднительно было бы для меня решать это. Иные мыслят, что коль скоро раскол воцарился между знатными людьми сего королевства ввиду успехов англичан… то некто среди них, мудрейший в отличие от прочих, замыслил сей выход, заключавшийся в том, чтобы допустить, будто эта Дева была ниспослана Господом, чтобы взять на себя верховенство в делах».

Как тогда, так и сегодня умудренные в интригах люди просто не могут допустить, что любое значительное политическое событие может случиться без кропотливой подготовки, само по себе, хотя исторический опыт показывает, что такое случалось много раз. Похоже, в случае с Жанной поклонники конспирологических версий тоже промахнулись — в условиях войны и фактического безвластия многолетняя комбинация по спасению страны посредством юной крестьянки выглядит еще большей фантастикой, чем самостоятельные действия этой самой крестьянки. Подумайте сами: заговорщики ждут 13 лет, прежде чем явиться к Жанне под видом «голосов», и еще три года терпеливо внушают ей нужную идею, попутно обучая правилам хорошего тона, верховой езде и владению мечом. По версии «альтернативщиков», этим занимались родственницы сеньора де Бурлемона — Жанна де Бофревиль и Агнесса де Жуанвиль, которые и взяли на себя роль святых Екатерины и Маргариты. Эта мысль делает из Жанны идиотку, не способную опознать двух дам, которых она много раз видела на церковной скамье в Грё.

Но даже если допустить, что девушка приняла инсценировку за чистую монету — почему она без всякого удивления приняла предписания голосов? По «альтернативной» версии, они открыли ей тайну ее королевского происхождения, но тогда тем более непонятно поведение Жанны, которая не возмутилась беспричинной ссылкой ее в глухомань, не потребовала своей доли семейного имущества и земель. В конце концов, не спросила, почему она должна в крайне несвойственной принцессам манере сражаться с оружием в руках за права своего брата, вместо того чтобы доверить это дело ему самому. Еще более странно, что на суде она ни словом не обмолвилась о своем родстве с королевой, хотя это могло спасти ее от казни. Правда, у «альтернативщиков» на это готов ответ: настоящую Жанну никто не казнил, из руанской тюрьмы она отправилась прямиком в объятия своей матери. Но в такой хэппи-энд трудно поверить любому, кто знаком с личностью Девы — честной, открытой, неспособной на ложь.

И все же… Если все версии происхождения голосов несостоятельны, остается еще одна, пятая, — и она-то как раз и уличает Жанну во лжи. Да, она искренне верила, что лгать грешно, но знала, что ложь во спасение иногда прощается — примеры этого есть и в Библии. Тем более если ложь бескорыстна и призвана спасти не одного человека, а целую страну. Можно предположить, что она так часто думала о том, как освободить Францию от англичан, что стала слышать свои мысли как бы со стороны. Нет ничего невозможного в том, что Жанна приписала их своим любимым святым и поверила, что они внушены ей самим Богом. Разве Господь не любит Францию так же, как она, разве Он не хочет ее спасения? В этом она стала убеждать других, хорошо зная, что только апелляция к высшим силам заставит их выполнить ее просьбу и доверить ей невозможное — руководство армией.

Впрочем, вначале внимания к ее словам не проявлял никто. Это стало ясно, когда она впервые явилась к капитану Роберу де Бодрикуру, на которого ей указали голоса. Попасть даже в Вокулёр, до которого было не больше 20 километров, оказалось не так-то просто — даже если она научилась ездить верхом, коня ей никто бы не дал. Конь в крестьянском хозяйстве был не меньшей ценностью, чем дочь, но и дочь было жалко отпускать в путь по лесу, где могли повстречаться и волки, и еще более опасные двуногие звери. Ей пришлось обратиться за помощью к дяде Дюрану Лаксару, жившему в соседней деревушке Бюрей-ле-Пти. Он был мужем тетки Жанны, носившей то же имя, и прожил достаточно долго, чтобы дать показания на оправдательном процессе. Жанна не раз навещала его, помогая ухаживать за детьми, поэтому он не увидел в ее визите ничего странного. В его доме она прогостила несколько дней и только потом попросила проводить ее в Вокулёр. Наверняка странная просьба удивила Лаксара, но добряк все же согласился помочь девушке и при этом ничего не говорить ее родителям.

Возможно, он отвез Жанну в город на телеге, но не исключено, что они шли пешком — в компании дюжего крестьянина путешествие было все же безопасней. 13 мая 1428 года, в день Вознесения Господня, они вошли в главный зал замка, где капитан со своими помощниками поглощал праздничный обед. Робер де Бодрикур был типичным старым служакой, строгим, в меру циничным, но не жестоким. О степени его порядочности говорит то, что он оставался верен королю Карлу и не раз отбивал атаки бургундских шаек, хотя подчинение захватчикам дало бы ему несравненно больше выгод. К счастью, Вокулёр находился в отдаленном лесном краю, не представляющем особого интереса для врагов.

Сейчас он с интересом смотрел на увальня-крестьянина, который жался к стене, и девушку в поношенном красном платье — она, напротив, подалась вперед, смело произнося нечто неслыханное:

— Я пришла к вам от Господа моего, дабы вы дали знать дофину, что он должен держаться и избегать сражений с врагом до середины будущего поста, когда Господь поможет ему. Королевство принадлежит не дофину, а Господу моему, но воля Господа — доверить это королевство дофину. Он сделает его королем, несмотря на всех врагов, и я приведу его к помазанию.

Эти слова передает в своих показаниях на оправдательном процессе Бертран де Пуланжи, один из вернейших соратников Жанны, впервые увидевший ее именно в тот день. Возникает вопрос, не напутал ли он насчет ее просьбы избегать сражений почти целый год — до середины Великого поста, которая в 1429 году приходилась на февраль. За это время англичане могли при отсутствии сопротивления захватить не только Орлеан, но и всю Францию. Возможно, Жанна призывала воздерживаться от войны до ее прибытия в армию весной следующего года, боясь, что это приведет к бессмысленным потерям. Но это предположение рисует ее пророчицей не хуже Мерлина и Нострадамуса. Как мы увидим дальше, она и правда сделала несколько удивительно точных предсказаний относительно собственной судьбы — но как она могла за год узнать, к чему приведут ее усилия, если не знала даже того, что случится в ближайшие полчаса?

Во всяком случае, она выглядела изумленной и обиженной, когда Бодрикур просто-напросто посмеялся над ее словами. Есть версия, что он даже собирался отдать ее на потеху солдатам, но в реальности ничего такого не было. Он просто велел Лаксару увести дуреху с глаз долой и хорошенько надавать ей оплеух, чтобы не лезла со своими советами к серьезным людям. Еще он передал родителям Жанны, чтобы те хорошенько выпороли непутевую дочь.

Конечно, дядя, которому было стыдно и досадно, исправно передал все это, добавив кое-что и от себя. Неизвестно, была ли порка — скорее всего, нет, возраст не позволял, в 16 лет полагалось не пороть, а выдавать замуж. Вот Жак д’Арк и решил поскорее найти дочке жениха, чтобы выбить дурь ид головы.

Эти поиски прервала новая опасность — набег бургундцев. На сей рад на деревню напали не разбойники, а хорошо вооруженный военный отряд. Бодрикур в Во кулере сумел отбиться от непрошеных гостей, но крестьяне не спаслись бы от них даже на острове. Пришлось всем вместе бежать в Нёвшато; Жанна в дороге помогала слабым и несла маленьких детей, когда их матери уставали. Все обошлось, никто не погиб, хотя разъяренные враги забрали все ценное, сожгли часть домов и даже порубили плодовые деревья. Случившееся только укрепило намерение Жанны: пока она не сделает то, что требуют голоса, ее милая Франция будет страдать, мирных людей будут убивать и грабить.

Семья д’Арк провела в Нёвшато две недели, поселившись на постоялом дворе женщины по прозвищу Русс (Рыжая). Жанна с подругой Овьеттой помогали хозяйке в готовке и уборке, чтобы заработать на ночлег. По возвращении отец все-таки отыскал ей жениха — это был сын мельника, польстившийся не на красоту Жанны (как мы знаем, красивой она не была), а на обещанное приданое. Казалось, дело на мази, но тихая девушка вдруг оказалась невероятно упрямой. Такого скандала в семье еще не было, отец не на шутку разозлился и даже угрожал убить непокорную дочь — все напрасно. Обманутый в своих ожиданиях жених подал на невесту в церковный суд в городе Туль. Ей пришлось ехать объясняться, после чего суд решил дело в ее пользу. Дело в том, что свадьба даже по семейному сговору считалась недействительной без формального согласия невесты — произнесенного на венчании слова «да». Этого слова Жанна говорить не собиралась, в чем неожиданно легко убедила судей. Но она понимала, что отец не оставит попыток устроить ее судьбу по своему разумению, и решила снова отправиться в Вокулёр, уже зная, что в этот раз пути назад для нее не будет.