Пегас

– Во мне лишь четверть еврейской крови, – пояснил он. – Отец – католик, а мать наполовину еврейка.

– К тому же поговаривают, что вы граф, – саркастически продолжил Питер и налил по новой. В комнату вкатился отец, с удовольствием опрокинул стакан и в упор посмотрел на Николаса.

– Должно быть, эта жизнь кажется вам странной, – не без ехидства предположил он.

– Цирк спас жизнь мне и моим сыновьям, за что все мы искренне благодарны. Лошадей, с которыми выступаем, подарил друг. Единственное, что я умел делать на родине, – это ездить верхом и тренировать лошадей. А за последний год многому научился. – Простота и честность ответа обескуражила воинственно настроенных мужчин. Граф не пытался важничать, вел себя скромно и говорил правду.

– Не переживайте, – неожиданно рассмеялся один из братьев, разгоряченный вторым стаканом водки, и взглянул почти с симпатией. – Мы тоже не умеем делать ничего, кроме как кувыркаться на трапеции и наблюдать за выступлениями сестры на проволоке. Этого вполне достаточно для жизни, как и того, чем занимаетесь вы. – Он немного помолчал, а потом великодушно добавил: – Хорошо работаете. Особенно мне нравятся белые. Как вам удалось научить их так стоять?

– У них это в крови. – Николас улыбнулся. – Они родились с удивительными способностями. В Вене существует специальная школа, где лошадей липицианской породы учат всем премудростям. Ну а для меня их подготовил друг. Мечтаю когда-нибудь заняться разведением липицианов.

– Должно быть, эти красавцы стоят кучу денег, – покачал головой Маркович. Николас кивнул. И тут другой брат задал самый важный вопрос – тот самый, о котором все думали и которым все чаще терзали Кристиану. – Планируете здесь остаться?

– Планирую и надеюсь, – ответил Николас. – Чтобы растить детей, необходима работа. А к тому времени, как с Гитлером покончат, Германия окажется разрушенной до основания. Цирк – наша единственная надежда. – Он не принимал в расчет замок и земли на родине, которые мог унаследовать после того, как Гитлер потеряет власть или проиграет войну. Пока Николас не имел доступа к семейному состоянию, жил на зарплату, как все остальные артисты, и знал, что, скорее всего, так будет продолжаться еще очень-очень долго. Поэтому старался экономить деньги и ограничивал себя в расходах. – А как обстоят дела у вас? В Польше остались родственники?

– Только несколько кузенов. Большинство наших давно здесь. К тому же мы не евреи, – сухо ответил Питер. – Но у некоторых из жонглеров в Польше остались члены семьи. Они пытаются перевезти их в Америку, но пока безрезультатно. Вам крупно повезло, что удалось выбраться.

– Знаю, – согласился Николас. В Польше, России и Чехословакии проходили погромы, евреев хватали, бросали в концентрационные лагеря или убивали – во всяком случае, так сообщали по радио. – Там сейчас ужасно. Мы признательны Америке за спасение.

– А мы уже настоящие американцы, – гордо заявил Питер. – И наши жены тоже, и отец, и Кристиана. Живем здесь двадцать лет. Последней отказалась от польского гражданства тетушка. Здесь лучше. Америка к нам очень добра, – благодарно добавил он. Николас должен был согласиться, поскольку новая страна относилась доброжелательно и к нему тоже. Но он все еще чувствовал себя немцем и надеялся рано или поздно вернуться на родину, хотя после всего случившегося рассчитывать на перемены к лучшему вряд ли стоило. Сейчас он не ощущал привязанности ни к прежней стране, ни к нынешней. Америка пока не стала для него настолько близкой, чтобы можно было отказаться от родины, как бы жестоко она с ним ни обошлась. Его предал Гитлер, но не Германия, а американцем он не стал и сомневался, что когда-нибудь станет. И все же искренне восхищался Марковичами за то, что те сумели полюбить страну, в которой прожили уже два десятка лет.

– Почему вы позволяете Кристиане работать без страховки? – негромко спросил Николас, как только закончился разговор о войне. Этот вопрос мучил его с того самого дня, когда он впервые увидел под куполом легкую, хрупкую, беззащитную фигурку. Наступило молчание. Несколько мгновений никто не отвечал, а потом заговорил отец. Он внимательно наблюдал за гостем с той самой минуты, как тот вместе с мальчиками вошел в трейлер, и с удивлением обнаружил, что проникается к нему симпатией. Немецкий граф оказался простым, хорошим человеком, да и детей своих воспитал вежливыми и скромными – что тоже немаловажно.

– Этого хочет публика, и мы не вправе отказать. Зрителям не нужна девочка, семенящая в пяти футах от земли с балансиром в руках и канарейкой на голове. Зрители уважают бесстрашие. Моя дочка – смелая, сильная гимнастка, и такой же была жена. Без риска ничего не добьешься. Люди этого не понимают, но ценят мастерство. Там, наверху, непросто, но у Кристианы особый дар. Она гораздо талантливее всех нас: меня, матери и тетки. О сестре пока говорить рано: когда начнет заниматься всерьез, будет видно. А может быть, так и не сумеет преодолеть страх. Кристиана обладает врожденным чувством равновесия – мало кому оно дается. Работать наверху – особый дар, этому нельзя научиться. Точно так же, как с вашими лошадьми. Вы только что сказали, что они предназначены природой для того, чтобы выполнять свои трюки. Вот и Кристиана должна использовать свой дар.

– А если сорвется? – спросил Николас, пытаясь проникнуть в суть рассуждений, которые только что услышал, и понять, что движет этими людьми. Они напоминали гладиаторов, готовых изо дня в день бросаться в битву и смотреть в лицо смерти. Но ведь в этой семье мужчины не оставались наедине с судьбой, предоставив рисковать беззащитной девушке. Николас больше не мог терпеть несправедливость, он слишком любил Кристиану, чтобы позволить ей и дальше служить жертвенным ягненком.

– Не сорвется, – уверенно возразил отец. – Для этого она слишком талантлива и уверена в себе. Намного сильнее своей матери. Никогда не упадет. Каждое выступление доказывает, что Кристиана способна преодолевать трудности, переступать через страх, она делает это снова и снова и становится еще крепче, смелее, надежнее. – Николас знал, что в один ужасный день преодоление может закончиться трагически, но убедить Марковичей не мог. Перед ним собрались храбрые воины, привыкшие выигрывать свои битвы за счет тоненькой грациозной девочки. Он ненавидел их за это, но отстаивать свою позицию в первую же встречу не считал возможным. – Вы тоже можете упасть с лошади и сломать шею, однако вас это не останавливает. Вы знаете, что делаете, и она тоже знает. – В словах Шандора звучала непоколебимая уверенность, и Николас осознал, что не выиграет спор – во всяком случае, сегодня. – Посторонним трудно это понять.

– Возможно, все мы очень храбры и глупы, – философски заметил Николас, хотя отдавал себе отчет в том, что рискуют только они с Кристианой. С отцом и тетей судьба уже расквиталась, а вот братья оставались сторонними наблюдателями, которые окружали принцессу, когда та спускалась с небес на землю. Изо дня в день принцесса бесстрашно сражалась с драконами лишь потому, что все вокруг от нее этого ждали, а обмануть ожидания она не могла. Кристиана воспринимала свою участь как наследие и долг.

Младший из братьев начал разливать по третьей, на этот раз Николас отказался. Женщины принесли еду, и уже через минуту все расселись вокруг стола перед полными тарелками. Кристиана заняла единственное свободное место рядом с Николасом, даже не заподозрив, что братья предусмотрительно оставили стул для нее. Так они показали, что одобряют ее выбор. Человек, которого сестра привела в дом, не принадлежал к их кругу, однако заслуживал уважения своей честностью и ясным, простым выражением мыслей. Во время обеда отец долго разговаривал с гостем, а когда убрали тарелки, предложил партию в покер. Николас с радостью согласился, поскольку любил эту игру и играл хорошо. В итоге Марковичи его обыграли, но не без труда, а на прощание долго обнимали и хлопали по спине. Братья изрядно опьянели, однако Шандор и Николас оставались трезвыми и напоследок обменялись пристальными, многозначительными взглядами. Женщины давно легли спать, а Кристиана затеяла с мальчиками более простую карточную игру. Лукас победил и чувствовал себя героем.

– Спасибо за то, что согласились с нами пообедать, – дипломатично произнес Шандор, давая понять, что принимает выбор дочери.

– Вам спасибо за приглашение и чудесный вечер. – Николас улыбнулся человеку в инвалидном кресле, который смотрел на него с интересом и уважением.

– Вы честны, и мне это нравится. Не волнуйтесь за Кристиану, она не упадет, – повторил Шандор. Теперь он ясно видел, что немецкий граф неравнодушен к дочери. Вопрос заключался в том, до какой степени и надолго ли. Ему очень не хотелось, чтобы Кристиана осталась с разбитым сердцем, доверившись пришельцу из другого мира. Если граф вдруг решит вернуться в свою Германию, то ни за что не возьмет ее с собой, в свою прежнюю жизнь. Там ее не поймут и не примут.

– Надеюсь, что так, – тихо ответил Николас. Он знал, что, если случится страшное, потери не переживет. Впрочем, говорить об этом вслух было незачем: все сказали глаза. – Хочется верить, что вы правы.

– Смотрите только, чтобы она не упала с вашей лошади, – предупредил отец полушутя-полусерьезно.

– Если такое произойдет, застрелю лошадь собственными руками, – с чувством ответил Николас. Он был готов защищать Кристиану любым способом.

– Приходите к нам еще, – с улыбкой пригласил Шандор и протянул руку. Николас с готовностью пожал сильную ладонь.

– Спасибо, непременно. С удовольствием пригласил бы вас к себе, но, боюсь, угощать придется сосисками с общей кухни. Повар из меня никудышный, – добавил он с сожалением, и Маркович от души рассмеялся.

– Когда-нибудь пригласим вас в польский ресторан. Там отлично готовят – намного лучше, чем мои невестки. Во время зимнего перерыва мы нередко туда наведываемся. – Идея Николасу понравилась. Он окликнул сыновей и напомнил, что пора домой. Мальчики послушно надели куртки, и Кристиана проводила гостей в ночную прохладу. Дождь, который шел почти весь день, только что закончился, воздух еще хранил влажную свежесть, но в небе уже высыпали звезды.

– Ты им понравился, – произнесла Кристиана очень тихо, чтобы никто не услышал. Дети шли впереди, что-то бурно обсуждая, и не обращали внимания на разговоры взрослых.

– Скорее всего, твоим родственникам просто понравилось обыгрывать меня в покер. – Николас потерял десять долларов, что было для него суммой немалой, но в дипломатических целях был готов пожертвовать и большим. Он тоже считал, что вечер прошел удачно. Семья Кристианы ему понравилась, даже несмотря на легкомысленное отношение к опасности. Казалось, Марковичи привыкли надеяться на милость судьбы и не собирались ничего менять.

– Нет, они действительно прониклись к тебе симпатией – и отец, и тетушка, и братья, – возразила Кристиана. – Ты так замечательно держался и был к ним очень добр. – Она взглянула с благодарностью.

– Они тепло меня приняли, – ответил Николас. Гимнасты держались грубовато, но он сумел заметить их неоспоримые достоинства. К тому же они принадлежали иной культуре и жили по правилам и традициям цирка, которые он научился уважать – лишь бы от этих правил не пострадала любимая.

– Спокойной ночи и до завтра, – простился Николас. Очень хотелось ее поцеловать, но он не осмелился: могли увидеть и ее родные, и мальчики. Несмотря на то что отношения их продолжались уже много месяцев, хотелось оградить чувство от посторонних глаз. Знакомство с отцом и братьями стало ценным приобретением, которым следовало дорожить. Кажется, ему удалось доказать, что он честный человек и к жизни относится серьезно; возможно, со временем они научатся уважать их с Кристианой чувство. Ну а пока он сумел заслужить расположение семьи, что было важно и для него самого, и для Кристианы. Убедил, что он вовсе не заносчивый немецкий граф, каким они считали его прежде. Честно рассказал, почему приехал в американский цирк и сколько намерен здесь оставаться. Честно говоря, он и сам не знал своих планов. Во время войны все жили в неопределенном, призрачном мире. Но он дал понять, что смело, с достоинством принимает вызов судьбы и готов стоять до конца. На первое время вполне достаточно и этого.

– Люблю тебя, – прошептала Кристиана едва слышно.

– И я тебя люблю, – ответил он одними губами, догнал сыновей и вместе с ними пошел к своему трейлеру.

– Все Марковичи очень хорошие, – прокомментировал Тобиас, чрезвычайно довольный приятным вечером и вкусной едой.

– А я обыграл Кристиану в карты! – торжествующе провозгласил Лукас, и отец рассмеялся.

– Молодец, – похвалил он. – Надеюсь, выручил хоть немного денег, ведь ее братья едва меня не разорили. Крепкие парни, ничего не скажешь.

– Она мне очень нравится, папа, – признался Лукас и сладко зевнул.

– И мне тоже, – негромко согласился Николас. Тобиас молча улыбнулся: он уже давно разгадал секрет. – Ну а теперь быстрее ложитесь спать, – распорядился отец, не желая продолжать разговор. Пять минут спустя, почистив зубы и надев пижамы, мальчики лежали в кроватях. Николас вошел в спальню, чтобы по обычаю поцеловать сыновей на ночь, и едва смог поместиться в крошечной комнате. Вернулся в гостиную и долго сидел, размышляя о вечере и о семье, в которой Кристиана выросла.

Они действительно были крепкими парнями, но в цирке этим никого не удивишь: слабые здесь не задерживаются. Играли по собственным правилам и уважали установленную в их деле иерархию. В цирковом мире считались аристократией – так же, как и он в своем прежнем мире. Принцесса и граф, подумал Николас. Закрыл глаза и представил Кристиану. Мысленно он всегда видел ее стоящей на спине Афины во время торжественного финального парада. О проволоке под куполом старался не думать, для него любимая превратилась в фею, летящую рядом на белоснежном липициане. В мечтах они бесконечно кружили по манежу на лошадях неземной красоты, крепко держась за руки.

Глава 14

В конце ноября, когда в Америке праздновали День благодарения, в Европе положение осложнялось с каждым днем. В Польше евреев принуждали носить желтую звезду Давида на груди или на рукаве, чтобы ни у кого не возникало сомнения в их происхождении. А спустя пять дней в стране было организовано первое гетто.

В Германии сразу после объявления войны начала действовать карточная система, впрочем, достаточно мягкая. Гитлер опасался, что суровые меры дурно повлияют на дух нации, а потому избегал резких ограничений. Еды и одежды пока было достаточно, а если чего-то заметно не хватало, то это топлива. По распоряжению фюрера евреи получали меньшее количество продуктов, чем граждане арийской расы.

Сразу после начала войны в стране прошла мобилизация, и теперь люди в военной форме появились повсюду, даже в тихой баварской провинции, где жили Алекс с Марианной. Недостатка в еде не ощущалось, а вот обогреть дом полагающимся им количеством топлива никак не удавалось. В каминах постоянно горели заготовленные из собственного леса дрова, однако в огромном замке гуляли сквозняки, и Марианна постоянно мерзла. Ходить в школу она перестала и проводила все время дома, занимаясь хозяйством и скатывая бинты для госпиталей.

Всех конюхов и грумов забрали в армию, так что Алексу с дочерью приходилось самим ухаживать за лошадьми. К счастью, помогали подростки с ферм, еще не достигшие призывного возраста. Тяжелая физическая работа занимала практически весь день, но это не пугало. Тревогу вселяло совсем другое обстоятельство: господина фон Хеммерле предупредили, что лошадей могут конфисковать на нужды вермахта. В поместье приехали два офицера, внимательно осмотрели животных и заявили, что гражданским лицам такие прекрасные лошади не нужны, тем более что страна находится в состоянии войны.

Марта по-прежнему кормила обильно и вкусно. На полагающиеся господам карточки она покупала все необходимые продукты – пусть и не столь отличного качества и не в таком количестве, как прежде, но все же вполне годные к употреблению – и готовила от души. Правда, бесследно исчезли такие важные деликатесы, как кофе, апельсины, бананы и шоколад. Зато мяса, яиц и овощей вполне хватало. Продуктовые карточки действовали даже в ресторанах.

Алекс впервые в жизни обрадовался, что у него нет сыновей и не надо никого отправлять на фронт. Марианну, к счастью, можно было держать при себе. Радовался он и удачному избавлению Николаса и его сыновей. Алекс яростно ненавидел Гитлера вместе с установленной им системой и знал, что Пауль фон Бинген относится к власти точно так же, особенно после вынужденной разлуки с детьми. Внезапно открывшаяся тайна матери Николаса лишила его семьи: теперь он одиноко жил в своем особняке в постоянном ожидании писем из Америки.

Алекс навещал Пауля почти каждый день и не мог не заметить, как тот изменился за год, прошедший после вынужденного бегства сына и внуков. Крепкий, полный сил, жизнерадостный человек превратился в раздражительного, желчного, сварливого старика, порицающего все, что происходит вокруг. Если Алекс почему-то не приходил, он несколько дней подряд ни с кем не разговаривал. Не хотел никуда ходить и ездить, а главное – утратил интерес к хозяйству и управлению поместьем. Помощников у него не было, а если Николас и мальчики не могли унаследовать фамильную собственность, то она полностью теряла для Пауля смысл.

Алекс относился к событиям ничуть не лучше, но был значительно моложе и надеялся увидеть послевоенную жизнь в мире без Гитлера. Пауль, к несчастью, мог представить только полное разрушение родины и окончательно потерял надежду увидеть сына и внуков. Долгие дни и бесконечные ночи превратились для него в череду кошмаров, где Гитлер одну за другой пожирал малые страны Европы, беспомощные против безжалостной военной силы. Перед Рождеством Алекс заметил, что отец Николаса жестоко кашляет. За последний год Пауль несколько раз болел, заметно ослаб и постарел. Алекс пригласил его провести рождественский сочельник в Шлосс-Альтенберг, однако тот почувствовал себя совсем плохо и приехать не смог. Перед праздничным ужином фон Хеммерле сам отправился к соседу и с ужасом обнаружил Пауля в бреду. Попросил экономку срочно вызвать врача, и та заверила, что сделает все необходимое.

– Он очень болен, папа? – взволнованно спросила Марианна, и отец кивнул. На ужин Марта приготовила восхитительное блюдо: курицу с овощами в фирменном соусе. Празднично накрытый стол заставлял забыть об ограничениях, хотя все продукты Марта купила по карточкам.

Из-за своего привилегированного положения Алекс считался в округе неприкосновенным, но, с другой стороны, от него ожидали моральной и материальной поддержки Третьего рейха. Марианна похудела и побледнела: помощь отцу в конюшне ее изнуряла. Днем девочка выполняла тяжелую мужскую работу, а по ночам замерзала в нетопленном доме. Трудности военного времени остро ощущались даже в их тихом краю, Алекс не на шутку беспокоился за дочь и боялся оставлять ее в непредсказуемой стране. Сейчас он почти жалел, что она не уехала в Америку вместе с Николасом и его сыновьями. Там Марианна, по крайней мере, была бы в безопасности, тем более что участвовать в военных действиях Соединенные Штаты не собирались. Франклин Рузвельт открыто об этом заявил, предоставив союзникам защищать Европу без малейшей помощи со стороны могущественной державы. Складывалась пугающая ситуация, всю важность которой Алекс отлично понимал, но обсуждать с Марианной считал неуместным.

По сравнению с реальностью рассказы Тобиаса о жизни цирка выглядели фантастическим сном. Трудно было поверить, что он действительно скачет верхом по манежу вместе с отцом и путешествует по стране, в то время как Лукас дружит с клоунами, а в финале представления выезжает на слоне. Ничто в ее тихом, унылом существовании не напоминало бурную, яркую жизнь друга, особенно сейчас, когда Германия воевала с половиной мира, а каждый день приносил новые горести. Вдобавок зима словно разозлилась на немцев и старалась их заморозить, а Тобиас писал, что во Флориде очень тепло. Цирк вернулся в Сарасоту, где мальчики ходили в школу и прекрасно проводили время. Читая счастливые письма друга, Марианна ощущала себя постаревшей, но в ответ не могла написать ни слова правды о гнетущей обстановке на родине, потому что цензура ни за что не пропустила бы неосторожные откровения.

– Да, по-моему, дело серьезное, – честно ответил Алекс на вопрос о Пауле. Хуже всего было то, что отец Николаса утратил волю к жизни. Он ненавидел все, что происходило в стране, страдал от вынужденной разлуки с семьей и понимал, что война закончится не скоро, а для него, скорее всего, конца кровавому безумию вообще не будет. За последние месяцы Пауль заметно похудел, потому что в одиночестве потерял аппетит и почти ничего не ел. Алекс опасался, что старик слишком слаб телом и духом, чтобы пережить бесконечную мучительную зиму.

– Надеюсь, скоро ему станет лучше, – негромко ответила Марианна, а после ужина, когда отец снова собрался навестить старшего друга, попросила взять ее с собой. Поначалу Алекс заколебался, опасаясь, как бы дочка не простудилась и не заболела сама, но потом все-таки уступил. Отправились они верхом, чтобы не тратить драгоценный бензин.

Проехали мимо темного главного дома, где вот уже год как никто не жил, и привязали лошадей возле садового особняка. Экономка Урсула приходила на работу с одной из ферм, где прожила всю жизнь, а все остальное время Пауль проводил в одиночестве. В тот вечер Урсула задержалась, потому что приезжал доктор. Уехал он совсем недавно и обещал проведать пациента утром. Запас лекарств в его чемоданчике оказался весьма скудным, потому что почти все медикаменты теперь уходили в армию, а мирным гражданам оставались сущие крохи. Впрочем, от лекарств Пауль все равно отказался и заявил, что чувствует себя отлично.

В спальню Алекс вошел один, а дочку оставил на кухне вместе с Урсулой. Чтобы хоть как-то согреться, они пили горячую воду: в особняке было почти так же холодно, как в Шлосс-Альтенберг.

Больной открыл глаза, и состояние его расстроило Алекса: тусклый взгляд, лихорадочно горящие щеки. Пауль выглядел слабым и хотел одного – спать.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Алекс. Подвинул к кровати стул, сел и бережно погладил исхудавшую руку. На сухой коже появились темные пятна, которых прежде никогда не было. До отъезда Николаса его отца трудно было назвать стариком, тогда он был молод и полон сил, а вот теперь внезапно сдал.

– Устал, – едва слышно прошептал Пауль и зашелся в изнуряющем кашле. Алекс дождался, пока приступ закончится, дал больному воды и заговорил снова.

– Вы должны поправиться ради сына. Он надеется, что вы сохраните поместье до его возвращения.

– К тому времени меня уже не будет в живых, – просто ответил Пауль, как будто уже смирился с мыслью об уходе.

– Ни в коем случае! – категорично возразил Алекс. – Этого Николас мне не простит. – Он ободряюще улыбнулся человеку, заменившему ему рано умершего отца. Фон Бинген-старший постоянно давал ценные советы по ведению хозяйства, учил всему, что знал сам, хотя собственного сына научить не смог. Алекс унаследовал поместье еще в юности, в то время как Николас всегда полагался на Пауля.

– Война продлится долго, – проговорил старик, справившись с кашлем и восстановив дыхание. – Британцы будут драться отчаянно. Надеюсь, что и французы тоже, да и все остальные. Люди не позволят чудовищу захватить Европу. Как знать? Может быть, и американцы когда-нибудь присоединятся к борьбе. Но скорого конца ждать не приходится. Гитлер не сдастся до тех пор, пока союзники не разобьют его окончательно. Хочется верить, что произойдет это прежде, чем он уничтожит всех нас и всю страну. Увы, я слишком стар, чтобы следить за грандиозной битвой, и очень устал.

Он посмотрел на Алекса с такой глубокой печалью, что у того едва не остановилось сердце. Человек умирал у него на глазах, а помочь он ничем не мог. Отец Николаса больше не хотел жить.

– Скучаю по сыну. Когда умру, расскажи ему, как я его любил. Поместье будет его ждать; хочу, чтобы, когда весь этот ужас закончится, и он, и мальчики обязательно вернулись. Все принадлежит ему. Чудовище рано или поздно сгинет, и тогда он сможет вступить в наследство.

– Останьтесь и сберегите поместье до его возвращения, – настойчиво произнес Алекс, пытаясь пробудить в старике стимул к жизни, но тот лишь слабо покачал головой и отвернулся. Через пару минут Алекс увидел, что больной спит, и тихо вышел из комнаты.

– Как господин себя чувствует? – спросила Урсула, когда он вернулся в кухню. Не оставалось ни малейших сомнений в том, что если бы Николас и мальчики были рядом, Пауль победил бы болезнь, но без них и без надежды на встречу ему не хотелось жить.

– Плохо, – честно ответил Алекс, и на глазах Марианны выступили слезы. Пауль фон Бинген стал для нее дедушкой – единственным, которого она знала. – Когда обещал прийти доктор?

– Сказал, что постарается в восемь.

– Я тоже подъеду, – лаконично заключил Алекс, а экономка заверила, что, несмотря на рождественский сочельник, проведет ночь в особняке. Несколько минут спустя они с Марианной поехали домой; по дороге сделали небольшой крюк и заглянули в сельскую церковь, где как раз началась ночная месса. Отец с дочерью вошли, когда все пели «Тихую ночь». Прихожан собралось немного – женщины, дети и старики. Все молодые мужчины попали под мобилизацию, и Марианна не раз с тревогой спрашивала, не заберут ли Алекса в армию, на что он уверенно отвечал, что сорок восемь лет – возраст не призывной.

После мессы они вернулись домой и по заведенному обычаю устроились в библиотеке, где в камине горел огонь и можно было согреться. Такого печального Рождества еще не бывало: они остались одни на свете.

Утром, после короткой беспокойной ночи, Алекс поспешил проведать Пауля и с горечью заметил, что тому стало хуже. Доктор только что закончил осматривать больного. Он диагностировал пневмонию и честно признался, что слабо верит в выздоровление. За жизнь надо было бороться, а Пауль не проявлял стремления стать на ноги. Почти все время он проводил в дремоте, а на следующий день впал в состояние, близкое к бессознательному. Алекс постоянно сидел рядом с больным, а Марианна каждый день приезжала составить отцу компанию, но через несколько часов возвращалась домой, чтобы ухаживать за лошадьми. Вечером, справившись с работой, появлялась снова, они вместе сидели в гостиной, а потом ужинали в кухне.

В новогоднюю ночь Пауль внезапно открыл глаза и сознательно посмотрел на Алекса, в душе затеплился огонек надежды.

– Ты все еще здесь? – удивленно спросил больной, когда Алекс с улыбкой склонился к нему в полумраке спальни. – Неужели нет более интересных дел?

– Нет и быть не может, – твердо ответил Алекс. – Сейчас главное, чтобы вы поправились. Марианна тоже здесь, в гостиной. Как вы себя чувствуете? – Было заметно, что температура остается высокой, однако сознание прояснилось.

– Гораздо лучше, – ответил Пауль ясным, энергичным голосом. Сел в кровати и даже выпил несколько глотков бульона. – Можно сказать, хорошо. От Николаса что-нибудь слышно? – Это единственное, что интересовало старика на протяжении последнего года. При встрече он всякий раз задавал один и тот же вопрос, хотя сын регулярно ему писал.

– Цирк все еще во Флориде, на зимней стоянке. Дела идут прекрасно. – Николас не счел нужным сообщить о своей любви: понимал, что чувство, которое он переживал, покажется Алексу чуждым и излишним, а потому даже не пытался ничего объяснить. Друг, несомненно, осудит, назовет сумасшедшим. Но ведь сам он не в состоянии понять ни мир цирка, ни людей, которые в нем обитают. – Пишут, что собирались зажечь на елке свечи – так же, как привыкли делать дома. – Николас не уточнил, что елка их не выше двух футов ростом, стоит в трейлере на столе, а свечи можно зажечь только на минуту, чтобы не начался пожар.

– Хорошо, что мальчики не забывают наши традиции, – удовлетворенно заметил Пауль, снова лег и закрыл глаза. Выглядел он усталым, и Алекс решил провести ночь возле постели, хотя больной выглядел крепче, чем прежде. Вскоре после полуночи, в первые минуты нового года, Пауль открыл глаза и улыбнулся. Алекс понял, что он увидел перед собой сына.

– Возвращайся скорее, ты здесь нужен, – прошептал он.

– Обязательно, – ответил Алекс за друга и добавил: – Ты мне тоже очень нужен, папа. – Он не мог смириться с мыслью о потере дорогого человека и знал, что известие разрушительно подействует на Николаса.

Пауль снова улыбнулся, кивнул и погрузился в глубокий сон. Алекс задремал прямо на стуле; проснулся на рассвете, посмотрел на старика и сразу понял, что произошло. Граф Пауль фон Бинген мирно скончался во сне. Отошел в мир иной. Алекс долго сидел неподвижно, смотрел в спокойное лицо и поглаживал холодную руку. По щекам его медленно текли слезы, но он их не замечал, а думал о том, что теперь предстоит самое страшное: сообщить Николасу о смерти отца.

Глава 15

Рождество Николас провел дома вместе с сыновьями. Каждому из них он подарил по купленному в Сарасоте свитеру и коробке шоколада, а Кристиане преподнес крохотный золотой медальон в форме сердца. Она тут же вырезала из цирковой программки маленькую фотографию Николаса, вставила внутрь и с восторгом надела медальон на шею, а в ответ подарила связанный собственными руками мягкий шерстяной шарф. Почти весь праздничный день они провели вместе, а вечером пошли на обед к Галине и Сергею. Несмотря на слухи о соперничестве, гимнастки замечательно ладили между собой, а Николас с детьми уже успели стать в этой семье своими.

– Чудесная девушка, – заметила Галина, когда Кристиана ушла, и посмотрела на Николаса по-матерински, так же, как смотрела на Тобиаса. – Вот только когда же вы наберетесь храбрости и признаете свою любовь? Сколько можно скрывать отношения? Разве вам не дано право на счастье? Хранить секрет вечно все равно не удастся, каждый, кто увидит вас вместе, сразу догадается, в чем дело.

– А когда догадалась ты? – смущенно поинтересовался Николас, спрашивая себя, чем выдал чувство. Галина отличалась острым умом и наблюдательностью, так что скрыть от нее что-нибудь важное было особенно трудно. А любовь к Кристиане сквозила в каждом взгляде, так что даже сыновья сделали правильный вывод и обрадовались. Они успели привязаться к милой, доброй девушке. Лукас прямо заявил, что хочет, чтобы папа женился на мисс Маркович, ведь тогда она сможет навсегда остаться в их доме. Тобиас согласился с братом.

– Несколько месяцев назад, – ответила Галина, и Николас рассмеялся.

– Что ж, значит, конспирации пришел конец. Я просто не знал, как отнесутся к новости родные Кристианы. Не хотелось осложнять ей жизнь: они очень ее оберегают.

– Но только не тогда, когда заставляют работать без сетки, – не скрывая осуждения, возразила Галина. Сама она по настоянию Сергея уже окончательно отказалась от выступлений без страховки, а Кристиана продолжала из вечера в вечер рисковать здоровьем и жизнью на потребу толпе. Николас ненавидел каждую секунду этой жестокой пытки и все же всякий раз стоял внизу и смотрел, не отводя глаз, словно загипнотизированный. Они не упускали ни единой возможности провести вместе ночь, но при этом старались сохранить секретность. Николас относился к любимой с глубоким уважением и тщательно оберегал ее репутацию. К счастью, до сих пор они ни разу не совершили ошибки в интимной жизни и сумели избежать беременности.

Слова Галины не прошли бесследно. Новогоднюю ночь они с Кристианой провели вместе с ней, Сергеем и детьми, а на следующий день, прежде чем отправиться в польский ресторан, куда его и мальчиков пригласил Шандор Маркович, Николас серьезно спросил любимую:

– Почему бы в ближайшее время не объявить твоим родственникам о наших отношениях? – Разговор состоялся в конюшне, когда Николас кормил и поил лошадей, а Кристиана пришла, чтобы составить ему компанию. Она привыкла к Афине и часто сама за ней ухаживала.

– Честно говоря, я тоже об этом подумала, – призналась она.

– Они огорчатся? – с тревогой уточнил Николас. Он сумел бы выдержать нападки рассерженных мужчин, но подвергать унижению Кристиану не хотел и не мог: с четырьмя братьями и отцом, следившим за каждым движением дочери, могли возникнуть серьезные проблемы.

– Ты им нравишься, – со смущенной улыбкой ответила Кристиана и ласково погладила Афину. – В любом случае что-то они уже и так подозревают.

– Им может не понравиться мой возраст.

– Они боятся, что ты уедешь, – просто ответила Кристиана. Об этом Шандор прямо спрашивал и самого Николаса. – Или помешаешь нашей работе. – Судя по всему, комментарии относительно выступлений без страховки даром не прошли; отец и братья уже заявили Кристиане о том, что немецкий граф слишком много на себя берет.

– Пока не собираюсь никуда уезжать, – со спокойной уверенностью ответил Николас. – Европу терзает война. Мне пришлось бежать из Германии, а дальше отступать некуда. Не знаю, удастся ли вообще туда вернуться даже после войны. Если порядки в стране не изменятся, то обратный путь будет закрыт навсегда. Так что вопрос об отъезде отпадает сам собой. А что касается вмешательства в работу, то да, если они в ближайшее время не освободят тебя от жестокого рабства, я снова позволю себе высказать собственное мнение. Не собираюсь успокаиваться и считаю, что поступаю правильно. Единственное, о чем прошу, – это чтобы родные позволили тебе натянуть страховочную сетку, и тогда можешь ходить по проволоке хоть до девяноста лет, мне не жалко. А до тех пор намерен вмешиваться в ваши дела при каждом удобном случае. – Николас всегда честно разговаривал и с самой Кристианой, и с ее родственниками, но в то же время обладал достаточным тактом, чтобы не твердить постоянно одно и то же. Он высказал свое мнение и отошел в сторону, проявив чувство меры и уважение. За это Кристиана испытывала особую благодарность.

– Что именно ты хотела бы им сказать? – с интересом спросил Николас.

– Что мы любим друг друга. Думаю, этого достаточно.

– А что, если они захотят узнать больше? – настаивал Николас.

– Разве бывает больше?

– Ну, например, спросят, намерен ли я на тебе жениться, – пояснил он. Отцы все время задают такие вопросы.