Стиляги

В те времена были всякие советские книжки о том, как при помощи стиляг растлевают советскую молодежь. И, как ни странно, воздействие было и существенное. Правда, не растлевающее, а скорей освобождающее, расковывающее.

Георгий Ковенчук:

Никто не верил, что в джинсах ходят американские безработные. И вот теперь могут убедиться – у нас в джинсах теперь бомжи ходят. Джинсы появились сразу же после фестиваля молодежи. Это был пятьдесят седьмой год. Я тогда обратил внимание – как раз был в Москве, приехал, потому что там фестиваль. И смотрю – все в каких-то таких красивых штанах. Я сначала думал, что это рабочие штаны какие-то – как комбинезоны простроченные. И все захотели такие джинсы тогда купить. И подделки тогда появились – «самопалы» назывались. Доставали нашивки-«лейблы», нашивали. У каких-то портных это получалось очень профессионально. Но зоркий глаз сразу различал подделку. Были еще джинсы болгарские – это вообще считалась самая туфта. Они какого-то цвета были травяного.

Родственные субкультуры

Советский Союз немало отставал от западных стран и в поп-музыке, и в киноиндустрии, и в индустрии моды. Но при этом первая субкультура в СССР – стиляги – появилась ненамного позже, чем подобные движения в Европе и Северной Америке. Ясно, что тогда еще слова «субкультура» никто не знал, и первых парней, которые надевали узкие брюки и длинные пиджаки с широкими плечами, делали из волос «коки» и слушали джаз, большинство людей воспринимало как молодых придурков, которым обязательно надо выделиться из толпы. Но примерно таким было отношение обывателя и к «дальним родственникам» советских стиляг – зут-сьютс сороковых годов в Америке или тедди-боям пятидесятых в Великобритании.

Считается, что «zoot suits» – костюмы с огромными подбитыми ватой плечами и сильно суженными к щиколотке брюками (пиджаки и брюки стиляг в СССР десятилетием позже были очень похожи на них) – появились в тридцатых годах двадцатого века в Гарлеме, черном районе Нью-Йорка, и были связаны с местной джазовой сценой. Правда, там их называли» drapes». Само же слово» zoot», согласно оксфордскому словарю, – это искаженное произнесение слова «suit» – «костюм» – жившими в США выходцами из Мексики – «pachucos». Сленг «pachucos» был смесью английского и испанского, и именно благодаря им костюмы «zoot suits» вошли в историю.

«Pachucos» сделали его своей униформой, а главной задачей их субкультуры было сопротивление шовинизму со стороны белого населения США. Еще одним атрибутом «pachucos» был танец «Pachuco Hop»: в нем парень практически не двигался (дабы не испортить костюм), он только подставлял партнёрше руку, а она старательно вертелась вокруг него. Белые американцы с подозрением и опаской поглядывали на одетых в огромные пиджаки мексиканских парней, и многие считали «pachucos» криминалами. Конечно, криминалы среди них были, но считать бандитом любого, надевшего длинный пиджак с подбитыми ватой плечами было глупо.

В марте 1942–го года Комитет Военной Промышленности США выпустил закон, ограничивающий количество ткани, используемое при пошиве одежды. Эти правила, по сути, запретили производство «zoot suits», и большая часть производителей прекратила выпускать и рекламировать эти костюмы. Тем не менее, спрос на «zoot suits» не уменьшился, и сеть полуподпольных портных в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке продолжила их изготовлять. Ткань для костюмов приходилось доставать подпольными способами, так что в определённой среде ширина брюк zoot suit стала неким символом, а для многих американцев, в особенности для военных, тот же костюм стал ассоциироваться с непатриотичностью. В августе того же года произошли крупные расовые столкновения между pachucos и расквартированными в Калифорнии американскими военными, причем порой единственной виной мексиканцев, с которыми завязывались драки, было то, что они были одеты в zoot suits. Мексиканцы ответили массовыми беспорядками. Насилие продолжалось еще около года, пока решение о раскваритровании военных не было отменено. А костюм «zoot suit» и вся субкультура pachucos стали символом протеста против обывательского большинства и шовинизма.

В тридцатые годы в гитлеровской Германии (преимущественно в Гамбурге и Берлине) существовало движение молодых людей – в основном, из семей среднего класса, – не желающих вступать в нацистскую молодежную организацию «Гитлерюгенд», слушавших джаз и свинг и одевавшихся в соответствующем стиле. Их называли свинг-кидс (по-немецки – Swingjugend). При нацистском режиме это было более опасно, чем быть стилягой в СССР: за «кок» и узкие брюки могли выгнать из комсомола и из института, но, по крайней мере, не сажали в тюрьму и не расстреливали. А нацистская идеология однозначно не принимала джаз, который исполняли, в основном, черные музыканты. Вместе с абстрактной живописью джаз относили к категории «дегенератского искусства». «Свободная любовь», присутствующая в джазовой лирике, также противоречила «моральному кодексу истинного арийца». Поначалу свинг-кидс были аполитичны, интересуясь, в основном, музыкой и модой, но по мере того, как нацистский режим укреплялся, они все больше уходили в оппозицию к нему, относясь к атрибутам «третьего рейха» с издевкой: например, они приветствовали друг друга» Swing heil!», прикалываясь над нацистским приветствием» Sieg Heil!». Кстати, одежда свинг-кидс вполне напоминала стиль американских «зут-сьютс»: длинные пиджаки, часто – в клетку, удобные для танцев туфли на резиновой подошве, шарфы ярких цветов. Девушки обычно носили длинные распущенные волосы и обильно использовали макияж. Между собой свинг-кидс общались на сленге, состоящем из множества англицизмов (позже подобный сленг появится и у стиляг СССР).

С 1941–го года начались жесткие репрессии немецкой тайной полиции Гестапо и «Гитлерюгенда» против свинг-кидс. 18 августа арестовали более 300 молодых людей, часть из которых отпустили, предварительно срезав им волосы, а их лидеров отправили в концлагеря. Принятый тогда же закон, который запрещал лицам младше двадцати одного года ходить в танцевальные клубы, еще больше загнал свинг-кидс в подполье. Теперь они слушали свою музыку и танцевали под нее на закрытых вечеринках, куда посторонним попасть непросто – все это очень напоминает вечеринки стиляг в СССР. По некоторым данным, они участвовали в антинацистском сопротивлении, распространяя печатные материалы.

Известно о контактах свинг-кидс с гамбургским движением сопротивления «Белая роза», и хотя никакого фактического взаимодействия не было, нацистские власти позже обвинили свинг-кидс, причастных к контактам с «Белой розой» в анархистской пропаганде и саботаже, и только окончание войны спасло их от суда и смертных приговоров.

Моды и тедди-бойс, в отличие от «свинг-кидс» или «зут-сьютс», были в гораздо большей степени модными, чем протестными движениями. Но поскольку они существовали примерно в то же время, что и стиляги в СССР, стоит упомянуть и о них.

Название «мод» (Mod) – сокращенное от «modernist», и субкультура «модернистов» появилась в середине пятидесятых в Лондоне. Моды – происходившие не из самых богатых семей одевались в классические «континентальные» костюмы, слушали преимущественно негритянский соул, ямайский ска, британский бит и ритм-энд-блюз и катались на итальянских скутерах, стараясь – по выражению Пита Медена, в прошлом менеджера группы The Who, «хорошо жить в сложных условиях». Позже словом «мод» стали на Западе обозначать все модное, популярное и «актуальное». С субкультурой «модов» иногда ассоциируются фильмы режиссеров французской «новой волны», а также экзистенциальная философия.

«Тедди-бойс» появились в Великобритании примерно в то же самое время – их стали так называть после газетной статьи, опубликованной в 1953–м году. Они носили длинные драповые пиджаки и короткие брюки, из-под которых выглядывали носки ярких цветов, ботинки на толстой подошве, а из музыки предпочитали американский рок-н-ролл. В прессе часто писали об участии «Тедов» в криминале, но по всей видимости, эти сообщения были преувеличены. Хотя известно, что некоторые из них принимали участие в расовых беспорядках в Ноттинг Хилле в 1958–м году на стороне расистов, избивающих черных и разрушающих их имущество.

В отличие от вышеупомянутых, субкультура стиляг – чисто «советская», ничего подобного не могло появиться на Западе, уже хотя бы потому, что моделью для нее и был тот самый «западный образ жизни». Они не хотели быть «молодыми строителями коммунизма», им нравилось смотреть американские фильмы, слушать американский джаз, включать в свою речь английские словечки и подражать в одежде героям любимых фильмов.

Алексей Козлов:

Мы тогда ничего не знали [про западные субкультуры], все это я узнал позже, когда стал заниматься историей музыки – узнал, что были «Тедди-бои», чтоб было «потерянное поколение», битники. А совсем недавно я посмотрел фильм «Swing Kids» – про стиляг в фашистской Германии, в тридцать девятом году в Гамбурге. Молодежь, которая интересовалась свингом и называла себя «свингерами», и как с ними расправились. Это была точная, только более жестокая копия нашего послевоенного движения. Потрясающий фильм!

2. Советские денди

В сегодняшних СМИ и литературе стиляг иногда называют «советскими денди». Словарь дает такое определение этому слову:

Денди (англ. dandy) – социально-культурный тип XIX века: мужчина, подчёркнуто следящий за «лоском» внешнего вида и поведения. В отличие от щеголя, не слепо следует моде, но сам ее создает, обладая тонким вкусом, неординарным мышлением, иронией по отношению к существующим моделям поведения.

В сущности, стиляги – по крайней мере, самая активная их часть, не примитивные подражатели – соответствовали этому определению: они создавали свою собственную моду, обладая для этого крайне скудными средствами и возможностями.

В конце сороковых – начале пятидесятых власти пытались контролировать абсолютно все сферы жизни «советского человека»: задача малореальная и абсурдная, но попытки ее решить постоянно предпринимались. Объектом контроля был и внешний вид «строителя коммунизма». «Длина волос и ширина брюк почему-то всегда были меркой политического состояния советского человека», – замечает Алексей Козлов.

А стиляги сопротивлялись попыткам навязать им, как нужно одеваться и как стричься, и в это сопротивлении некоторые – особенно, первые стиляги – доходили до абсурдности и почти карикатурности: длинный до невозможности пиджак с такими же невозможно широкими плечами, максимально узкие брюки и максимально толстая подошва ботинок, а также крикливые, яркие цвета всего гардероба.

Но пусть в несколько менее утрированном виде все эти атрибуты и брюки-«дудочки», и пиджак с широкими плечами, и узкий галстук, завязывающийся на микроскопический узел стали неизменными атрибутами внешнего вида стиляг, который, однако, менялся с годами в зависимости от западной моды, которая, пусть с опозданием, но доходила до СССР, ну и, конечно, от возможностей каждого конкретного человека.

Валерий Сафонов:

Как-то сама собой образовывалась эта мода. Я так полагаю – как протест против серости всеобщей. Тем более, что на нас напялили тогда эту форму школьную – она чудовищная была совершенно. И вообще публика одевалась примитивно в те времена.

Борис Алексеев:

[Достать стильную одежду] было довольно сложно, почти невозможно. Купить было практически невозможно – только в одном комиссионном магазине у консерватории. Но туда уже ходили довольно взрослые люди – с моей точки зрения. Им было двадцать пять, двадцать шесть лет. Они были знакомы с продавщицами, им оставляли все это дело.

Единственное, что было можно – это пошить себе брюки. Пошить брюки стоило двести пятьдесят рублей, причем, это большие были деньги. Подпольные портные шили брюки – не по лекалам, конечно, а по моде американской, в основном.

Валерий Сафонов:

Поскольку мои тетушка с дядей жили в Голландии – дядя работал в посольстве в Гааге, – они привозили очень хорошую стильную одежду по тем временам, и меня как-то тоже одевали. Я в Москве отличался одеждой и обувью и прочим. Видел, конечно, и других людей, [одетых подобным образом], и из той одежды, которую привозили, я выбирал ту, которая напоминала их стиль. У нас семья была большая, поэтому они привозили на всю семью, и мы потом обменивались. Обувь, которую привозили, я даже давал напрокат – ну, кто-то хочет пойти, покрасоваться. Мои друзья, если на танцы или еще куда – девочек там кадрить – у меня их брали на прокат. И куртку брали на прокат – у меня куртка была по тем временам неожиданная. Сейчас-то она ничего собой не представляла бы, широкая такая, дутая как бы, с резиночкой, таких здесь тогда не было вообще. Цвет был неожиданный – ярко-желтый, это вообще было немыслимо.

Анатолий Кальварский:

В основном, это было желание нормально одеться. Всем хотелось после войны как-то немного расслабиться, одеться. Но, к сожалению, ничего не было. В магазинах была стандартная серая, абсолютно не радовавшая глаз одежда, плохо сшитая. Может быть, ткани были приличные – ничего не могу сказать. Но сшито это было ужасно.

Приезжали студенты – у нас много студентов училось из стран «народной демократии». В основном, у них покупали чешские и немецкие вещи. Потому что об американских, французских или английских вещах речи не шло, это было у считанных единиц – у детей дипломатов. Но это все было в Москве, а я в то время в Москве бывал редко. А здесь, у нас – то, что перепадало от студентов. Были какие-то умельцы, которые что-то шили, потом это выдавалась за «фирму».

Виктор Лебедев:

Тогда легкая промышленность наша не давала возможности одеться так, как хотелось, и поэтому шили домотканые какие-то вещи, копируя западные образцы. Я, например, купил такой материал «бобрик», и из бобрика мне сшили какое-то ужасно уродливое пальто, но я им восхищался, выходил в нем на Невский проспект.

Все утрировалось. Наши ателье это шили по нашей просьбе – из тех тканей, которые были, – как протест вот этому серому абсолютно ширпотребу, который продавался в то время у нас. Куртки шили до колена – какие-то клетчатые куртки «сто пуговиц». Их не сто, конечно было, а пуговиц двадцать. Какие-то джинсы нам шили из плащевой ткани – там какой-то был человек на шестой Советской улице, Семен Маркович, который их шил.

Валерий Попов:

Когда я поступал в институт и собеседование проходил как золотой медалист, мне нужно было достать брюки приличной ширины – у меня все были ушитые, перешитые в «дудочки». И у меня был друг Слава Самсонов, который гениально владел маминой машинкой и ушивал брюки просто до предельной узости. Образно говоря, «с мылом» натягивались – еле-еле. А снимать было еще труднее. Без посторонней помощи их было не стащить. Но для собеседования я взял у двоюродного брата брюки приличной ширины. Что, может быть, и спасло мою судьбу. Потом пошли уже хорошие вещи, какой-то импорт. Я помню, пришел в театр, и ко мне подошел такой красивый седой мужчина. Говорит: «Наверно, вам нужно одеться?» И я пришел к нему. Дом у него напоминал турецкие магазины. Там было все – даже подносы какие-то, чайники, кофты, бонлоны так называемые – «удавки» нейлоновые. Я помню, что оттуда вышел совершенно ошеломленный. Сейчас я понимаю, что это, конечно, турецкая такая дешевка. Но в то время это было колоссальным стимулом. Мы понимали, что жизнь меняем вообще, вырываемся из этой серятины. Школа – все это идет к черту. Мы – свободные люди!

Валерий Сафонов:

Узкие брюки – это была мода и в Америке, и в Европе. А здесь наши фабрики шили даже еще по моде тридцатых годов широкие брюки. Как-то они припозднились в этом смысле.

Борис Дышленко:

Одежду перешивали: брюки суживали. Если удавалось достать какой-нибудь пиджак клетчатый, необычный – это уже было каким-то достижением. Галстук был в те времена существенной деталью костюма стиляги. И чем ярче, тем лучше. Не стандартный галстук, выпущенный тогда – обычный, в косую полоску, а какой-нибудь с пальмой, с обезьяной. Или какой-нибудь японский галстук с вышитым драконом – это было очень престижно. У меня был великолепный галстук с вышитым драконом. Но я его испортил – я его вздумал постирать в горячей воде – и все. Я не знал, что шелк нужно стирать в холодной воде. А купил я его у своего приятеля-студента. По тем временам довольно дорого – за бутылку водки. Тогда галстук в магазине стоил рубль-двадцать, а я отдал примерно в два раза дороже.

Валерий Сафонов:

Эту моду очень быстро освоили портные, сапожники наши. Шили пиджаки с широкими плечами, из «букле» – это ткань такая плотная, толстая. Немножко все утрированное, не так, как было на Западе. Там шили нормальную одежду, а здесь все утрировали. Головные уборы даже шили. Резиновый был козырек и тоже «букле» – подражало своей формой американским кепи тридцатых годов. Называлась «кепка с пиздой» – потому что на ней была складочка такая прошитая. Это тоже сразу же отличало тебя от людей, у которых другие головные уборы.

Галстуки шили – с обезьянами: пальма там, обезьяна. У меня с обезьянами, конечно, не было. А потом из Китая стали привозить такие шелковые галстуки – они тоже были очень пестрые и яркие. Китайского шелка, с таким рисунком китайским специфическим, растительность какая-то китайская. Узкие, их называли «селедочка».

Был портной – брат соседки моей тетки. Павел Давыдович – фамилию его, к сожалению, не помню. У него были журналы фирменные. Он был вообще журналист, но считал, что каждый человек должен иметь вторую профессию. На случай войны, каких-то передряг – что-то руками надо уметь делать, иначе – пропадешь. Инженеры никому не будут нужны, журналисты тоже…

И раз он мне сшил пальто. То ли Жерар Филипп здесь был, то ли фотографию я где-то увидел его – я уже не помню. И мне понравилась модель его пальто. Я пришел, попросил Павла Давыдовича: давай, ты мне сваргань такое пальто. И он мне сшил. Это был десятый класс – то есть, пятьдесят шестой год.

[Павел Давыдович] и меня тоже, кстати говоря, учил, и я умел шить. И я сам брюки шил – «трузера». Именно брюки было трудно купить американские. Пиджаки еще были, а брюк не было. Пиджак я сшил один раз, но это было мучительно, противно. И потом я шил только брюки. Обшивал всех своих друзей – всем шил брюки. Ткань-то можно было нормальную купить.

Дакрон – это был такой материал новомодный американский. Не нейлон, а именно дакрон, и рубашки были дакроновые, и пиджаки дакроновые. Для американцев это было дешевкой, а для нас выглядело очень эффектно. Новая ткань такая. Рубашки были смешанные – дакрон с хлопком. Они очень легко стирались, сушились, и их можно было не гладить.

Юрий Дормидошин:

Я купил плащ у финнов. Он весь переливался. Я его купил за четырнадцать рублей – долго торговался, [сбил цену] с двадцати. И я был просто каким-то героем несколько дней. Потом я влез в краску и понял, что его надо продавать. Мне дали за него сто рублей и поддельный аттестат за окончание десяти классов: я сделал шикарный бизнес. Сто рублей тогда были большие деньги. И аттестат тоже стоил что-то – мне он нужен был куда-то.

Вадим Неплох:

Каучук наклеивали на обыкновенные ботинки, чтобы толстая была такая подошва. Узенький галстучек. Узкие брюки, и пиджаки – такие плечи большие. И подкладывали плечи тоже. Но мы не относились к этим «ультра-стилягам», не были стиляжными ортодоксами, на которых рисовали карикатуры. У нас была более американского стиля одежда. Мы не выделялись среди других стиляг – а некоторые делали невозможные вещи, чтобы как-то эпатировать публику. А мы не эпатировали, просто думали, что это хорошо. Но все равно вызывали ненависть какую-то, потому что «другие» люди всегда вызывают ненависть.

Олег Яцкевич:

Стоим с приятелем в кафе-автомате, кушаем. И говорит он – от переполнявших его чувств: «На мне все штатское». А я: «А что, все должно быть военное?» Он: «Дурень ты, все из Штатов». А у него тетка где-то в Калифорнии – еще первой волны иммигрантка – ему ежемесячно посылала пятьдесят долларов. А те пятьдесят долларов – это не те пятьдесят долларов, что сейчас. На них можно было что-то купить в спецмагазине.

Анатолий Кальварский:

[Такую одежду] видели в фильмах. Фильмов этих было очень мало. Тогда можно было посмотреть несколько фильмов подпольно. На одной квартире мы собирались и смотрели, в частности, «Серенаду Солнечной Долины», потом «Джордж из Динки-джаза» и еще какие-то картины. Естественно, одежда киногероев очень резко отличалась от нашей. Я не могу сказать, что именно это меня подвигло. Но вот, например, я с удовольствием купил у одного чешского студента – через своего знакомого – весьма поношенные, но на толстой подошве туфли. Узкие брюки мне просто нравились, потому что они никогда не были мятыми, и я с удовольствием их носил.

Я играл тогда в таком полупрофессиональном джазе. Играли мы танцевальные вечеринки. На них собиралась молодежь, которая любила послушать или потанцевать под джаз.

Хотелось нравиться девушкам. Девчонкам нравились стиляги – во всяком случае, люди, одетые со вкусом. Было, конечно, очень много карикатурных моментов. Например, куртки из шарфов каких-то шили, очень смешные. Совершенно дикое сочетание цветов было у людей безвкусных. Но были люди, которые очень хорошо и красиво одевались. Я помню, что очень хорошо одевался к сожалению ныне покойный Константин Носов, с большим вкусом. Однако это не помешало комсомольскому патрулю разрезать его брюки на Невском проспекте.

Олег Яцкевич:

Попался как-то польский журнал «Жице Варшавы», и там на развороте стоит Ренье – князь Монако. Он – в светлом пальто с поднятым воротником – элегантный до безумия. Рядом – кинозвезда какая-то стоит. И так это выглядит клёво! Фотка отложилась в памяти, посему и зашел как-то в магазин «Ткани». Вижу – бобрик светло-песочного цвета: – «А что, если сшить такое же пальто?» Купил ткань очень недорого – и в ателье. Портной – пожилой еврей – говорит: – «О, я вам сделаю такую штучку, – в Голливуд поедете, и вас там снимать будут, чтоб я так жил!». Получилось весьма неплохо.

На Невском сразу сказали: «О, хорошая штучка! Из Парижа, небось?». Гуляем компанией, а на меня все пялятся. Дискомфортно! А потом захожу в гастроном что-нибудь купить на ужин, и сзади: «Во, разрядился!» Я был достаточно скромен и стеснителен, и мне не понравилось этакое «внимание». Потом какая-то старуха: «Вот шут гороховый!» В общем, еще два-три замечания – и я утром понес пальто в скупку. Новое совершенно пальто. Потом на семидесятилетии мой друг старинный говорит: «А вот мне запомнилось, как ты вышел однажды на Невский в светлом пальто. Такой вид великолепный!».

Валерий Сафонов:

Обувь была специальная, так называемая на «манке». Сапожники сразу освоили. Был такой материал – микропорка. Вот они наклеивали такую толстую мягкую подошву и еще гофрировали ее сбоку. Ты сразу отличался в своей обуви.

Борис Алексеев:

Ботинки на толстой подошве делали частные сапожники. Тогда, как ни странно, было много частных сапожников – хоть это было и сталинское время. Они приклеивали такую замечательную толстую подошву.

Алексей Козлов:

Среди нас, «чуваков», которые одевались, не как жлобы, сначала был «совпаршив» – самопальные все шмотки, потому что никто не мог достать настоящие вещи. Потом, уже после фестиваля (молодежи и студентов в Москве 1957 года – В. К.) появились «фирменники» так называемые – те, кто одевался в фирменные шмотки, только в фирменные – с лейблами. И среди них были «бундесовые фирменники» – те, кто носили только западногерманское, были «финики», которые финские шмотки носили, были «демократы», которые носили польские, чешские и прочие – они самые считались низкопробные, а «штатники» были те, кто носил только американские вещи. И вообще, понятие «штатник» выходило за рамки шмоток. Это были люди, которые увлекались Америкой, ее культурой, историей и, конечно же, носили только американские вещи. А потом уже среди «штатников» выявилась элитарная маленькая группа – «штатники Ivy League».

Это уже самая крайняя степень пижонства была, когда мы стали «штатниками Ivy League.» Это уже было в шестидесятые годы, когда мы узнали, что в Америке была создана «Лига Плюща» – студентами сначала трех, а сейчас, по-моему, там семь элитных университетов. Гарвардского, Йельского и еще какого-то. И я, когда был в Бостоне, видел стену, обвитую плющом, и тогда я наконец-то увидел, откуда взялось «Ivy League.» «Ivy» – это плющ, а «League» – это лига. Эти студенты, которые не хотели быть похожими на других американских студентов. Самая богатая американская молодежь поступала только в эти три университета. И они образовали «Лигу плюща». Эта стена в Бостоне, обвитая плющом – символ этих людей. Откуда тогда мы это узнали и стали называть друг друга «айвиликовые штатники»? И это были пижоны высшей марки, потому что даже в Америке мало кто знает про «Ivy League». А мы доставали шмотки, которые носили в Америке вот эти вот англосаксонские протестантские дети – W. A. S. P. есть такое понятие. (Сокращение от White Anglo-Saxon Protestants (Белые англосаксонские протестанты), одна из социально-этнических групп США – В. К.), которые не хотели быть, как все. Это были такие стиляги американские. И мы стриглись под них, одевались так же. Мы носили только то, что, как нам казалось, носят студенты университетов «Лиги плюща» в Америке. Мы были элитой уже среди «штатников» – сами придумали такой способ отделиться даже от «штатников».

Но это был короткий период в моей жизни, потому что началась хипповая революция, и я тут же отрастил длинные волосы, стал носить джинсы и забыл про «штатников» вообще. Потому что это было что-то самое преследуемое. Оперу «Jesus Christ Superstar» исполнять назло советской власти. Я не мог оставаться в тени. Желание было все время все делать назло у нас у всех. И знать больше всех.

Таких людей, кто был «айвиликовыми штатниками», уже почти не осталось. Очень многие просто умерли. Многие сели в лагеря, и их там кого зарезали бандиты, кто умер – просто спился. Сколько таких было – и Арапетян, и Стэн Павлов, и Феликс Соловьев. Вообще, вся «штатская» тусовка концентрировалась в доме у Феликса, который окнами выходил во двор американского посольства – в Девятинском переулке. И мы там просто смотрели в потусторонний мир и не верили, что такой вообще существует. Во дворе там дети играли, машины фирменные стояли. Это был пятьдесят четвертый, пятьдесят пятый год – сразу после смерти Сталина. Мне просто повезло, что я попал в эту компанию. Случайно попал – потому что я в институте оказался в одной группе с человеком – Пашей Литвиновым, – который был соседом [Феликса]. Он меня познакомил с Феликсом, а через него я вышел на остальных «штатников»

Александр Петров:

Ivy League, по-русски – Плющевая лига, – это объединение университетов, особых, не рядовых. И вот кто-то стал для студентов подобных университетов шить модели. Рубашки – верхней пуговицы не было, а петля была, а под воротником – маленькая пуговица. Как правило, расстегнутой носили, и виднелся T-shirt. Я потом приобрел [у знакомого] пальто – не из ткани, а из трикотажа. Воротник на стойке и петля такая широкая. Так же шились и плащи. Сейчас иногда в секонд-хэндах находятся хорошие модели тех лет, в прекрасном состоянии.

А началось все, когда я учился в техникуме, и один наш парень, Юра Крылов, под рубашку одевал футболку с каймой. Я спрашиваю у него: «А что это такое?». Он говорит: «Это – «стэйтс», это – «стэйтс»». Такая футболка – T-shirt – пользовалась на североамериканском континенте такой же популярностью, как у нас обычные майки с бретелями. Мне это понравилось. Отсюда все и пошло. Потом случайно познакомился с молодыми людьми, у которых место сбора было в центре Москвы. Так они и назывались – «центровые». То есть, «высший свет».

У [одного парня] я купил ботинки с рисунком. Их название аутентичное было Oxford Shoes или Winged Tips. Нашлепка была пришита на ботинки, кругом – дырочки, считалось классикой: примерно с начала прошлого века так носят. А у нас кто-то придумал название этим ботинкам – «разговоры». То есть, когда человек идет, они как бы разговаривают – эти дырочки создают впечатление речи.

[ «Штатники»] носили брюки не «дудочки», а с манжетами и как раз впритык к обуви – не так, как сейчас – «гармошкой», и не так, как носил Остап Бендер – очень-очень короткие. То есть, всегда видно было и носок, и ботинок. Это среднему человеку в СССР было непонятно. Почему? Потому что большинство людей ориентировались на европейскую моду, а там манжеты не носили.

В рубашках были пуговицы с четырьмя дырками: рубашка button-down – с пристегнутым вниз воротником, и пуговицы с четырьмя дырочками. А сейчас пуговицы с четырьмя дырками употребляют во всем мире. Это раньше – смотришь: не те пуговицы. Срезаешь, ищешь нужные тебе. Таких пуговиц не было – использовал советские пуговицы пятидесятых годов. Такие перламутровые. В магазинах уцененных товаров можно было пачку этих пуговиц – они были пришиты к картонке – можно было недорого купить. Или галстуки, сделанные в ГДР или Чехословакии – в диагональ. Они были непонятны советскому человеку, никто не покупал такие – можно было купить по десять, кажется, копеек.

Иногда [вещи] покупали в комиссионных магазинах. Часто «выездные» люди – дипломаты, спортсмены, чекисты, внешторговцы – покупали [за границей] что-то из одежды, привозили, получали, может быть, за это нагоняй от жен и в результате избавлялись через комиссионный магазин от этого. Комиссионные магазины называли «комки». А там можно было купить недорого. Например, я ботинки за тридцать рублей купил. А они стоили в то время – если сейчас двести пятьдесят, триста долларов, то тогда сто долларов должны были стоить. А я купил их за тридцать рублей. Почему? Потому что [кому-то нужно было] их продать, а средний человек себе такие не купит. Когда мы приходим в какой-то комок, сразу [продавцы] говорят: «Вот, штатники пришли».

У меня таким образом собралась большая коллекция одежды, и в самые лучшие времена у меня было тридцать пять пиджаков. Ни у кого не было такого количества одежды. А потом я от части избавился, потому что перестали застегиваться. И у меня около двух с половиной тысяч галстуков. Галстуки не могут быть малы.