Путешествия капитана Александра. Том 3

Чтобы не стать жертвой, нужно грамотно обламывать чужие понты и самому грамотно понтиться. Чтобы злые супротивники не могли обломать твои собственные понты.

Подходит к тебе гопник. Слышь, братан, немного денег не хватает. Волчары-мусора закрыли пацанчиков. Надо «намутить» денег. Отмазать «ровных пацанов». Дай по мелочи. Немного не хватает. Это ловушка. Нет – говорить нельзя. Откажешься – оскорбишь и гопника, и ровных пацанов, и авторитетов. Поставят на счётчик. Все отнимут. И часы, и деньги. И будешь должен до конца дней. Дашь мелочи – уже проиграл. Раскрутят, сделают виноватым. Запугают.

Улыбаться надо. Варианты: «Ты чо, баран, попутал? Ты с кого ваще спрашиваешь? Ты в натуре рамсы попутал, конь!» Или: «Ты предъявить мне хочешь?» Будет возражать – отвечаешь: «Имею право поинтересоваться?» Или: «Ты попутал, братишка».

Другой вариант подхода гопника.

«Эй, ты, иди сюда!» – приглашение к войне.

Молчи, не отвечай. Обязательно улыбайся. Морозь ситуацию.

На второй, третий раз сам подойдёт. «Отморозился, припух!»

Ответ: «Могу чем-то помочь?»

Один из трюков гопника – протянуть руку. Трюк таков: я к нему по-пацански – клешню потрясти. Было, не? А он понты строить – 1:0 в его пользу.

Обламывай с самого начала. Смотри в лицо, улыбайся: «Ты кто?» (имеешь право спросить). Правильный пацан не пожмёт руку, не узнав, кто перед ним.

«Ты сам-то откуда? Ты кто по жизни будешь? Есть деньги?»

Улыбайся: «Я тебя не знаю». Иди дальше. Нападай: «С какой целью интересуешься?»

Возможные ответы пацана: «Не понял»; «Грубишь?»; «Меня не уважаешь?»; «Оправдываешься?».

Нельзя говорить: я не оправдываюсь. Получишь: обоснуй. Почему я должен обосновывать?

Потому что оправдываешься. Я не оправдываюсь. О, да ты ещё и грубиян!

Отвечай так: «Западло с нормальными пацанами побазарить?» Не думай, есть у тебя нормальные пацаны или нет. Продолжай: «Собираешься по беспределу наехать? Ты меня в чём-то обвиняешь? Ответь. Имею право поинтересоваться. Обоснуй. Для себя интересуюсь. Я тебя не знаю». Держи позицию. Кто начал разговор, тот и должен обосновывать.

Не выполняй мелкие просьбы. «Эй, подай стакан». Улыбнись в ответ. «Тебе в падлу, что ли?» Контратака. «Проверяешь на лоховую масть?». «Я тебя, как нормального пацана прошу». Назвал пацаном – твой балл. Можно идти навстречу. «Извини, не понял, на». Переломил ситуацию – можешь и лапу пожать.

Вопрос. «Ты по жизни к чему стремишься?». «К людскому», – отвечай. Воры-то честность как бы очень любят.

Так учил Гансика уму разуму «мудрый» Серденько Базилевс. Для чего учил? Сам-то он верил во все это? Может, задание у него было от кого? Может, сам понтил. Хотел свою значимость показать.

Гансик далёк был от таких мыслей. Во всём прав Серденько, друг сердечный. Слишком часто видел Ганс, что именно так, по понятиям, и решались вопросы на улице, на стройке, в спортзале и в универе, и с канцами в госучереждениях, и в среде серьёзных людей в судах и в прокуратуре, с которыми ему приходилось уже сталкиваться во время своей юридической практики, и даже, прости меня, господи, среди алчных да завистливых служителей морийской церкви. Нет, не зря мне Серденько талдычит про понятия да про Понты. Без этого не прожить тебе, Гансик, мальчик из переулка Тихой Сапы, парнишка без поддержки, без влиятельных «предков», без рода без племени, одним словом. А Базилевс-то силён. Голова. Опасный человек. Ах, от этого Серденько на душе у мя – мерзэнько… Хорошо бы держаться от него подальше. Но голова! Вот уж кто мастер бесконтактного боя. Учитель Понты. Великий Понты. Так мысленно называл его Гансик. Образ учителя этого пронёс Гансик через всю жизнь как образец житейской мудрости. Образец для подражания. Чего стоит только один совет: «подумай прежде, чем подумать». Вот и правда, много у нас с Серденько общего в характере. Да жизнь-то у нас разная. Грят же волхвы – будущее у меня великое. Может, и брешут. Подождать надо. Да мне хотя бы, чтоб в Писк позвали. Хватит с меня и этого.

Вот в таком окружении, в такой обстановке проходила юность Ганса, простого паренька с рабочих окраин. Тучи воронья поднялись, хлопая крыльями, крича, каркая. Закрыли небо несчастной Мории. Куда ни глянет честный бесхитростный мориец, везде чиновник на чиновнике, городовой на городовом, безжалостные правильные пацаны, грозные вельможи, тоже ровные пацаны, генералы, канцлеры, начальники, начальники, начальники. Паханы коронованные, предприниматели авторитетные, паханы доморощенные. Окрики, наезды, обман, несправедливость. Везде – право сильного. Ужас, тоска. Что мог вынести из опыта своей юной жизни недалёкий паренек с наивными романтическими мечтами, почерпнутыми из популярных детских книжек о смелых и благородных разведчиках? Куда ни кинешь взгляд, куда ни пойдёшь в этой стране, что ни попытаешься сделать, – понятия, жизнь по понятиям, алтари золотым тельцам и лавэ, ужасные пережитки языков далёких непросвещённых предков, живших жестоко, кроваво и беспросветно. Языки, выдаваемые за сполохи правды жизни, за языки истины в последней инстанции, сермяги. И везде Понты, Понты, Понты… Трудно разглядеть в этой жизни хоть крошку правды, хоть лучик света. Но была и правда, был и свет. Правда и свет никогда не покидали сердца умных, талантливых, неприхотливых жителей Мории, народа, который на протяжении почти четырёхсот лет своего существования тихо, без шума шёл своим путём. И шелуха правителей, мути, паханов всех мастей и пацанов, поднимавшихся со дна при каждом повороте истории, слетала, смывалась, уносилась ветром, исчезала и стиралась из памяти великого народа, благословлённого образом Святой Девы Марии. Настанет время – унесёт и эту шелуху. А пока пойдём дальше, вслед за Гансиком. Идущим по жизни лёгкой, подвижной, вкрадчивой и чуть косолапой походкой.

Приглашение на танец

А вот и нам бы: брать пример с травы,Спокойно лечь, когда настанут сроки.Зелёный лист из мёртвой головыУкроет всех – и добрых, и жестоких.Здесь нет вопросов и решений нет,Но есть богатство и стальной порядок:Ты жил, как выбрал – в гуще, в стороне,Теперь ложись, а кто-то станет рядом.Е. Клячкин

Родина

Еду я на родину.Пусть кричат – уродина.А она мне нравится,Хоть и не красавица.К сволочи доверчива,А ну, а к нам – тра-ля-ля-ля… ля…Эй, начальник!Ю. Шевчук

Вот и «сбылась мечта идиота».

Вначале пришли волхвы. Пора, говорят, нам домой возвращаться. А тебе, Швец, куда тебе-то? Ты ж морийский. Так и у меня есть своя слобода, говорит. И дом свой. Да недалече это. Свидимся, чай. Мория-то велика ли? А и ладно, думал Гансик. Мне эти «любки» да «накаты», да «гармония в борьбе»… Так и не совладал студент с наукой борений в «любках» да «накатов» в гармонии с противником. Не понял он, с каким человеком свела его судьба. Услышал бы Ганс тихие советы несравненного мастера да принял бы их сердцем своим, вся жизнь его другим путём могла бы пойти. Не думал, не гадал наш герой, что придётся ему ещё встретиться с могучим и загадочным Швецом, морийским учителем борьбы Нельзя. Не думал, не гадал он, при каких обстоятельствах это произойдёт. Нет, не встретятся они лицом к лицу и не свидятся. Но судьбы их пересекутся. В грозный час. Не знал, что по разные стороны баррикад они окажутся. Ни о чём таком пока Гансик не думает. Не нравятся ему «любки», и всё тут. Не по душе, одним словом. Руку бы открутить. Да придушить малёхо… Пусть идёт Швец. Пусть уходят все трое. Прощаются. Счастья тебе, восходящая звезда Мории, говорят волхвы.

А и правда, «сбылась мечта…» Сразу вслед за волхвами приходят другие. Совсем не такие. Аккуратненькие. В пиджачках. При галстучках. Пришли из Писка, словом. Да! – пригласили Ганса. За полгода до окончания универа. Мол, наблюдали. Подошёл ты нам. Заканчивай образование. Концы обрубай. Никаких твоих связей нам не надобно. И крышняк тебе не нужен будет, когда к нам-то придёшь. Никто за стенами нашими не углядит тебя. И с людьми будешь работать, которых никто не знает.

Вот, волхвы, мол, ушли. Ушли и ушли. Не нужны они нам боле. То есть тебе, имеем в виду. Ну учили. Может, и научили чему. Да неважно это. Важно, что пригляд был. Нет, нет, никаких Базилевсов, никаких Трамблёров, ни – кто там у тебя ещё есть? Сам, сам. Сам обзавёлся всякой шушерой. Сам и уходи от них. Да тебя новая жизнь ждёт. Сам же хотел, так что не подводи уж нас, раз мы решили, что будем доверять тебе. Обрадовался Гансик. Дух перехватило. А сердечко его так и бьётся, так и бьётся, как птичка малая. Что он Сердёне-то скажет? Как тот посмотрит на всё это?

А Серденько-то и не удивился совсем. Будто знал уже. Кораблик, говорит, совсем маленький, да, може, большим станет. Большого тебе и плаванья, коли получится, маленький ты кораблик. Не поминай лихом, говорит Серденько, ведь близкие мы. Може и не забудешь, когда звездой морийской станешь. А я… Могу не крышевать, коли не нужно. Что мне твои гроши, чай, на перевалке сижу. Да я и не брал себе ничего. Всё в калликтифф относил. А с коллективом-то сам разбирайся. Как разбираться? Я ведь и не знаю никого. Ладно-ладно простачком-то прикидываться. И видел. И говорил. И знаешь. И на стрелки с ними ходил. Паренёк-то ты приглядливый. Всё замечаешь бусинками-то своими. Губки-то не криви, однако. Что значит «и работы не было за последние годы»? Потому и не было, что работали-то люди Серденькины правильно. Сказал бы раз на сходняке, что не наш теперь Гансик, – вмиг порвали бы тебя. А так – все знали. И смотрящий знал. И положенцы знали. И там, в центре, авторитеты-то в законе тоже знали. Вот так-то, милок. Ну не хочешь встречаться с калликтивом… Зря. Они к тебе – очень даже с большим уважением. А я и так, без них, скажу. Крышняк – это как бизнес. Хочешь купить бизнес – заплати пятилетний доход. У нас с тобой – два кило золотых монет в месяц. За год – двадцать пять. За пять лет – сто пятьдесят. Где ж много? А как бы ты хотел? У коллектива работа была. Заработок. Жизнью люди рисковали. Как где возьмёшь? Ну, хорошо. Близкий ты мне. Давай заплати за полгода. Ладно, ладно. Хватит сопли размазывать – десяточку, по дружбе, и дело с концом.

Как Ганс разрулил ситауцию, разрулил ли – того нам не ведомо. Разрулил, видать. Может, Швеца нашёл. Да тот и помог. Хотя вряд ли. Слышал я, что, если вновь повстречаются они, то произойдёт это много позже, или вовсе не увидятся. Может, как по-другому с коллективом Ганс договорился. Расстались, говорят, без претензий. А Гансику с той поры тропиночка открылась желанная, в Большой дом у набережной ведущая. Так вот и выбрали нашего героя серые неприметные кардиналы из Писка. Окончил Ганс универ. Дипломы получил, специалистом стал обоих прав, гражданского и богословского. Как Себастьян Брант, с гордостью думал он. Несравненным мастером борьбы стал, для сердца – «До-до», для работы – «Нельзя». И бесконтактный бой освоил, науку Понтов повсеместных взял на вооружение скромный, незаметный Гансик. Понимал, что борьба та бесконтактная, да не «Нельзя» вовсе, а Понты искусные, не волхвов учения, а Базилевсовы премудрости, – вот они, «бои без правил», бои всерьёз не на жизнь, а на смерть. Науки Сердюковы на ум себе взял: «слово лишнее – не скажи», «подумай, прежде чем подумать» – всё пригодится ему в будущей жизни. Ничего даром не пропадёт.

Встал он в скромные ряды сереньких кардиналов. Что правят жизнью великой Мории. Что среди многих грозных и сиятельных фигур на балу жизни остаются самыми незаметными. Тихо, как тени, скользят они между простым и вельможным людом. Всё замечают, всё на замету берут. Никто и ничто не скроется от их внимательного, холодного и безжалостного взора.

Со страхом озирается на балу обыватель. Где они, эти, что из Писка? Пропустить их никак нельзя. Иначе неприятностей не оберёшься. А как их увидеть? Они – везде. Неприметные, словно тени. А то и вовсе прозрачные. Не разглядеть их. Не увидать. Говорят, что везде они. Ан нет их нигде. Не усмотришь. Не углядишь.

А как появится один из них – в пиджачке с галстуком, брючки отглажены, носки туфелек блестят, блестят – а лица-то и не видно почти. Без черт лица. Вроде и заметил что-то – а ничего не запомнил. Знать, не видел его, серенького, совсем не видел, показалось только. Но может и наподольше он подойти к обывателю. Ручку подаст – менуэт станцевать. Менуэт – танец старинный, чопорный, витиеватый. Очень галантный танец. Небыстрый. Плавный, церемонный, с поклонами и приседаниями. Движений и позиций немного. Да каждое движение, каждая позиция со смыслом. Всё важно, до чрезвычайности. И как носок ботиночка отдвинуть, и как головку наклонить. И какой пальчик да куда повернуть надлежит. Серьёзное ведомство Тайный Писк. И шутить с ним не следует ни обывателю, ни сиятельному вельможе. Раз приглашён на танец – не отказывайся. Сердце-то стук-стук да стук-стук. Что задумано, почему именно я оказался избранным? Что за этим воспоследует? Спрашивать ни о чём нельзя. Как и среди блатняка. Не верь, не бойся, не проси. Легко сказать – не бойся. А страшно-то как, Господи, как страшно… Танцуй уж свой менуэт. Может, ты благоизбранный? И путь тебе укажут, и одобрят, раз уж ты им сгодился для чего-то. Служи уж им верой и правдой да задумывайся поменьше. А и есть ли время, чтобы задумываться? Попал в могучее течение, оказался на стремнине… Некогда рассусоливать, греби, лавируй, успевай разглядеть валуны да скалы, появляющиеся на мгновение среди рёва, кипения волн да радужного облака брызг, и также мгновенно исчезающие. Да не подставляйся под могучий поток, вмиг ударит, сомнёт, размозжит и унесёт в своём течении. И нет маленького Гансика. И нет сиятельного вельможи. И нет надменного канца. И нет ровненького пацанчика. Танцуй свой менуэт, тот, который тебе достался. А правила-то тебе подскажут. Кто подскажет? Да страх. Да инстинкт самосохранения. Держись инстинктов. Понятий, то бишь. Все живут по понятиям. И ты живи. Вспоминай Серденько, мил друга. Тому тоже, поди, несладко пришлось. Да ведь дошёл, дополз, добрался до Ништяка. Бона теперь: в домах, в золоте, в бриллиантах. Осенённый неземным светом Верховного Пахана. В потоках лавэ.

К разным людям подходят серенькие. Вот другого тоже ведут в менуэте. Сдвигаются в паре с середины зала. Всё ближе к краю, ближе. И нет их. Куда исчезли? То ли в важные государственные дела ввели человечка. То ли совсем наоборот. Тихо пропадает человечек. Живёт где-то. Мышкой-норушкой служит. Может, вынырнет через много лет на поверхность, важной шишкой станет. Важняком. А то – и царём морийским. А может, и вообще исчез человечек тот. Сгинул. И никто уже о нём никогда не услышит. Так со многими морийцами бывало. С миллионами, поди.

Хорошо, если потом маляву родным передадут, то ли из острога, то ли из темницы, то ли с каторги, то ли из нижнего трюма для опущенных. Слава провидению, хоть так, да выжил человек. Знать, жил и там по понятиям. Иначе сгинул бы совсем. Держись понятий. Где понятия, там надежда; где надежда, там и жизнь. Далеко забросило человека. С одного бока завели его в тессеракт, гиперкуб в четырёх измерениях, с другого бока вывели, и оказался он в четвёртом, чужом нам, измерении. Вроде, и недалеко он совсем, а получается дальше дальнего, не видно его и не слышно. Большая сила, видать, и желание жизни заложены были в его маляву незатейливую, раз дошла до нас записочка скромная, преодолевая все законы правильные мира нашего, добралась из другого измерения, где только-то и может существовать мир сумеречный, почти и не реальный. На зябкой чужбине, среди воровских шаек, в острогах да на каторгах забудет тот человек и речь-то человеческую. Отвыкнет от родной речи. Научится и думать, и говорить, и поступать, и жить по понятиям.

А и те, кого серенькие-то в светлое будущее уведут… Их светлое будущее много ли отличается от нижнего трюма-то? Тот же свет самого Великого Пахана. Те же ровные, правильные братаны. Тот же поток светлого Ништяка. Те же нерушимые, незыблемые, вечные, тяжёлые, как камень, неподвижные понятия и Понты, Понты, Понты…

Танцуйте свой менуэт, избранные. Волнуйтесь, гадайте, вверх ли ваш путь, вниз ли. И то, и другое – одно. Это путь к Великому Ништяку. Путь в никуда. Бойтесь, люди добрые, молодцев во всём сером, со стальным серым взглядом, с мыслями серыми, с бесцветными серыми словами, наполняющими страхом наши обывательские души. Бойтесь их. Минует вас их цепкий взгляд, одобряющий или гневно-презрительный, – есть у вас шанс пробыть на празднике жизни до конца бала. Вкусить всё, что даёт нам краткий миг пребывания божественной души в нашем бренном теле. Испытать всё, что на роду написано: веселье, радость, печаль, любовь, ненависть. Построить дом, посадить дерево, вырастить сына. Следите внимательно за серыми тенями, посланниками царства тьмы, не пересекайтесь взглядом с ними, не отзывайтесь на их посулы и обещания, не прельщайтесь их дарами и сладостями. А случится так, что придвинется к вам тень полупрозрачная Тайного Писка, руку подаст, на менуэт пригласит – найдите мужество, не интересуйтесь, не соблазняйтесь, откажитесь от завораживающего, гипнотизирующего менуэта. Может, и оставят вас в покое тени тьмы. А нет, не захотят оставить, – примите испытания и удары сатанинской машины с достоинством истинного морийца, наследника благородных предков своих – Себастьяна Бранта и преподобного Иоанна Летсера.

А Ганса нашего закружило в медленном менуэте. Танец ускоряется. Всё сильнее бьют барабаны, поют волынки, играют лютни и завывают трубы. Медленный менуэт превращается то ли в быструю джигу, то ли в сумасшедшую вольту. Крутит Ганса в новом водовороте тайной жизни, в бешено вращающейся воронке. Внутри бьются и сталкиваются огромные массы воды. А на поверхности – гладкое зеркало. Лишь иногда – рябь пробежит и исчезнет. Да крошечные кружочки небольших вороночек медленно плывут от берега к берегу.

Много лет минуло с тех давних пор. Тихо трудился Ганс на просторных нивах Тайного Писка. Искоренял неморийское мышление. Тех, кто думал не так, говорил не так. Иначе. Искал неморийцев, выводил на чистую воду. Отдавал в руки правосудия морийского. Самого правосудного правосудия в мире. Тех, кому не нравились морийские порядки. Кому не нравилось засилье начальников. Воров. Пацанов. Суда по понятиям. Засилье безграмотных. Некомпетентных. Жадных. Жестоких. Безжалостных. Ишь, чего захотели! Умненьких им подавай. У нас страна дураков. И мы гордимся этим. Пусть катятся из нашей Мории, кто недоволен. В Америку. Европу. В Россию, на худой конец.

Дошла очередь до Гансика разведчиком стать, о чём всю жизнь мечтал. Послали в Европу Гансика. Возглавил он дом германо-морийской дружбы. Резидентом морийской разведки стал, работал под прикрытием. Занимался бизнесом, контролировал торговые операции. Отвлекал внимание от основной своей деятельности. Да и для себя не без пользы. Не может же он жить сейчас, как в бедной своей студенческой юности, без копейки в кармане.

Помнил Гансик наказ первых своих серых пиджаков: никаких старых долгов и связей не брать с собой. Ан там, в Петромории, гуляют себе спокойно разные братаны да авторитеты, да пацанчики, что знают о нём, Гансике, о его прежней нищенской жизни, о его знакомствах в блатной среде, не делающих теперь ему чести. Не нужны ему теперь эти знакомства. Хоть люди те и помогали ему немало и деньгами, и от гопников защищали. Ещё Чингиз-хан говорил: «Не оставляй в живых того, кто сделал добро тебе. Не будешь никому должен». Ну не убивать же их? Да и любить-то пацанчиков этих особенно не за что. Тоже вообразили. Все, грят, под ними ходят. Не все, видать. Тихие ребята из Писка не ходят под ними. И другие не ходят, у кого Писк крышняком стал. А Писк-то крышует всех важных да сановных. Тех, кто на самом-самом верху. Пацанам туда не забраться. Пусть и не крутятся под ногами. Не мешают серьёзным людям делом заниматься. Не знаю, только ли у одного Гансика мысли такие были. Может, и другие, кто серые пиджаки носит, думали об этом. Получалось, однако, что старые все знакомые Ганса уходили куда-то, случалось с ними что-то нежданно-негаданно. Случайно ли случалось? Виноваты ли были именно серые пиджаки или кто другой в их бедах? Путь-то знакомые эти сами свой, поди, выбрали! Кто всё это обтяпывал? Люди ли из Писка? Или руками своих блатных группировок душили… Какая разница? Важен результат.

А результат какой? Какой следует. Бадрика Петроморского и Кума закрыли. У Бадрика Кавзиморского приступ сердечный случился. Здоровый был человек. Так бывает. Раз, и готово. Все под богом ходим. Шутника тоже закрыли. И этого, дружка его с голым черепом. У Колёсика-то всё поотнимали. Сидит дома, гол как сокол, и не рыпается. Безвредный теперь, поди. Петрушу в Испании закрыли. Трамблёр где теперь? – неизвестно. О Малыше все давно уже позабыли. Могилу грохнули где-то в переулке, по беспределу. Солёненького, киллера прославленного – уж кто круче его был? – и того нашли в Греции – в мешочек, да и придушили. Кто выследил, и кто схватил киллера? Розенкрейцеры тайного мистического общества ордена Розы и Креста[51], граф Сен-Жермен[52], авантюрист эпохи просвещения, Российская Охранка, Бедные Рыцари Христа и Храма Соломона[53], Ассассины[54], черепашки Нельзи? Всё возможно, потому что равноневероятно.

Ромочка Цепп, тот, что дружил с Гансиком да охранял его от гопников, заболел внезапно… И ушёл от нас. Знал больно много. То ли болезнь лучевая, то ли лекарство такое, с виду лекарство, а на деле – яд. Лекарство, видать, то же, что и журналюге Хохотуну дали. Вот так вот. А ребята оба крутые были. Одного из братьев Шевов на Кипре нашли, беднягу. А Кирпичника и искать не надо было. Здесь, на Мории и настиг его кусочек металла, из свинца сделанный. В Базилевса-то аж семь раз стреляли. Семь дырок сделали. Везунчик, каждый раз уходил он. Один раз случайно перчик отстрелили Серденьке. Говорят, то ли с «шарами» был, то ли со «шпалами», то ли с усиками. Чуть было не потерял такую важную для жизни хреновинку. Особенно важную для сластолюбивого Серденько. Пришили, однако, хреновинку успешно. Все поотнимали у Серденько. И самое главное, перевалку. Нашлись, видать, человечки поважнее Базилевса. Жадность фраера сгубила. Денежку и дома, вроде, оставили. Тихо теперь живёт Серденько. Сидит в золотых креслах. Ездит из богатой квартиры в богатый особняк. Видно, ещё нужен в Писке. Свой человек – и для Писка, и для малиновых.

Связи-то пообрывал наш герой. А науку при себе оставил. Вот она, в головке сидит. Ждёт своего часа. Понятия людские всегда помнить надо. Денег у своих не отнимать. Не стучать. Своих не сдавать.

Здесь, в Тайном Писке, свой коллектив. Те же правила. Те же понятия. Да без Понтов нигде не проживёшь. Надобно и о себе не забывать. И по службе расти. Так претендентов-то завсегда много. Как-то складывалось так, что конкуренты сами собой прокалывались. В нужный момент вдруг начальству становилось известно: секретаршу соблазнял, взятки брал, мысли инакоморские имел, шмотки дорогие из Европы привозил. Ан тут как тут Гансик – гладенький, сладенький, никому не доверяющий, незамараный, незаметненький, бесконфликтненький. Всё по понятиям. Лишнего слова не скажет. Шёл и шёл, вверх и вверх. И не подкопаешься. Сослуживцы-то понимали, где собака зарыта. «Крысёныш» называли его за глаза. Крысятничал, значит. Да за руку не поймали. «Ничего, и до вас доберусь ещё, милые сослуживцы мои».

Длинный и непростой путь прошел Ганс с того времени. Направили его Чобаку помогать. Чтобы Писк руку на пульсе власти держать мог. Потом и сам Писк доверили Гансу возглавить – по рекомендации старших товарищей. А потом направили его на замену аж самого Ёлко Палкина. Важняки всякие, Новые Хазы – а может, Новые Моры то были – согласились с мнением Писка, решили, что неопасный человечек Ганс ГАНС, внушаемый. Будем управлять им. Всех развёл тихий Гансик. Уроки Базилевсовы даны были способному ученику. Лишнего не говорил. А всё нужное сделал. Поисчезали и Ходоры, и Берёзки, и Гусики, и Глушки, и Дубики – всех по дальним краям поразбросало. Будто само собой. И стал Ганс ГАНС канцлером. Великим Канцлером. Великим Канцлером Всея Мории. Такого человека застал и таким увидел Ганса капитан Александр в то время, когда он вместе с друзьями прибыл в Морию на своём корабле «Быстрые паруса».

Я рассказал тебе о танцах на балах славного острова Мория. И какой танцевали там менуэт. Путь этот могли пройти только те, кто решился на танец с серыми кардиналами Тайного Писка, кто хорошо знал, по каким правилам следует танцевать менуэт. Кто неизменно следовал всем правилам и ни разу не сбился с пути, очерченного в сиянии Великого Пахана и залитого холодными потоками Ништяка, великого блаженства конкретных пацанов.