Отпуск под пулями

— А он-то нас как найдет? — В голосе девушки слышалось сомнение и беспокойство. — Вон герр «черный археолог» не солоно хлебавши умчался…

— Это да, — снова не удержался от улыбки Виктор. — Думаю, наш штурмбаннфюрер сейчас рвет и мечет! А Володька знает, где искать, не беспокойся. Я же ему ясно сказал: как раз напротив ларька с шаурмой… Да не беспокойся ты! По-моему, этот мальчонка ни в огне не горит, ни в воде не тонет.

Неожиданно рядом с лежаком Соболева довольно бесцеремонно плюхнулся на песок и раскинул руки молодой крепкий мужчина в темных очках и цветной бандане. Виктор, смахнув с груди щепотку песка, вылетевшую из-под неосторожной руки парня, недовольно покосился на нового соседа и уже хотел было что-нибудь сказать насчет вежливости и осторожности, как тот сам подал голос:

— Насчет «в воде не тонет» — не все так уж и замечательно, — сварливо заявил Локис, сдвигая на лоб очки. — Запросто мог и в утопленника сыграть — там было высоковато, а я прыжками с вышки в воду никогда не занимался. Я больше с других вышек прыгал…

— Как все прошло? — Соболев привстал с лежака и смотрел очень серьезно и внимательно.

— Наши выиграли 2:0, — улыбнулся Владимир и добавил: — Но кубок, как и договаривались, пришлось отдать — уж больно хорошо и настойчиво просили ребята… Кстати, товарищи ученые, не пора ли рассказать темному сержанту, что же там в ларце лежало такого ценного и интересного? За что воюем, панове?

Вместо ответа Соболев незаметно осмотрелся, вытащил из-под лежака матерчатую сумку и, вжикнув молнией, подтолкнул раскрытый баульчик к Медведю. Владимир наклонился и, не вытаскивая из сумки, несколько минут внимательно и немного разочарованно разглядывал свернутую в аккуратную бухту длинную полосу вытканной золотом какой-то прочной материи наподобие льняного холста. Разворачивать полосу Локис, по понятным причинам, не стал, но и так было ясно, что, видимо, по всей длине полосы были совершенно беспорядочно разбросаны старательно вышитые латинские буквы. Владимир попробовал навскидку прочесть буквы и так и сяк, но ни одного вразумительного слова так и не сложилось.

— Надо понимать, это шифровка? Юстас — Алексу… — пренебрежительно оттолкнул сумку Локис и нарочито сожалеюще вздохнул: — А я-то думал, что в сундучке серебряные пиастры и золотые дублоны! Накрылись «Волга», пиджачок с отливом и Ялта…

— Мой юный друг, — снисходительно начал Соболев, заботливо пряча сумку, но тут же сменил тон, посерьезнел и многозначительно заявил: — Я так думаю: если для хранения этой полоски соорудили в каменной толще колодец и целую систему подземных ходов, то она, вполне возможно, стоит столько, что… в общем, можно будет купить и «Волгу», и небольшой особнячок в Ялте. Про «спинжаки с карманами» даже и говорить не хочу…

— Ребята, — прервала рассуждения Соболева Даша, — да при чем тут особняки и Ялта? Вполне возможно, речь идет о серьезнейшем и интереснейшем историческом открытии! Вот только положение у нас… Мы что, теперь всю жизнь на этом пляже прятаться будем? Виктор, что дальше-то делать?

Дальнейший разговор был посвящен поиску оптимального варианта действий. Если, как робко предложила Даша, действовать по нормальным, обычным правилам, то о находке нужно было немедленно сообщать в местное отделение Академии наук и далее — все та же обычная научно-изыскательская работа. Но, как резонно возразил девушке Соболев, они и сами уже действовали, мягко говоря, не по правилам. Ведь официально, по документам, «хозяином» раскопок является немец со своей бандой, и в данной ситуации и Дарья Оленева, и Виктор Сергеевич Соболев являются не кем иными, как «черными копателями», а товарищ Локис выглядит и вовсе бандитом с большой дороги, который почем зря калечит «честных и законопослушных археологов»! Господин Шталле обманывает и скрывает истину насчет дома семьи Поло? Это не так просто доказать. Кроме того, судя по всему, у немца и его турецкого хозяина есть очень неслабые связи в местных органах власти, так что каких-то там москалей никто и слушать не станет — в лучшем случае вышвырнут из крымских краев в двадцать четыре часа!

— И последнее… — Соболев похлопал ладонью по лежаку, намекая на прятавшуюся под ним сумку, и негромко закончил: — Мы еще не знаем, о чем идет речь в шифрованном послании… А если там ключ к открытию, равноценному обнаружению пятого Евангелия от Иуды или даже самого Святого Грааля?! И если по совести, то право на это открытие принадлежит именно госпоже Оленевой и ее товарищам, а никак не этим турецко-немецким жуликам. Первоначально раскопки принадлежали группе из ее института, дом Поло просчитала и обнаружила она, а значит…

— А значит, это дело мы должны довести до конца, так? — скорее уточнил, чем спросил, Локис и шутливо поклонился: — Тогда, господа акадэмики, приглашаю вас в свою каморку в гости. В гостиницу вам теперь нельзя, а моей бабке дадим еще денежку — и, как говорил один умный дворник: «Да хоть всю жизнь живи!» Там Сергеич нам и про шифр подробненько и без суеты растолкует, там и выспитесь по-человечески… Даша права: не век же вам на пляже сидеть, а у бабки нас бравые легионеры вряд ли найдут…

12

Забор, отделявший один из многочисленных домиков частного сектора на окраине Судака, был невысок, но разросшиеся декоративные и ягодные кусты и плодовые деревья, вроде широко раскинувшего свои унизанные золотистыми плодами абрикосового красавца, укрывали территорию «частного владения» от нескромных взглядов надежнее любого трехметрового забора. Кроме того, густо-зеленые прутья кустов и более солидные ветви деревьев превращали маленький двор в уютное и тенистое местечко наподобие итальянского патио.

Пожалуй, единственное, что все же отличало крымский дворик от любого друго-го южноевропейского тщательно подстриженного, выметенного и подкрашенного владения, была некоторая безалаберность в архитектуре и не очень строгое следование западным канонам чистоты. Архитектура явно грешила излишествами, выражавшимися в невероятном нагромождении соседствовавших друг с другом сооружений: довольно симпатичный домик с многочисленными верандами, пристройками и мансардой мирно уживался с какими-то сарайчиками, навесами и прочими многоярусными шанхайчиками непонятного предназначения.

Вся свободная от построек земля была занята клумбами, грядками и прочими садово-огородными площадями — здесь, на этих нескольких сотках, росло, казалось, решительно все, что только могло прижиться в субтропиках! Кроме всего прочего, во дворе имелись еще три вещи, несомненно, нужные и полезные: дощатый домик туалета, прилепившаяся рядышком фанерная будочка садового душа и летняя кухня под легким навесом, где чуть ли не с утра до вечера деловито попыхивала вкусным дымком маленькая печурка, сложенная из красного кирпича.

…Локис приподнял крышку небольшого казана, оценил цвет и степень готовности риса, принюхался к легкому парку, вившемуся над пловом, уже почти подходившим к кондициям, ведомым лишь самому повару, и удовлетворенно кивнул.

— Господа ученые, готовьте ваши большие ложки! Сейчас я вас буду кормить таким пловом, за щепотку которого сам эмир бухарский отдал бы и саблю свою, и коня, а уж про гарем даже и говорить не стоит…

— Да у нас уже все давно готово, уважаемый эфенди, — Соболев повел рукой над дощатым столом, уставленным чашками, блюдами и плошками с салатами, зеленью, свеженькими пупырчатыми огурчиками и огненнобокими помидорами, хлебом и лепешками. Чуть в сторонке расположилось несколько разнокалиберных емкостей, в которых томилось, дожидалось своего часа несколько сортов вина и наливок. — И честно предупреждаю: еще десять минут, и твоего плова мне не есть! Слюной захлебнусь и помру…

— Э, тэрпи, дарагой, да! Плов, как и прекрасную женщину, надо выстрадать и заслужить.

Когда Владимир, аккуратно перевернув казан, выложил на огромное блюдо ароматнейший, шафранного цвета рассыпчатый плов с румяно-сочными кусочками мяса, все просто ахнули.

— Здо́рово, такую красоту даже есть жалко! — сказала Даша. — Володя, а кто вас так замечательно готовить научил? Мама? Наверное, она у вас шеф-повар в каком-нибудь хорошем ресторане, да?

— Плов готовить научили таджики, — скупо улыбнулся Локис. — А мама у меня работает на обычном заводе…

— А папа?

— Отец погиб, когда я еще совсем мелким был. — Улыбка исчезла с лица Медведя, и он без особой на то нужды начал что-то перекладывать и поправлять на столе.

— Ой, извините, я ведь не знала, — от неловкости Даша немножко растерялась и покраснела, ругая себя за бестактность.

— Да ничего, это ведь давно все было. Он пацана из речки вытащил, а сам… Чужого спас, а своего без папки оставил. Вот так вот бывает… Ну, Сергеич, и что сидим? Наливай, а то плов остынет!

Соболев дважды просить себя не заставил, налил Даше вишневой наливки, а в свою и в стопку Локиса плеснул ледяной водки из подернутой матовым туманцем литровой бутылки, пару минут назад вынутой из морозилки. Не состязаясь в восточно-цветистых и невероятно длинных тостах, выпили за знакомство и за здоровье друг друга, потом налегли на плов и закуски, о вкусах и качестве которых позволяли судить короткие, но емкие звуки и словечки вроде: «М-мм!» и «Обалдеть…», как оказалось, отнюдь не чуждые даже докторам наук и милым аспиранткам. Наливая по второй, Соболев с очень серьезным видом сообщил:

— Вот когда я за таким столом пью с такими людьми такую водку и вкушаю такие, как этот изумительный плов, блюда, все глупые размышления о смысле жизни из моей головы улетучиваются. В эти минуты я знаю, зачем и для чего живу!

Виктор только приготовился налить по третьей, когда со стороны дома прозвучал женский голос: «Володя! Вовка, поди-ка сюда!» Локис извиняющимся жестом развел руками и, без особой охоты встав из-за стола, направился на зов хозяйки дома, у которой снимал комнатенку в одной из летних пристроек.

— Вов, тут такое дело… — тетя Галя, довольно приличных лет и размеров женщина в простом домашнем халате, заговорщицки понизила голос, быстро огляделась по сторонам и сообщила: — Соседка тут у колонки рассказала… Мол, ходют по дворам черные какие-то и трех человек ищут. Вот вроде как вас — молодого, постарше и девку с ими. И черные-то, сынок, не наши, не кавказцы — это точно! Дело не мое, но вы бы поосторожнее, если что…

— Тетя Галя, ну это вряд ли нас ищут! — расплылся в улыбке Локис и ненавязчиво сунул в карман бабкиного халата сотню местных гривен. — Но все равно, если кто про нас спросит…

— Так я ж — могила, милый ты мой! — Баба Галя нежно провела ладонью по карману и совсем уж шепотом добавила: — Если что, ты не стесняйся… Есть люди — и спрячут, и бумаги какие хошь сделают, и хоть до самой Турции этой довезут, вот…

— Спасибо вам огромное, я буду иметь в виду. Ну, я пошел? А то там мои гости ждут…

— Иди, иди, милый, и не переживай! Мы тут жизнью приучены: и перед КГБ, бывало, не сильно-то языком мели, а уж сегодня, да еще перед какими-то черными… Тьфу! Прости ты, господи! Могила! Так-то вот…

Значит, ищут господа «археологи», думал Владимир, возвращаясь в увитую виноградными плетями беседку, где за столом его дожидались Соболев и Даша. А кто всерьез ищет, тот, как известно, всегда найдет… Сказать ребятам? Пожалуй, не стоит пока — что заранее панику сеять и такой хороший вечер портить…

— Ну, что там нашептал местный резидент? — насмешливо и понимающе заулыбался криптолог, наливая еще по стопочке, но взгляд Виктора оставался вполне серьезным.

— Да ерунда, — отмахнулся Локис. — Спрашивала, на сколько мы еще останемся… Так, судя по пустому блюду, плов удался! Хлеба мы, так сказать, вкусили, не пора ли и о зрелищах подумать, Виктор Сергеевич?

— Это ты о чем? — продолжая улыбаться, насторожился доктор наук.

— Да насчет ленты золотой… Посмотрим на нее, может, что и прочитаем, а? Вы бы рассказали, что это за фигня такая и чем она так ценна, что за ней всякие мафиози недоделанные гоняются, а нам приходится по подземельям бегать и в море со скал си— гать?

— Вот ты про что! — Соболев аккуратно отодвинул в сторону тарелки, неторопливо закурил, выпустил несколько идеально круглых колечек дыма и заявил: — Думаю, это простейший скитал…

— Ну, точно! — Локис в притворном восхищении стукнул себя по колену кулаком. — Как же я сразу-то не въехал? Простейший! Типа, как солдатская каска… Сергеич, давай-ка сразу договоримся… Я, конечно, очень уважаю твой университет, но и ты, уж будь добр, уважь мои одиннадцать классов!

— В смысле — попроще? — подозрительно прищурился Соболев.

— Вот-вот! Без метафизики и прочей трансгенной фигни — на языке родных осин… Китал — это что? Лента наша золотая?

— Самоуничижение паче гордыни, — вздохнул криптолог, покивал сокрушенно и продолжил: — Нет, скитал — это способ шифрования текста, использовавшийся еще в Древней Спарте… Про Спарту тоже рассказывать?

— Не обязательно, — фыркнул Медведь. — Со щитом или на щите — это я чуток помню.

— И чудненько, — Виктор ровненько оторвал от длинного края газетного листа полосу сантиметра три шириной и акопяновским жестом показал ее Владимиру и Даше. — Берем длинную полоску бумаги, пергамента или, на худой конец, полосу золототканой материи — и виток за витком обматываем ее вокруг и вдоль, допустим, ручки вот этой лопаты… Вроде как руку Семен Семенычу в «Бриллиантовой руке» бинтуем — только новый виток не накрывает предыдущий, а ложится рядом и чуть впереди. Это понятно?

— Так в катушке ниток витки ложатся, — вспомнила Даша, наблюдая за манипуляциями криптолога, и с улыбкой добавила: — И еще так рисуют змия, обвивающего древо познания, когда он уговаривает Еву съесть яблочко…

— Маладэц, жэншина! Все правильно понимаешь! — не поскупился на похвалу Соболев и, доставая из кармана ручку, продолжил: — Теперь вдоль обвитого лентой черенка нашей лопаты пишем по одной букве на каждом витке: «Витька — дурак, курит табак, спички…» Вот, строчка закончилась. Ниже первой строчки пишем тем же способом дальше: «…ворует, дома не ночует!» Пожалуй, для демонстрации хватит… Даже своего доброго имени не пожалел, прошу особо отметить! Теперь ленту разворачиваем, растягиваем и что видим?

— Совершенно бессистемную путаницу из букв, — резюмировала Даша. — Ленту можно скатать в рулончик, надежно припрятать и доставить адресату. Тот берет такую же…

— Бабкину лопату, обкручивает лентой и читает: «Витька…» — давясь от смеха, начал было Локис, но Соболев как-то сразу так поскучнел лицом, что Владимир смех проглотил и нормальным голосом подытожил: — Мы все поняли. Извини, Сергеич. Непонятно только, вокруг какой фигни надо нашу ленту обворачивать, чтобы прочесть письмо из… какого там века?

— Думаю, из тринадцатого, — задумался Виктор, побарабанил пальцами по столешнице и сказал: — Вопрос правильный и по существу. Вокруг чего обворачивать? Есть один способ: его еще Аристотель, учитель Александра Македонского, придумал — получается, что он был первым в истории хакером… Он использовал длинный конус и передвигал на нем ленту вверх-вниз, меняя диаметр, пока из букв не складывался читаемый текст. Мы тоже можем попробовать нечто подобное — только вот за результат я, естественно, не ручаюсь.

…В углу двора дожидался неведомого часа штабелек желтеньких досок, накрытый от солнца и непогоды кусками старого рубероида и линолеума. Ровненький кусок линолеума и привлек внимание Соболева. Криптолог сначала тщательно протер полотно мокрой тряпкой, а уж затем скрутил из него длинный конус наподобие газетного кулька, в которые некогда насыпали в советских магазинах крупы и сахарный песок. После чего началось довольно утомительное и ничуть не зрелищное священнодействие: Виктор с Дашей бережно обмотали широкую часть раструба двумя-тремя оборотами золототканой ленты, извлеченной из сумки доктора, и принялись стыковать участки ленты, в надежде, что сложится хотя бы какое-то подобие удобочитаемого текста. Локис, не видевший в столь скучном занятии ничего интересного, предпочел роль охранника и внимательно посматривал по сторонам, понимая, что пусть ребята занимаются и не очень захватывающим делом, но нежелательные свидетели тут все же не нужны.

— Нет, Даш, так у нас, похоже, ни черта не получится! — раздался недовольный голос Соболева. — Нечто подобное я и предполагал — иначе все было бы слишком просто… Вероятно, они использовали что-то длинное и с переменным сечением.

— Что-нибудь похожее на «пузатые» колонны в нашей Грановитой палате?

— Вот-вот, нечто вроде них, — кивнул на предположение Даши Виктор. — И, думаю, это должна быть резная колонна приличных размеров, приметная и в единственном экземпляре…

— Ну, что там у вас? — полюбопытствовал Владимир. — Кузнецы сковали пшик?

— Вроде того… — недовольно распрямился Соболев и начал сматывать ленту в бухточку. — Но пару слов мы все же сложили — то ли удача, то ли совпадение, уж не знаю…

— И что за волшебные слова? — Локис хотел уже вновь пошутить насчет поля чудес в известной стране и заклинания «крекс, пекс, фекс!», но, увидев усталые и искренне огорченные лица друзей, вовремя удержался.

— Слова? «Trapesundus» и «sapientia», что означает соответственно Трапезунд и мудрость по латыни… «Летят перелетные птицы в осенней дали голубой…» — неожиданно довольно приятным баритоном пропел строчку из старой песни Виктор, тут же пение оборвал, закурил и вдруг небрежно задал Локису вопрос: — Товарищ сержант, а как вы относитесь к Турции, а? Не скучаете ли по минаретам Стамбула, не нужен ли вам берег… турецкий?

— Турция мне по барабану, а берег ейный и тем более, — не очень понимая, к чему клонит Соболев, грубовато ответил Медведь. Честно говоря, он не очень-то любил, когда с ним начинали изъясняться всякими намеками и экивоками. Ну надо тебе в Турции кому-то рожу по делу начистить или башку свернуть — ты так и скажи, а не мути горизонт туманом!

— Так я и предполагал, — кивнул непонятно чем довольный криптолог и пояснил: — Дело в том, что Трапезунд — это сегодня городок Трабзон, расположенный на черноморском берегу суверенной Турции. И я думаю, что ключ к разгадке тайны нашей золотой ленточки находится именно там.

Соболев задумался и посмотрел в ту сторону заросшего сада, где за деревьями и кустами должен был находиться тот самый «берег турецкий», к которому так стремились птицы из старой песни.

— В Турцию? — поразилась Даша. — Да мы ведь толком даже не знаем, что там искать!

— «И тольки имя Верони-иика…» — продолжая думать о чем-то своем, Виктор пропел кусочек из некогда популярного хита «Песняров», затем оборвал песню и сказал: — Вот на месте и посмотрим… Господин сержант, вы как?

— Сержант — нормально, только вот как мы туда доберемся? Это же не в соседнюю Феодосию смотаться — раз-два и готово…

— А кто говорил, что будет весело и легко? — обаятельно улыбнулся ученый. — Вот и давайте думать. Соберем, так сказать, совет вождей племени сиу! Я предлагаю такой вариант…

13

Рабочий кабинет уважаемого Исмаила Ахмед-оглы в принципе ничем не отличался от любого другого казенного офиса где-нибудь в Европе или в Сингапуре: тот же мощный кондиционер, те же столы, заставленные телефонами, факсами, принтерами и компьютерами; неизменные мягкие кожаные кресла и диваны, журнальные столики и парочка кадок с развесистыми зелеными пальмами, создающими наряду с нежно журчащим фонтанчиком уютную обстановку и дающими ощущение стабильности и покоя, за которые хозяин наверняка должен был иметь возможность платить очень немаленькие деньги.

Ахмед-оглы такую возможность имел, поскольку был одним из самых богатых и уважаемых жителей Трабзона, а может быть, и самым богатым. Очень солидный и немаленький дом многоуважаемого бизнесмена расположился в районе Ортахисар — историческом центре бывшего Трапезунда. В этом районе восточного города с его старинными узкими улочками, с многочисленными лавками и богатыми магазинами, в которых продавалось решительно все, что только можно себе представить, и земля, и дома стоили столько, что бедный человек мог здесь позволить себе лишь одну роскошь: выпить в кофейне стаканчик кофе или купить у разносчика стакан чистой ледяной воды…

Сквозь приподнятые жалюзи было видно чистое, без единого облачка, небо, своей голубизной напоминавшее неимоверной красоты расцветку изразцов, украшающих купола мечетей Самарканда. О том, что Трабзон — город восточный и в чем-то является почти близким родственником не столь уж далеких от Турции Самарканда и Бухары, напоминали и высокие минареты, своими остриями-полумесяцами взлетевшие в голубую высь, и записанные на пленку заунывно-стонущие голоса муэдзинов, пять раз в день приглашавшие правоверных мусульман на молитву…

— Шталле, а вы никогда не задумывались, почему я нанял на работу именно вас, а не кого-либо из моих ученых-соотечественников и… единоверцев? — Ахмед-оглы, сосредоточенно посапывая и не поднимая глаз на собеседника, сидевшего в кресле напротив, толстыми пальцами прижал ручку крохотной гильотинки, обрезая кончик толстой сигары, и затем еще долго щелкал настольной зажигалкой и пыхал голубоватым дымком, пока, наконец, не счел, что сигара раскурена как положено, после чего удовлетворенно кивнул и поднял на немца казавшийся немного сонным вопросительный взгляд.

— Конечно, думал, уважаемый Исмаил, — чуть наклоняя голову в неком подобии вежливого поклона, ответил археолог. — Полагаю, что вы, как человек, несомненно, умный и деловой, выбрали лучшего специалиста из имевшихся. Пусть это и звучит чуточку нескромно, но я действительно кое-что понимаю в своем деле.

— С этим я спорить не стану, — турок сердито засопел, кольнул собеседника взглядом черных выпуклых глаз, пыхнул сигарой и продолжил: — Но был еще один веский довод в вашу пользу… Вы не только хороший специалист, вы — немец. А это, в моем понимании, означает порядок, пунктуальность и безукоризненно четкое исполнение всех моих распоряжений. Я сыт по горло разгильдяйством и безалаберностью своих земляков! Как можно вести нормальный бизнес с людьми, которые опаздывают на важные встречи, не держат слова и ради пары мелких монеток готовы продать своего партнера?! Говорят, так принято «вести дела» только у диких африканцев, у нас и у русских. От вас я ожидал иного — и что же получилось на самом деле? Вместо весомого результата вы привозите мне пустую коробку и жалуетесь на происки каких-то русских бандитов, которые увели у вас из-под носа то, что хранилось в этом ларце! Кстати, как по-вашему, что там было?

— Мы исследовали ларец, — стараясь не выказать несолидной суетливости, с готовностью пустился в пояснения Шталле. — Предположительное время изготовления — XIII век, работа венецианских мастеров. На дне ларца нами обнаружены микрочастицы старинной парчи и золотых нитей. Там, в специальном углублении круглой формы, лежало нечто, свернутое в тугую спиралевидную бухту. Полагаю, больше там ничего не было. Думаю, я с самого начала был прав в своих предположениях, что в Судаке хранился всего лишь ключ к разгадке тайны. Для хранения этого ключа и было построено тайное сооружение с колодцем и несколькими тоннелями… Прошу простить меня, — немец немного замялся, но все же закончил: — Если бы вы доверяли мне немножко больше и не запретили поднимать плиту с гербом Венеции без вас, то сегодня ключ скорее всего, был бы в наших руках! И если бы, конечно, не эти проклятые русские…

— Шталле! — раздраженно повысил голос Ахмед-оглы и хотел уже было стукнуть массивным кулаком по столу, но передумал и тоном ниже сказал: — Вы можете сколько угодно жаловаться на обстоятельства, на злую судьбу и на русских, но делу это помогает мало. Вы не забыли еще, что я плачу вам деньги не за увлекательные восточные сказки, а за конкретную работу и за еще более конкретный результат? Где нам теперь искать этих русских и тот «ключ к тайне», о котором вы толкуете?

— Мои люди проверили в Судаке все, что только можно было проверить: отели, кемпинги, даже дома в частном секторе, — без особого энтузиазма начал оправдываться археолог.

— И никого, конечно же, не нашли? — насмешливо сверкнул глазами турок и презрительно фыркнул в пышные густо-черные усы: — Представляю, как эти ваши люди бегали по городу и пугали своими уголовными мордами служащих отелей и несчастных старух!

— Вы правы, уважаемый Исмаил, — никаких следов… — Шталле благоразумно решил не обращать внимания на неприкрытый намек на легионеров, нанятых им для решения возможных конфликтных ситуаций. Да, они не очень-то пригодны для того, чтобы очаровывать старушек, но вполне годятся для других дел, например, когда надо без особых церемоний кого-либо упрятать на пару метров под землю. — Но я вот что думаю… А зачем нам их искать? Если мои догадки верны, то русские, имея на руках ключ к раскрытию тайны, непременно появятся здесь, в Трабзоне! Рано или поздно, но обязательно появятся. Здесь мы их без лишнего шума и накроем. Их фотографии я вам присылал, нужно только взять под контроль…

— Взяли уже! И морской порт, и ближайшие аэропорты, и все остальное. Мои люди старух не пугают, они дело делают, — еще разок кольнул провинившегося немца Ахмед-оглы.

Словно в подтверждение слов турка бесшумно отворилась входная дверь, и на пороге неслышной тенью возник секретарь Большого босса, высокий и стройный молодой парень вполне приличной наружности. Шталле машинально отметил, что левую бровь парня наискось пересекает беловатый шрамик — возможно, когда-то боксировал и получил рассечение, а может быть, и просто в драке увернуться не успел. Секретарь чуть ли не на цыпочках подошел к столу хозяина, наклонился и что-то зашептал тому на ухо. Турок благосклонно кивнул и жестом отпустил помощника. Несколько долгих минут босс молчал, очевидно, и так и этак обмозговывая доставленную секретарем новость, потом достал из тумбы стола бутылку коньяка, стеклянное блюдо с закусками, два пузатых бокальчика и щедро наполнил оба чуть ли не до краев.

— Пейте, мой друг! — Ахмед-оглы поднял свой бокал и, шевельнув в легкой усмешке усами, отсалютовал высившимся за окном призрачным минаретам и выпил. Кинул в рот какую-то конфету и, дождавшись, когда немец выпьет свою порцию, довольным тоном, даже и не пытаясь скрыть насмешки, сообщил: — Русские уже здесь! Ну, или почти здесь… Мои люди вычислили и засекли их. Все трое купили билеты на паром, следующий именно к нам! Теперь ваша задача — вернуть то, что они украли у меня, и довести дело до конца. И не забывайте, герр Шталле: я плачу деньги за конкретный результат! Вы можете идти — у меня еще много дел. Удачи вам, мой немецкий друг!

«И не забывайте, Шталле — я плачу вам деньги за конкретный результат! Толстая усатая свинья! Может быть, тебе за твои вонючие деньги и ботинки прикажешь чистить?! Хотя… Если деньги по-настоящему большие — то почему бы и нет?» — медленно остывая, мысленно усмехнулся немец и, усаживаясь в такси, небрежно бросил почти такому же толстому и усатому турку, сидевшему за рулем:

— В гостиницу!

…Хайнц Шталле никогда и ничего не забывал. А уж обиды — пусть даже самые мелкие и пустячные — помнил всю жизнь и никогда и никому не прощал. Хотя мамочка, ревностная католичка, и учила в детстве, что врагов непременно нужно прощать, любить и даже подставлять им левую щеку, если тебя хлестнули по правой. Именно по правой щеке милая мамочка и ударила маленького Хайни, когда он с детской непосредственностью поинтересовался ответами на некоторые религиозные вопросы. Мамочку маленький Хайнц, конечно же, простил… но о пощечине помнил и больше подобных вопросов не задавал, хотя с возрастом их становилось все больше… А почему Бога никто не видел? А почему Бог допустил, чтобы у фрау Берг, жившей по соседству, умерла маленькая хорошенькая Кристина? А почему получилось так, что сам Хайни целый месяц усердно молился, но так и не получил новенького велосипеда с блестящими спицами, о котором грезил днем и ночью?

Потом Шталле окончил школу, затем университет, стал сначала бакалавром, а немного позже и магистром истории и узнал много такого о святой католической церкви и ее друзьях, соперниках и недругах во всем мире, что со временем перестал задавать глупые вопросы даже себе. Он давным-давно понял, что любая церковь — это просто бизнес, а настоящая вера в Спасителя и все остальное — это великое таинство, открывающееся лишь для немногих, поистине чистых сердцем и душой. Да, они есть среди нас и даже среди священников, но… «имя им — не легион». А если даже наместники и посредники Его не смущаются, когда продают и покупают все и вся, от простой свечки до многомиллионной недвижимости, не исключая порой и самое бессмертную душу, то что уж говорить о простых грешных?!

Археолог Шталле заработал себе кое-какое имя в научном сообществе и довольно быстро освоился в определенных кругах, где крутились подозрительные личности с туманным прошлым и неважной репутацией, торгующие антиквариатом, артефактами всех разновидностей и вообще решительно всем, что только могло стоить хотя бы мало-мальски приличных денег. А деньги в этих самых кругах крутились огромные!

Почти любая серьезная историческая находка — если это, конечно, не редчайшая удача, выпадающая иногда при обычных раскопках вроде новгородских, где были найдены берестяные грамоты, — невозможна без скрупулезной и скучноватой работы в архивах.

Именно во время работы в одном из турецких архивов, битком набитом бесценными документами древнегреческой, древнеримской и византийской эпох, Хайнц Шталле и наткнулся на короткую запись, некогда сделанную каким-то безвестным византийским монахом…

Каллиграфически безупречная, но до обидного сухая и короткая запись свидетельствовала о том, что один из семьи Поло, умирая вдали от родины, поведал этому монаху невероятную историю о тайнике, в котором хранится «настоящий Плат Вероники», и о том, что ключ к тайному хранилищу надежно спрятан где-то в районе Сидагиоса, расположенного на берегу Эвксинского Понта. Сама же бесценная для каждого христианина реликвия покоится в Трабзоне, куда она попала примерно в 1204 году…

Шталле помнил до мелочей тот вроде бы самый обычный день. Помнил мягкий полумрак, царивший в тихом хранилище, и желтоватый лист старого пергамента в своих руках, освещенный ярким светом настольной лампы. Помнил и свои ощущения, когда показалось, что по спине сначала пробежал ледяной холод, а потом все тело вдруг полыхнуло жарким предчувствием редчайшей удачи — сродни той, которая много лет назад выпала мелкому авантюристу Шлиману, раскопавшему легендарную Трою и прославившемуся на века! И не только всемирные слава и известность свалились на плечи везунчика Генриха, но и огромные деньги. Огромные, даже по сегодняшним меркам…

Рассматривая старый пергамент, Хайнц вдруг невероятно живо представил себе жаркий день, палящее солнце, пыльную, каменистую дорогу и Его, изможденного, избитого и окровавленного, с терновым венцом на челе. Он невероятно устал, едва переступает босыми, израненными ногами, а руки Его, дрожащие от напряжения, придерживают огромный крест, возложенный на Его спину. Он знает, куда идет, знает, что с ним будет сегодня, завтра и много веков спустя. Он молча идет к вершине горы, именующейся у иудеев Голгофой. Он идет, шаг за шагом, а толпа вокруг злорадствует, беснуется и кричит: «Распни его!!!» И лишь одна маленькая женщина, правоверная еврейка Вероника, пожалела Его и отерла с Его лица пот и кровь. И на простом плате ее чудесным образом отобразился лик Его, Лик Спасителя, по воле Божьей отдавшего свою жизнь, дабы спасти все человечество…

Видение исчезло так же неожиданно, как и возникло, словно быстрая ласточка мелькнула перед глазами и растаяла в голубом небе. И промелькнуло, исчезая, что-то невероятно светлое и важное — может быть, воспоминания о мамочке и о безмятежном детстве…

Видения и воспоминания испарились быстро, и пришло четкое понимание, что такая удача выпадает лишь раз в жизни и воспользоваться ею нужно с умом, хорошенько взвесив все «за» и «против». Хотя Шталле уже с первой минуты знал, как именно он поступит…

Всего за неделю он вышел на турецкого бизнесмена Исмаила Ахмед-оглы и смог убедить очень богатого и занятого человека принять его. Археолог отнюдь не горел желанием спешно порадовать научное сообщество и объявить о редкой и невероятно ценной находке…

Шталле появился в кабинете Ахмеда-оглы и коротко и доходчиво объяснил сосредоточенно сопевшему турку, что Трабзон ничем не хуже Анталии, Кемера, Алании или Измира. В милом восточном городе есть все, что только может пожелать душа избалованного туриста: синее теплое море, чудесный климат, исторические достопримечательности. Есть неплохая туристическая инфраструктура, которая почти целиком принадлежит уважаемому Ахмед-оглы. Жаждущих восточной экзотики европейцев и разбогатевших за эти годы русских сюда можно возить сотнями тысяч. Все прекрасно. Но! Не хватает некой изюминки, эксклюзива, «крутой фишки» — как ни назови, а для туристов очень важно присутствие какой-нибудь особой, неповторимой святыни или реликвии, которая притягивала бы их интерес и… кошельки, набитые деньгами! Как в том же Иерусалиме: для иудеев — Стена Плача, для христиан — Голгофа и Виа Долороса, для мусульман — мечеть Омара…

Турок слушал внимательно, не перебивал, лишь посверкивал чертовски умными глазами, шумно сопел, курил сигару и молчал. Шталле, удивляясь своему красноречию, живописал, как найденная им, Хайнцем Шталле, реликвия будет выставлена в специально построенном для нее в Трабзоне святилище или в любом из действующих храмов и привлечет огромные массы туристов со всего мира. Он, именитый археолог Шталле, уверен, что «Плат Вероники», или, на русский манер, «Спас нерукотворный», спрятан где-то здесь, в бывшем Трапезунде; нужно только немного вложиться в поиски, и тогда… Именно в этот момент Ахмед-оглы отложил сигару в сторону и коротко буркнул: «Сколько?» Услышав озвученную немцем цифру, турок снова засопел, несколько секунд подумал… и выписал чек!

Экспедиция, профинансированная турком, отправилась в «Сидагиос, расположенный на берегу Эвксинского Понта», — ныне Судак на берегу Черного моря. Все шло замечательно, по тщательно разработанному Шталле плану, и цель, казалось, уже была настолько близка, что ее можно было потрогать руками. Но именно в этот-то момент и вмешались эти русские…

По дороге в гостиницу, где его поджидали легионеры-наемники, в ожидании новых распоряжений своего немецкого босса расслаблявшиеся пивом и виски, Шталле и так и этак примеривался к складывающейся ситуации и пришел к выводу, что варианта возможных действий может быть два. Первый: встретить русских в порту, проследить за ними, а затем натравить на них этих бандитов, гордо именующих себя легионерами, и просто отобрать то, что эти наглецы успели вытащить из ларца. Второй вариант также предусматривал встречу и слежку, но в этом случае следить за русскими надлежало вплоть до того самого момента, когда они с помощью имеющегося у них ключа найдут тайник со «Спасом нерукотворным». И тогда в дело вновь должны вступить эти чертовы наемники, отобрать у русских находку и отдать ее в руки того, кому «Плат Вероники» должен принадлежать по праву — то есть ему, Хайнцу Шталле! Тем более что турецкие власти ни за что и никогда не позволят русским вывезти историческую бесценную реликвию из страны.