Пегас

– Даже представить не могу, что все это правда, – искренне призналась Моник.

– И я тоже. И все-таки цирк в Америке лучше, чем концентрационный лагерь на границе с Чехией и смерть детей от голода и болезней. У нас не было выбора.

– Вы очень мужественный и смелый человек, – тихо произнесла Моник, потрясенная тем, что только что услышала.

– Нет. Я тот человек, которого выгнал из дома и из родной страны сумасшедший, одержимый навязчивой идеей очистить титульную нацию и захватить мир. Евреи не вписываются в его планы, мешают достижению гармонии. И вот по иронии судьбы я вдруг оказался одним из них. Унижение почти невыносимое: буквально за одну ночь скатился с верхней ступеньки лестницы в грязную яму.

– Вам кажется, что Гитлер действительно настолько страшен? – Судя по рассказу, так оно и было, и все же верилось с трудом. До сих пор политика фюрера ее не касалась, если не считать отъезда любимой модистки и известного в Мюнхене доктора, которому она доверяла. А в остальном Моник особого ущерба не ощущала, тем более что доктор все равно собирался закрыть практику и уйти на покой.

– Значительно страшнее, чем все мы в состоянии представить, – ответил Николас с горькой усмешкой. – Теперь, когда стало ясно, чем он занялся в первую очередь, следует ожидать ужасных перемен. Мои дети и я – вполне показательный пример. А если бы отец давным-давно не развелся с матерью, то считался бы преступником только потому, что женат на еврейке. В наши дни брак христианина с иудейкой и наоборот противоречит закону. К счастью, брак распался. Он не смог бы пережить лишений: потери наследия предков, утраты гражданских прав, унижения человеческого достоинства. Насильственное расставание с родиной стало бы для него мучительной трагедией.

– А ваш отец собирается приехать в Штаты? – с искренним любопытством спросила Моник. Признание превратило красивого, но отстраненного, слегка высокомерного мужчину в реального, глубоко страдающего человека. Николас покачал головой.

– Нет, он останется дома, чтобы оберегать нашу землю. Это единственное, что ему дорого в жизни, – конечно, не считая сына и внуков. Отец предан долгу, чести и традициям и будет управлять поместьем вплоть до моего возвращения. Одному богу известно, когда это произойдет. Скорее всего, только после того, как Гитлер уйдет в отставку или кому-нибудь удастся его свергнуть или пристрелить. Кстати, неплохая идея! – Здесь, на борту парохода, по пути в Америку, он не боялся открыто произнести подобные слова. – Но даже после возвращения на родину вступить в наследство можно будет только тогда, когда закон о евреях будет отменен. А сейчас ни я, ни мои дети не имеем права владеть недвижимостью.

– Как вы думаете, может начаться война? – с заметным испугом спросила Моник.

– Не знаю. Говорят, что нет, но мне кажется, что множество признаков свидетельствует об обратном. Митинги больше похожи на призывы к оружию. Боюсь, Гитлер не остановится до тех пор, пока не завоюет всю Европу. Жадность его неутолима, Австрия – это только начало. – Сомнений уже не оставалось.

– Да, он очень амбициозен, – согласилась Моник. – И сейчас повсюду военные. Когда я в последний раз была в Мюнхене, они маршировали повсюду и почти все – СС, элитные войска.

– Я тоже это заметил, – кивнул Николас. Нам удалось уберечь Тобиаса от вступления в гитлерюгенд, потому что в детстве он болел астмой, а доктор наш оказался человеком понимающим. Мне совсем не хотелось, чтобы мальчик расхаживал в униформе и как попугай твердил их лозунги. Зато теперь ему предстоит выступать в цирке вместе с клоунами. Чертовски удачный выбор!

– Уверена, что вам позволят вернуться, причем очень скоро, – попыталась утешить Моник, однако Николас идею не принял.

– А вот я почему-то совсем не уверен. К тому же, дорогая, боюсь, что тот человек, который приедет из Флориды, вас уже не заинтересует.

– Не говорите глупостей, – строго отчитала Моник и заговорщицки зашептала: – Когда я встретила своего мужа, была простой маникюршей. Он на мне женился и изменил мою жизнь. Конечно, это был не цирк, но и в высшем свете, подобно вам, я не родилась, а попала туда исключительно благодаря Клаусу. Если кто-то позволял себе об этом упомянуть, он очень переживал. Даже нанял специального преподавателя, чтобы научить меня правильно держаться и говорить. – Признание поразило необыкновенной искренностью и прямотой. Пожалуй, только танец слегка выдавал истинное происхождение Моник: для благородной дамы она двигалась чуть-чуть откровеннее и раскованнее, чем следовало, а танго исполняла так, как не позволила бы себе ни одна леди. Но подобные мелочи значения не имели, особенно теперь. Она была хорошей, милой женщиной, и Николасу нравилось с ней разговаривать.

– Если вас вдруг тоже вышвырнут из Германии, – заметил он с мрачной иронией, пытаясь пошутить над собственной болью, потому что знал, ни один из идиотов Третьего рейха не в состоянии соперничать с ним в аристократизме, – мы сможем организовать танцевальный номер, например в цирке. Но только это вряд ли произойдет, поскольку вы не еврейка.

– Не еврейка, – подтвердила Моник. – Так же, как и вы.

– Нацисты считают иначе, и в какой-то мере справедливо. Я – часть той нации, которую они намерены уничтожить, потому что считают грязной и преступной.

– Мы когда-нибудь увидимся снова? – печально спросила Моник. Прежде чем ответить, Николас долго молчал.

– Скорее всего, нет, – наконец спокойно произнес он. – Не вижу возможности. Вы прекрасно проведете время с сестрой и ее новорожденным ребенком, а потом вернетесь в Германию, к той привычной жизни, которую создал для вас муж. А я останусь в Америке, на арене цирка, вместе с клоунами.

– Не говорите так, – дрогнувшим от неподдельной жалости голосом остановила Моник.

– Почему же? Это правда. Лучше привыкнуть к ней как можно скорее. Такой жизни вы не захотите. – Возражать она не стала, потому что так оно и было на самом деле. – Мы можем писать друг другу, но о чем-то большем пока говорить трудно.

Моник поняла, что все это время Николас держался отстраненно и даже ни разу не поцеловал по-настоящему вовсе не потому, что она ему не нравилась, а по причине, о которой рассказал пару секунд назад. Если не считать танцев, он сознательно стремился соблюдать дистанцию, и теперь стало ясно почему. По отношению к ней он вел себя как истинный джентльмен. Проявляя благородство и доброту, старался оградить ее от сумбура, в котором неожиданно оказался сам, и от неведомой жизни в чужой стране. Он даже не хотел, чтобы Моник видела эту жизнь, и радовался, что уже через месяц она вернется в Германию, к ставшему привычным безмятежному благополучию, которого сам он уже никогда не узнает. Факт тем более знаменательный, что он родился в обстановке богатства и знатности, а она нет.

Николасу нравилась Моник, а бесстрашное признание заставило взглянуть на нее новыми глазами. И ей тоже была симпатична его благородная прямота. Он не пытался скрыть жестокий удар судьбы и собственную горечь и от этого стал еще более привлекательным, чем прежде. Из красивого экстравагантного аристократа превратился в живого, страдающего человека, чей рассказ рождал в душе глубокое сочувствие. Сейчас Моник поняла, что обрела друга. Николас снова ее поцеловал, но без тени страсти. Да, француженка покоряла очарованием, однако судьбы их текли в разных направлениях. Цирковой наездник не ощущал собственного неотразимого аристократизма. Все, что угодно, только не это. Он поцеловал Моник в щеку, на сей раз вполне целомудренно, повернулся и пошел в свою каюту. Одно он знал точно: новая жизнь начнется с нуля и ничем не напомнит прежнюю. А какой именно она окажется, покажет время.

Той ночью Николас долго лежал без сна. Устав от мыслей, накинул на пижаму пальто, вышел на палубу и облокотился на перила. Занималась заря. Солнце медленно поднималось, и в первых его лучах корабль заходил в Нью-Йоркскую гавань. Пассажиры спали; лишь он один увидел статую Свободы. Подоспели юркие буксиры, и к семи часам, в ярком утреннем свете, пароход «Бремен» причалил к пристани. Хотел того Николас фон Бинген или нет, но началась новая жизнь.

Глава 7

Перед выгрузкой Николас крепко привязал лошадей, Тобиас помог вычистить стойла, а Лукас напоил каждую по очереди и наполнил овсом мешки. За время долгого плавания все трое превратились в умелых конюхов. Под присмотром хозяина портовый кран бережно перенес контейнер с палубы на грузовой дебаркадер.

С пирса на реке Гудзон лошадей предстояло перевезти на железнодорожную станцию, откуда начинался путь в Сарасоту. Прежде чем сесть в такси, Николас улучил минутку, чтобы попрощаться с Моник. Одетая в роскошную шубу и экстравагантную шляпу с вуалью, в белых лайковых перчатках на изящных руках, француженка наблюдала за разгрузкой своих многочисленных чемоданов.

– Выглядите поистине великолепно, – с улыбкой заметил Николас. – Благодарю за чудесные вечера. Давным-давно не танцевал так много и с огромным удовольствием. – В эту минуту он осознал, что благодаря новой знакомой получил благодатную передышку от удручающей реальности, последнюю возможность насладиться красивой жизнью, которую оставлял навсегда, и обществом очаровательной женщины.

– Берегите себя, – ответила она, всей душой желая, чтобы обстоятельства сложились по-иному. – Пишите хотя бы изредка.

– Обязательно буду писать, – пообещал Николас, хотя и сам слабо верил своим словам. Что интересного сможет он рассказать, когда она вернется из Бостона в привычный безопасный мир, в доставшийся от мужа тирольский замок? Странным образом она унаследовала ту жизнь, в которой он родился и которую безвозвратно потерял. Они напоминали два корабля, разминувшиеся в ночном море. Николас нежно поцеловал Моник через вуаль, снова улыбнулся и ушел; она стояла на пристани и смотрела, как он сел в машину, где его ждали сыновья. Лукас высунулся из окна, чтобы в последний раз взглянуть на пароход. Контейнер с лошадьми уже стоял на грузовике с низкой платформой вместо кузова и ждал отправки. В пересадочной суете Николас не забыл попрощаться с Богартом Томпсоном и поблагодарить за поддержку во время болезни Плуто. В ответ коннозаводчик из Кентукки крепко пожал руку и пожелал удачи.

По дороге на Пенсильванский вокзал Лукас с восторгом смотрел по сторонам и без умолку болтал, а Тобиас меланхолично молчал. Николас то и дело оглядывался, чтобы убедиться в безопасности лошадей и багажа, которые следовали в отдельной машине. Никогда еще ему не приходилось обо всем заботиться самому: прежде многочисленные слуги и подчиненные быстро и незаметно решали все возникающие вопросы. Сейчас Николас по достоинству оценил их преданность и расторопность, а заодно понял, как трудно заранее предвидеть многочисленные детали переезда и особенно перевозки лошадей. На вокзале он зашел в офис почтовой компании «Вестерн Юнион», чтобы отправить телеграммы отцу и Алексу и сообщить, что они благополучно прибыли в Нью-Йорк. Лукасу очень хотелось посмотреть город, особенно самые знаменитые небоскребы – Крайслер-билдинг и Эмпайр-Стейт-Билдинг, однако отец сказал, что на экскурсии времени нет.

Погрузка контейнера с лошадьми в поезд потребовала героических усилий. Но вот подвиг Геракла успешно завершился, и спустя полчаса все трое сидели в купе в окружении чемоданов. Наконец поезд тронулся. Несмотря на то что Нью-Йорк посмотреть не успели, Николас вздохнул с облегчением и подумал о Моник: о ее дороге в Бостон, к сестре, о легкой, приятной жизни. Она могла вернуться в Германию в любой момент по собственному желанию, а он и его сыновья стали изгнанниками. Судьба обошлась с ними жестоко, но отныне в мире царили жестокие порядки. Думал Николас и о матери. Хорошо было бы повидаться с ней перед отъездом, но времени не хватило. Внезапно в душе вспыхнула обида за то, что она его бросила, но, с другой стороны, был ли выбор у шестнадцатилетней девочки? Желание разыскать мать не пропало, но когда теперь удастся его исполнить, да и удастся ли вообще? Если Гитлер укрепится во власти, Николас фон Бинген до конца своих дней останется эмигрантом.

– Мы больше не вернемся домой? – тихо спросил Тобиас спустя пару часов, когда Лукас уже крепко спал, убаюканный мерным стуком колес.

– Не знаю, – честно ответил Николас. Лгать и вселять напрасную надежду не хотелось. – Все зависит от того, куда дальше пойдет Германия. Пока надо обустраиваться на новом месте. – Выбора все равно не оставалось.

– В цирке? Навсегда? – с ужасом уточнил Тобиас.

– На некоторое время.

– Мне очень не хватает дедушки, – с тоской признался мальчик, и Николас понимающе кивнул. Он тоже скучал по отцу. А еще по Алексу, большому удобному дому и привычной жизни.

– И мне тоже. А ему наверняка очень не хватает нас.

Колеса безучастно отстукивали километры; поезд уносил их на юг чужой страны, в штат Флорида.

В садовый дом телеграмма пришла поздно вечером. После отъезда сына и внуков Пауль решил остаться на прежнем месте: в огромном замке без них было бы слишком пусто и одиноко. А здесь можно было сказать себе, что они скоро вернутся, ведь замок их ждет.

Он с радостью прочитал, что дети благополучно добрались до Нью-Йорка и вместе с лошадьми продолжают путь во Флориду. Николас подписал телеграмму тремя именами, и эта, казалось бы, мелочь тронула до слез. Пять дней без сына и внуков показались тоскливой вечностью. Неужели придется провести без них остаток жизни? За ночь Пауль постарел на десять лет.

В поместье Шлосс-Альтенберг Алекс тоже получил телеграмму и сразу показал Марианне, которая сидела в библиотеке вместе с отцом. Они чувствовали себя почти такими же одинокими, как Пауль. Отъезд Николаса и его сыновей стал жестоким ударом. Алекс с облегчением узнал, что лошади перенесли дорогу без потерь; разумеется, Николас ни словом не обмолвился о тяжелой болезни Плуто. Не хотелось понапрасну волновать друга, тем более что липициан окреп и чувствовал себя прекрасно. Пока их будущему ничто не угрожало.

Во время остановок Николас не ленился проведывать лошадей и обязательно поил их свежей водой. Мальчики с удовольствием пообедали в вагоне-ресторане, а потом проводник постелил им постели. Ехать предстояло всю ночь: в Сарасоту поезд прибывал утром. Лукасу очень понравилась синяя лампочка над головой, да и все путешествие показалось ему необычайно увлекательным приключением. Тобиас после обеда немного повеселел и с интересом смотрел в окно, а вот сам Николас до изнеможения устал от постоянного стресса и беспокойства то о сыновьях, то о лошадях. Внезапно на его плечи свалилось столько забот! Прежде он не представлял, что управлять собственной жизнью сложно и хлопотно, и сейчас процесс не доставлял ни малейшего удовольствия. Очень хотелось наконец-то добраться до пункта назначения, остановиться и прекратить утомительную суету. Казалось, во Флориду они ехали с края земли, и путь еще не был пройден окончательно. К счастью, в ближайшие три месяца никаких турне не предвиделось, потому что зиму цирк проводил в Сарасоте, а гастролировать начинал только в марте и в течение девяти месяцев кочевал из города в город. За это время они успеют привыкнуть к новой жизни, а редкие выступления в Сарасоте помогут войти в курс дела. Что очень важно, и он сам, и мальчики получат возможность усовершенствовать свое мастерство. Жаль, конечно, что рядом не будет Алекса, так что придется довольствоваться его прежними уроками.

После бессонной ночи на пароходе и дневной суеты Николас крепко уснул под мерный стук колес, а когда проснулся, за окнами ярко светило солнце. За час до прибытия он разбудил сыновей, чтобы те успели одеться и позавтракать – снова в вагоне-ресторане. Лукас заказал почти все перечисленные в меню блюда, причем пытался говорить по-немецки, однако отец переводить не стал, а велел перейти на английский, что оказалось нелегко. Тобиас уже успел выучить язык настолько, что объяснялся довольно успешно, хотя слов ему порою не хватало. Впрочем, собеседники проявляли похвальное терпение. Николас позволил Лукасу заказать на всю семью, и тот справился, почти ничего не перепутав. Вот только оладьи назвал пирогами, чем немало озадачил официанта. Мальчики немного говорили по-французски; этому языку они научились у няни в раннем детстве и с тех пор его помнили. Английский же на первых порах можно было считать вполне сносным.

Когда поезд остановился на вокзале города Сарасота, все трое чувствовали себя так, словно путешествовали несколько месяцев, а не шесть дней на пароходе и двадцать часов на поезде. Присланные из цирка рабочие справились с выгрузкой лошадей, а двое носильщиков подхватили чемоданы. Николас остановился в растерянности, однако к нему тут же подошел человек в ярко-синем костюме, лавандовой рубашке с красным галстуком и сдвинутой на затылок фетровой шляпе. В руке, словно волшебную палочку, он держал дымящуюся сигару.

– Мистер фон Бинген? – окликнул незнакомец, и мальчики уставились на него с молчаливым недоумением: ничего подобного они еще не видели. Николас подтвердил, что он – это он, и сияющий американец широко улыбнулся. Его принадлежность к цирку сомнений не вызывала, а на вокзал он явился для того, чтобы встретить новых артистов.

– Добро пожаловать во Флориду и в самое грандиозное шоу на свете! – величественно провозгласил он, размахивая сигарой перед носом Лукаса. Парнишка сморщился и отвернулся от едкого дыма, а отец крепко пожал протянутую руку.

– Большое спасибо за то, что приехали нас встретить, – искренне поблагодарил Николас.

– Рад помочь, – ответил американец. – Меня зовут Джо Херлихай. – Он долго тряс ладонь, как будто проверял, крепко ли она держится, а потом деловито приказал рабочим поставить контейнер на платформу грузовика с ярким логотипом цирка. Точно такой же логотип красовался на двери автофургона, за рулем которого приехал он сам. Фантастический мир постепенно начинал приобретать реальные очертания.

– Как животные перенесли путешествие?

– На редкость хорошо, – ответил Николас с отлично поставленным образцовым британским произношением, потому что учил язык в Англии, в закрытой школе. Человек с сигарой изъяснялся с характерным для южных штатов тягучим акцентом, понять который оказалось нелегко.

– Ваши сыновья говорят по-английски? – поинтересовался Джо и с симпатией взглянул через плечо на заднее сиденье.

– Немного. Пока еще учатся. Мы плыли на немецком пароходе, так что говорить по-настоящему им до сих пор не приходилось, – объяснил Николас.

– Здесь они выучат язык не скоро, – ухмыльнулся Джо. – У нас в цирке тридцать две национальности, всего тысяча триста артистов и рабочих. Целая деревня. Впрочем, даже не деревня, а маленький город. – Говорил он с нескрываемой гордостью. – Я здесь уже двенадцать лет. Занимаюсь подбором персонала в Штатах, а мистер Норт нанимает людей в Европе. Ну а еще меня посылают встречать вновь прибывших артистов, как сегодня. У нас много немцев, чехов, поляков и венгров – все они тоже говорят по-немецки, так что сразу почувствуете себя как дома. – Николас подумал, что, для того, чтобы освоиться в обществе новых коллег и привыкнуть к новым условиям, одного лишь общего языка недостаточно. Впрочем, мальчики обрадуются возможности говорить по-немецки, а Лукас будет просто счастлив и сразу найдет множество друзей. Тобиас, однако, наверняка захочет укрепиться в английском, да и самому Николасу не помешает подучиться, чтобы лучше понимать американцев. – Работают также французы, итальянцы и испанцы, – продолжал объяснять Джо. – Есть группа японских акробатов и семья гимнастов-жонглеров из Китая. Они говорят по-английски, хотя и плохо. Но все аттракционы с хищниками приехали к нам из Германии. Должно быть, в вашей стране львы и тигры пользуются особой популярностью. – Николас улыбнулся. Если и так, сам он ни о чем подобном никогда не слышал и ни разу не встречал ни отважных укротителей диких животных, ни бесстрашных акробатов и жонглеров.

Дети увлеченно смотрели по сторонам. Сарасота оказалась симпатичным маленьким городком, а Джо прилежно показывал достойные внимания места. Ехать до зимней базы цирка пришлось недолго: вскоре машина остановилась на просторной площади, похожей на ярмарочную, где бурно кипела жизнь. Середину пространства занимал гигантский шатер-шапито, где проходили местные представления. Вокруг располагались зверинцы, разнообразные павильоны, тренировочные манежи, мастерские, железнодорожная сортировочная станция и несколько обширных стоянок, занятых сотнями автофургонов. Такие же фургоны проезжали мимо ворот огромного здания, напоминающего венецианское палаццо.

– В этом дворце живет семья Ринглинг, – пояснил Джо. Николас уже знал, что этим людям принадлежит цирк; год назад, после смерти дяди, президентом корпорации стал Джон Ринглинг Норт. Бизнес целиком и полностью находился в руках одного клана, и руководили им шестеро братьев, составлявшие совет директоров. Много лет назад, еще в 1907 году, они купили цирк «Барнум и Бейли» и таким способом вдохнули в предприятие новые силы. Объединив два могущественных успешных цирка, они создали великолепную труппу, включающую тысячу триста сотрудников, более восьмисот животных, сто пятьдесят два фургона и поезд с пятьюдесятью девятью вагонами. Куда бы ни взглянул Николас, повсюду расхаживали люди в причудливых одеждах: девушки и девочки в балетных пачках, мужчины в обтягивающих гимнастических костюмах. Лукас с особенным интересом смотрел на группу клоунов: они шли куда-то, оживленно беседуя, а следом бежали собаки различных размеров и пород, наряженные в забавные костюмы.

– Лошадей у нас много – больше, чем других животных, однако ваши липицианы станут единственными представителями этой породы во всей стране, – пояснил Джо. Николас внимательно огляделся и увидел, что на площади расположилось не меньше десяти-двенадцати различных цирковых шатров – такое количество трудно было представить.

– Вот это да! Целый город! – тихо присвистнул Тобиас. Отец испытывал точно такое же чувство. Казалось, потеряться здесь ничего не стоит. Лукас возбужденно подпрыгивал на месте: ему не терпелось познакомиться с клоунами.

– Не спеши, скоро узнаешь всех, – успокоил Джо. – К тому же у нас здесь множество детей, так что найдешь с кем подружиться. Во время гастролей все наши дети учатся вместе, а в Сарасоте каждый выбирает для себя городскую школу по вкусу: если бы все пошли в одну, нагрузка оказалась бы чрезмерной. Вам, мальчики, тоже предстоит начать занятия. – Внезапно выяснилось, что цирк – это самое настоящее сообщество, с нормальными семьями и обычными человеческими заботами, а не скопление странных персонажей.

– В этом году мы рано вернулись на зимовку. – Джо охотно продолжал свой рассказ. – Актерская забастовка застопорила работу почти до июля, поэтому гастроли закончились раньше, чем предполагалось, хотя мы и дали несколько дополнительных представлений на Среднем Западе. – Для Николаса и его сыновей отклонение от обычного графика оказалось огромной удачей, ведь к моменту их приезда цирк находился в стационаре. – Думаю, что и весной тронемся в путь позже обычного, так что в вашем распоряжении вполне достаточно времени, чтобы устроиться на новом месте и тщательно отрепетировать номер перед началом представлений. Обычно тур начинается в феврале-марте, а в этом году первое выступление состоится только в начале апреля в Нью-Йорке.

Джо достал из кармана бумагу, выяснил номер их жилого автоприцепа и по карте определил местоположение на огромной стоянке. Он подрулил ближе, и выяснилось, что трейлер очень длинный, хотя и не слишком широкий. Внутри он напоминал дешевый гостиничный номер, но в то же время располагал всем необходимым.

У Николаса перехватило дыхание. Это их новый дом, а ему еще никогда не доводилось видеть ничего подобного: жилище состояло из двух крошечных спален и миниатюрной кухни. Гараж для его «дюзенберга» и то выглядел просторнее, однако разочарование следовало тщательно скрывать. Мальчики тут же исследовали комнаты. Лукас казался вполне довольным и спешил познакомиться с детьми, которые как раз проходили мимо: они вернулись из школ на нескольких автобусах. Тобиас рухнул на единственный диван с видом полного изнеможения и потрясения. Все вокруг блестело чистотой и новизной, однако никто из них не предполагал, что люди живут в подобных условиях. Впрочем, Николас тут же напомнил себе, что в концентрационном лагере было бы значительно хуже. А если бы их выдворили из собственного поместья как евреев, куда бы они пошли?

– Для лошадей мы поставили шатер неподалеку отсюда, – сообщил Джо. – Во Флориде тепло, так что не замерзнут. А во время переездов у них будет собственный прицеп. Ваш контейнер можно оставлять здесь или перевозить на поезде.

Николас кивнул. Новая обстановка, а главное, крошечный трейлер – роскошь по местным понятиям – окончательно ошеломили. Обе спальни были размером с кровать. Новое место обитания разительно отличалось от всего, к чему они привыкли в жизни. Тобиас с трудом сдерживал рыдания, потому что знал: если старший брат расплачется, Лукас ужасно расстроится. Николас тревожился об обоих и ради сыновей старался делать вид, что вполне доволен. Он попросил Джо проводить к лошадям, чтобы обустроить их быт, и позвал с собой мальчиков, зная, что работа поможет отвлечься.

– Мистер Нортон хочет побеседовать с вами сегодня в четыре. Я провожу к нему. А завтра в десять утра у вас репетиция, на которой он собирается присутствовать, – предупредил Джо Херлихай и великодушно добавил: – Ваш номер очень для нас важен. Директор непременно смотрит все новые аттракционы и особенно любит лошадей, так что в успехе не сомневаюсь. Мистер Нортон – опытный коннозаводчик и особенно интересуется липицианами.

– Надеюсь, наше представление ему понравится, – неопределенно ответил Николас. Пока что он не мог понять, как ориентироваться в бесконечном лабиринте автоприцепов, шатров, рабочих, артистов и прочих непонятных фигур, переполняющих этот суетливый муравейник. В жизни не доводилось видеть столько людей в одном месте. Впрочем, мальчикам оживление явно нравилось. Тобиас засмотрелся на стайку девушек в блестящих балетных костюмах – симпатичных, с прекрасными фигурами. Что ж, может быть, зрелище немного его воодушевит. Николас неожиданно заскучал по Моник: ей этот мир хотя бы знаком. Он же чувствовал себя так, словно неожиданно попал на чужую планету, где все выглядело иначе. Даже тропический пейзаж разительно отличался от привычного, и было очень тепло.

Джо показал, где находится общая столовая. При желании там можно было покупать еду. Конечно, ничто не мешало готовить самим, в своем трейлере, вот только никто из них не знал, как это делается. Николас не стоял у плиты ни разу в жизни, а теперь предстояло срочно освоить хотя бы азы кулинарии, чтобы кормить сыновей. Ходить в переполненную столовую три раза в день очень утомительно. Уже сейчас стало ясно, что здесь не будет хватать главного условия спокойной жизни: уединения. Множество людей ютились в невероятной тесноте, практически на головах друг у друга. Трейлеры стояли на расстоянии вытянутой руки. Рассчитывать на тишину здесь вряд имело смысл, а о неприкосновенности семейной жизни не стоило даже мечтать.

Как только Джо распрощался, все трое пошли в конюшню, где лошади уже стояли в стойлах, надежно привязанные. Все они сразу повернулись и посмотрели на хозяев, а Плуто энергично закивал в знак приветствия. Николас радостно улыбнулся: наконец что-то знакомое, родное. Он быстро подошел к любимцу и принялся гладить, то ли успокаивая его, то ли пытаясь найти успокоение в теплом прикосновении. В эту минуту общение с лошадьми казалось остро необходимым: животные напоминали об утраченной родине, потерянном друге, прекрасном мире, так быстро и безвозвратно исчезнувшем за океаном, в стране, куда не было возврата. Восемь лошадей и двое сыновей – это все, что осталось в жизни.

Все трое решили задержаться в конюшне и почистить лошадей. Николас надел на Плуто упряжь, которую кто-то принес из контейнера и аккуратно повесил на гвоздик в стойле. В конюшне была устроена отдельная кладовка, где уже были заботливо сложены мешки с кормом.

Николас сел верхом на липициана, и в то же мгновение жизнь снова обрела смысл. Что бы ни произошло, куда бы ни забросила судьба, у него было главное: дети и подаренные Алексом лошади. Ради него Плуто вернулся к жизни и стал единственным другом в незнакомом, пугающем мире. Николас наклонился и шепнул коню на ухо:

– Спасибо, друг.

Белоснежный липициан пронесет их сквозь все невзгоды. Он уже проявил свою преданность в тот момент, когда решился снова встать на ноги – за это Николас испытывал бесконечную благодарность и вовсе не стеснялся сентиментальности, которая кому-то могла показаться нелепой.

Глава 8

Несмотря на внешнее спокойствие, перед встречей с Джоном Ринглингом Нортом – «мистером Джоном», как называл его Джо – Николас отчаянно нервничал. Он понятия не имел, чего можно ожидать и от этого человека, и от жизни в цирке. Ощущение инопланетной нереальности происходящего не покидало ни на миг: вокруг сновали сотни артистов и рабочих, кто-то громко разговаривал, кто-то спешил на репетицию в причудливо ярком костюме. Издалека доносилось зловещее рычание хищников, а по пути в конюшню пришлось уступить дорогу веренице чинно вышагивающих слонов. Окружающий мир поражал необычностью и новизной.

Без десяти четыре Джо Херлихай зашел за Николасом, чтобы проводить к президенту, и с нескрываемым восторгом взглянул на великолепных белых лошадей.

– Ваши липицианы просто невероятны, – восхищенно проговорил он. Плуто поднял голову и громко заржал, как будто поблагодарил за комплимент. – Они умеют выступать самостоятельно? – Вопрос означал, способны ли лошади выступать без наездника, подчиняясь лишь командам хозяина.

– Да, но и верхом тоже езжу, – ответил Николас. Нина подчинялась охотнее, так как была старше и спокойнее. Но Плуто всегда выступал ярче.

– О, это, должно быть, потрясающее зрелище. Старший сын участвует в программе?

Николас кивнул. Перед отъездом Алекс отдельно занимался с Тобиасом. Артистизма мальчику, конечно, не хватало, но с раннего детства он прекрасно держался в седле и даже научил Лукаса нескольким трюкам, чтобы тот мог принять участие в представлении.

– Аравийцы также натренированы на голосовые команды. – Николас улыбнулся Джо, который явился в костюме еще более кричащем, чем утром: сером с серебряным отливом. Поскольку он обладал солидной фигурой, блеска оказалось немало, да и ярко-голубой галстук в сочетании с розовой рубашкой заметно добавляли колорита. Однако в цирковом окружении, среди причудливо одетых людей, абсурдное сочетание цветов выглядело вполне нормальным. Сам же Николас на встречу с Джоном Ринглингом Нортом надел безупречно элегантный костюм, сшитый лучшим берлинским портным. Он понятия не имел, чего следует ожидать от президента и владельца столь крупного предприятия, да и зачем вообще тому понадобилась эта встреча.

Прежде чем уйти, он наказал мальчикам после работы нигде не задерживаться, а сразу возвращаться домой, и поручил старшему сыну присматривать за младшим. Лукас весь день пребывал в крайнем возбуждении и твердил, что мечтает познакомиться со всеми клоунами. Самому Николасу жизнь среди клоунов казалась странной, болезненной фантазией; не верилось, что отныне они стали частью ни на что не похожего, сюрреалистичного мира. Но Лукаса, разумеется, все вокруг приводило в восторг, а Тобиас заметно растерялся и с момента приезда почти все время молчал. Очевидно, долгое путешествие и невообразимая обстановка не лучшим образом повлияли на его эмоциональное состояние.

Джо повез Николаса в своем фургоне с логотипом цирка, а уже через несколько минут остановился возле внушительного здания и повел подопечного в офис, где сидели два секретаря – таких же серьезных и респектабельных, как в любой юридической конторе или банке. Пару мгновений спустя появился и сам Джон Ринглинг Норт, одетый в строгий темный костюм в тонкую полоску – почти такой же, как у Николаса, только хуже сшитый, – белую рубашку с синим галстуком и до блеска начищенные ботинки. Волнистые черные волосы были стильно подстрижены. С широкой улыбкой президент пожал новому артисту руку, дружески поприветствовал и пригласил в кабинет. Наконец-то Николас ощутил себя в привычном мире. Джон Ринглинг Норт держался серьезно, а говорил четко и грамотно, как положено интеллигентному человеку. Он сел за большой стол и жестом пригласил Николаса занять место напротив. Джо куда-то незаметно испарился.

– Добро пожаловать во Флориду и в «Цирк братьев Ринглинг», – радушно произнес президент. – Надеюсь, путешествие прошло удачно и лошади не пострадали.

– Все отлично, – заверил фон Бинген, стараясь не думать об ужасной морской болезни, едва не погубившей Плуто. К счастью, все страхи остались в прошлом: липициан чувствовал себя как нельзя лучше. – Хочу вас поблагодарить, – торопливо добавил он. – Весьма признателен за поддержку, оказанную мне и моим сыновьям. Вы в прямом смысле спасли нам жизнь. Оставаться в Германии сейчас небезопасно, во всяком случае, нам. На мою семью удар обрушился неожиданно; нас предупредили, что нужно как можно скорее уезжать. Вы помогли нам это сделать.

– Обстановку я понял из вашего письма, – осторожно ответил Джон Норт. – Хотя, признаюсь, был несколько озадачен. Люди с такими фамилиями, как ваша – начинающимися с приставки «фон», – как правило, не подвергаются преследованиям на национальной и религиозной почве. Что же происходит в Германии? Неужели существуют политические коллизии, о которых мне неизвестно? Вы открыто противостояли нынешнему правительству? – Он знал, что подобные прецеденты случались и всякий раз приводили к предсказуемо катастрофическим результатам.

– Несколько недель назад я узнал, что моя мать, которой я не помню, была наполовину еврейкой. Это обстоятельство изменило нашу жизнь внезапно и безжалостно. Мы оказались в страшной опасности. Друг моего отца, генерал вермахта, предупредил, что единственный путь к спасению – срочная эмиграция. Высокопоставленный военный оказал нам неоценимую услугу и предрек, что дальше будет еще хуже, хотя для евреев и сейчас уже обстановка невыносимая. – Он успел ощутить это на собственной шкуре. – С моим происхождением, о котором я, впрочем, никогда не подозревал, даже сыновья оказались в смертельной опасности. Невозможно предсказать, куда заведут ненависть и предрассудки. Не исключено, что власти захотели бы на нашем примере доказать, что в гитлеровской Германии не получат снисхождения даже аристократы, на поверку оказавшиеся евреями.

Услышав откровенный рассказ, Джон Ринглинг Норт расстроился, но не удивился. Он уже слышал подобные истории и даже принимал на работу других артистов, вынужденных бежать из Германии. После 1935 года уехать казалось разумнее и безопаснее, чем остаться на родине и рисковать не только благополучием, но и самой жизнью.

– Вы и ваши лошади – ценное приобретение для цирка. Липицианов нет и никогда не было не только у нас, но и во всей стране, хотя мне доводилось их видеть. Прекрасные лошади порадуют зрителей. Выпустим их в первом отделении вместе с другими животными, а акробаты и жонглеры выйдут после антракта. Обычно представление открывают тигры и львы. Ваш номер последует непосредственно за ними. – Николас еще не знал, что это большая честь. – Встает вопрос о вашем сценическом имени. Мы путешествуем по всей стране – как по большим городам, так и по самым маленьким. Американцы нелегко воспринимают иностранные имена, так что лучше взять псевдоним, который зрители легко запомнят. Хотел бы предложить сокращенный вариант: Ник Бинг. На афише будет смотреться великолепно. Кстати, а титула у вас нет? – приставка «фон» намекала на его наличие. Вопрос Николаса смутил, а предложение сменить имя испугало. Но с другой стороны, короткое сочетание Ник Бинг звучало очень по-американски и воспринималось куда легче, чем тяжеловесное Николас фон Бинген.

– У моего отца есть титул, однако он им не пользуется, поскольку придерживается современных взглядов и не считает нужным подчеркивать собственный аристократизм. Но в действительности он граф.

– Что ж, вполне подойдет, – задумчиво произнес Норт. – Граф Ник Бинг. Граф, – повторил он. – Может быть, предпочитаете стать герцогом?

– Думаю, не стоит, – скромно отказался Николас. – Чересчур претенциозно. А титул и в самом деле крайне необходим? – Дерзкий обман привел в замешательство: сам он числился виконтом, но практически никогда об этом не вспоминал.

– Во-первых, громкое имя добавляет театральности, а во-вторых, американцы тяготеют к аристократии. Что ж, давайте остановимся на графе. Граф Ник Бинг. Думаю, сработает. А как зовут ваших липицианов? – Норт отвечал за финансовую сторону деятельности цирка, однако пристально следил за всеми важными исполнителями; знал, кто они, откуда, чем занимаются и о чем думают. Вникал в каждую деталь жизни цирка, часто присутствовал на представлениях, а во время гастролей путешествовал в собственном пульмановском вагоне с крышей в виде серебряного купола. Пост президента занял год назад и работал чрезвычайно успешно. Утром он планировал посетить репетицию Николаса на главной арене и собственным глазами убедиться в качестве номера.

– Плуто Петра и Нина, – ответил Николас и пояснил: – Традиции коневодства предписывают давать жеребцам имена отца и матери, в то время как кобылы носят только одно имя, свидетельствующее о родословной. Так проще. Но если придерживаться строгих правил, то следует перечислить шесть жеребцов-производителей, вплоть до восемнадцатого века. Заводчики липицианов чрезвычайно гордятся чистотой породы и торжественно провозглашают все благородные имена.

– Они, разумеется, правы, – с уважением произнес Норт. – Не думаю, однако, что стоит превращать вашего жеребца в персонаж мультфильма. Дело в том, что Плуто – это имя собаки из сериала Диснея. Придется подобрать что-нибудь более солидное. Пора начать рекламную кампанию и как можно скорее рассказать о прекрасных липицианах. Несколько фотографий и ваших интервью перед началом гастролей принесут ощутимую пользу. Отправимся в путь не раньше, чем через пять месяцев, но я люблю планировать заранее. Подумайте, что сможете рассказать. Кстати, а как насчет аравийцев?

– Все они носят арабские имена, также в полном соответствии с родословной.

– Что ж, это подойдет, – одобрил Норт и перешел к обсуждению жалованья. Предложенная сумма показалась Николасу вполне приемлемой, хотя и не сногсшибательной. Но ничего особенного он не ожидал; достаточно того, что на эти деньги можно будет прожить вместе с детьми, тем более что цирк обеспечивал бесплатным жильем в трейлере, питанием в общей столовой, а при необходимости даже предоставлял медицинскую помощь. О роскоши, конечно, придется забыть, но мальчики получат достойное существование. А главное, теперь у него есть работа, что само по себе невероятно!

– Большое спасибо, – с искренним чувством поблагодарил Николас. Он был признателен за все, но особенно за безопасность, пусть даже и в необычных условиях. Еще недавно он представить не мог, что окажется в цирке, но выяснилось, что порою судьба способна совершать головокружительные виражи. Братья Ринглинг стали лишь завершающим звеном в непредсказуемой цепочке событий. Он покинул родину, против воли отказался от привычного образа жизни, потерял отца и родной дом, безвинно превратился в преступника и обнаружил, что мать, которую он оплакивал всю жизнь, вовсе не умерла, а бросила его сразу после рождения. Здесь было о чем подумать.