Стиляги

«Под раздачу» попадали не только стиляги, но и люди, не имевшие к ним отношения, а просто имевшие неосторожность надеть слишком узкие брюки. Студент сельскохозяйственного института из Новосибирска жаловался в своем письме в «Комсомольскую правду» (5 апреля 1958 года) на то, что его узкие черные брюки повлекли за собой комсомольское собрание и угрозу исключения: «Стиляг в нашем обществе справедливо презирают Я понимаю: стиляга – это тот, у кого мелкая, серая душонка. Это человек, для которого предел мечты – платье с заграничным клеймом и веселая танцулька под низкопробный джаз. Но разве можно человека, у которого есть цель в жизни, который стремится учиться и который одевается недорого, но красиво, по моде, называть стилягой?.. Неужели я «стиляга», и со мной надо вести борьбу?»

А вот письмо, отправленное в 1957–м году Председателю Президиума Верховного Совета СССР Ворошилова.

«Уважаемый Климент Ефремович!

Мы, группа молодых людей, обращаемся к Вам с просьбой разобраться в взволновавшем нас факте, описанный ниже. Все это уже разбиралось на страницах комсомольских газет под рубрикой «о стилях и стилягах». До сего времени у нас под словом» стиляга» понимают что-то нехорошее, людей, которые ничего не дают обществу, не работаю, шатаются по ресторанам, с невозмутимым видом целый день прохаживаются по улице, хулиганят и дебоширят, стараются выделиться яркой ультрамодной одеждой, прической, манерой держаться и ходить. Эти люди отличаются обычно узким умственным кругозором, их приводит в восторг звуки джаза, их не увидишь в опере, но зато встретишь на танцах или в ресторане. Все это вошло в понятие» стиляга» или» золотая молодежь». Все это несомненно, правильно, с такой молодежью надо вести борьбу, но вот тут и начинаются» перегибы».

Если молодой человек или девушка хорошо, со вкусом оделись, их все-таки крестят «стилягами». Становиться обидно, что у нас не понимают современного стиля одежды и как лучше, удобней и красивей одеться. Почему девушке не носить красивую, яркую одежду с гармонирующими тонами, почему девушка не может одеть для прогулки весной или летом такой спортивный костюм, как курточка и брюки? Это удобно и красиво! Мы не» стиляги», мы работаем и учимся, и нам нравиться современная одежда, конечно не испохабленная одежда» золотой молодежи»! Но нет, и этому виду одежды объявлена борьба, комсомольские организации борются со» стилягами» – это же преклонение перед Западом! А если действительно красиво, удобно и приятно! Почему бы не поучиться и у Запада, как надо красиво и хорошо одеваться? Почему мало, а то и совсем не ведется борьба с пьяницами и дебоширами, почему не объявлена» стилягами» молодежь, которая носит сапоги с брюками навыпуск, небольшую кепочку с непременно торчащим чубом? Почему в наших клубах, как клуб ДЖД девушка под страхом драки и скандала не смеет отказать в танце какому-нибудь подвыпившему молодчику, на которого нет никакой управы? Почему же наконец человеку хорошо и модно одетому кричат в спину: «стиляга»!

Вот это непонимание и неправильное толкование слова» стиляга», и не совсем правильная борьба со» стиляжничеством» привела к весьма печальным и отрицательным результатам. Этим пользуются хулиганы, которых действительно надо было бы назвать» стилягами», они начали травлю людей, которые выделились своей одеждой. Эта» борьба» и привела к возмутительнейшему фактору произвола и разнузданности хулиганов, при попустительстве органов милиции который был совершен в воскресенье 31 марта с. г. между 9–ю и 10–ю часами вечера в центре города перед зданием оперного театра.

Мы, компанией из 4–х человек (2–х девушек и 2–х юношей) в воскресенье вечером возвращались домой после прогулки. На центральной улице нашего города – Первомайской, неизвестный нам человек пытался нас сфотографировать. По всей вероятности, его привлекла спортивная одежда одной из девушек: на ней были брюки и спортивная курточка. Мы подошли к нему и спросили, почему он нас фотографирует. Он ответил, что ему это так нравиться. И далее он продолжал, забегая вперед нас, фотографировать. Его странное поведение стало собирать любопытных. Вокруг нас стал собираться народ, все время привлекаемый» фотокорреспондентом». Скоплением народа воспользовались хулиганы, которые начали кричать» стиляги, стиляги! Стиляг фотографируют!»«бей стиляг»! Эти выкрики все больше собирали толпу, и когда мы дошли до оперного театра, толпа запрудила всю улицу. Чтобы избежать нарастающие оскорбления, мы зашли в фойе театра, но и здесь нас не оставили в покое. Неизвестный с фотоаппаратом все пытался нас сфотографировать. Когда мы подошли к нему и спросили его фамилию, и право нас фотографировать, то он вынул красную книжечку, но показать ее или назвать свою фамилию отказался. Чтобы выяснить его личность, мы обратились к стоящему рядом милиционеру. Но увидав, что мы приближаемся к нему с милиционером, неизвестный скрылся в толпе, которая стала настолько большой, что остановилось всякое движение на площади перед театром. Одна из девушек нашей компании (Малыжева Анна) бросилась в толпу, чтобы задержать неизвестного с фотоаппаратом и мы ее потеряли из вида. Окружившие нас хулиганы стали всячески оскорблять нас. Мы решили сесть в такси и уехать, но они, приподняв заднюю часть машины, мешали тронуться с места. Когда мы все-таки вырвались из толпы, то за нами помчались на другой машине те же хулиганы и только благодаря ловкости шофера нам удалось избавиться от преследования хулиганов, а девушка, которая бросилась за неизвестным в толпу, впоследствии сказала следующими: «Когда я очутилась, сдавленной, среди толпы, то меня стали со всех сторон толкать, пинать ногами, дергать за пальто. Может быть я была как-то одета в какой-нибудь одета в какой нибудь ультрастильный костюм, или была преступницей? Ничего подобного! Я считаю, что была одета посредственно. Откровенно говоря, мне бы хотелось гораздо лучше и красивей одеваться. На мне было пальто, которое я шила 4 года тому назад. И вот меня за это стали толкать, бить в спину, крича: «бей стилягу»! На мне порвали пальто. Распоясавшиеся молодчики затолкнули меня в подъезд, где пытались сорвать с руки часы и снять пальто. Я упала в какую-то яму, меня стали бить ногами, довели до такого состояния, что я не могла встать на ноги. Не знаю, что было бы со мной если бы мне не помогли двое подоспевших студентов ЛГУ. Они помогли мне встать и переодеться, чтобы я могла уйти незаметно. Но уйти я не могла: на улице хулиганы, оцепив выход, кричали: «выдайте нам стилягу!». Наконец, сквозь толпу пробилась машина с милиционерами, которую не пускали хулиганы, меня посадили в нее и отвезли в 10–е отделение милиции!

За что избили эту девушку, за что оскорбили нас? Нам это до сих пор непонятно. Особую роль играла при этом милиция. Она появилась только тогда, когда вся площадь была запружено народом, только тогда, когда была совершена расправа с девушкой. А кто-нибудь из хулиганов был задержан? Нет, этого не произошло. Встает вопрос, где же были в это время работники милиции, где были комсомольские патрули, почему не остановили вовремя распоясавшихся хулиганов, почему, наконец, создали в центре такой беспорядок?

Кто за это ответит? Ответить до сих пор никто не может, молчат все, молчит газета, ожидая каких-либо указаний, молчат работники милиции. Неужели нет виновных, неужели хулиганы не понесут ответственность за оскорбления и нанесенные побои?

Нам кажется, что в наших комсомольских организациях неправильно понимают борьбу со» стиляжничеством». В первую очередь обращают внимание на то, чтобы молодежь меньше носила модной одежды, а то иначе станут стилягами. Это боязнь нового – боязнь Чеховского Беликова: «Как бы чего не вышло»! – боязнь, чтобы молодежь не преклонялась перед западом. Но разве это преклонение? Нет, это не преклонение. Не заграничное клеймо красит человека, а красота одежды, сочетание красок, красивые модели одежды.

Почему на международной выставке моделей наши образцы заслужили перед Западом высшую оценку, а вот в массовом пошиве этих моделей не увидишь. Почему еще мало выпускают фабрики красивую, дешевую и модную одежду? Тогда и молодежь стала бы лучше одеваться, не кричали бы на каждого, модно одетого человека: «стиляга».

Хотелось бы, чтобы и милиция у нас была по Маяковскому:«… моя милиция меня бережет!», а не то, чтобы она берегла хулиганов, как это произошло в описанном нами случае.

Ответить просим по вышеуказанному адресу. Подписали:

Студент 5 курса Львовского политехнического института радиотехнического факультета Загартовский Б. М

Инженер-лаборант завода железобетонных конструкций и стройдеталей Малыжева А. Г.

Ст. инженер Львовского автобусного завода Деменев.

Студентка медиц. института Малыжева И. Г.

20/IV.1957 г.»

Алексей Козлов:

Началась кампания травли инакомыслящих в сорок седьмом году, с «Ленинградского дела» (серия судебных процессов в конце 40–х в начале 50–х годов против партийных и советских руководителей в СССР – В. К.), когда появилось понятие «инакомыслие», потом «низкопоклонство перед Западом» и «космополитизм», «космополиты безродные». И тут же товарищ Беляев подсуетился и придумал это слово – «стиляга», – и дал пищу обывателю. Это была специально задуманная акция, чтобы дать широким [массам] читателей журнала «Крокодил» – а он был очень популярным – название для этих «отщепенцев». Это был бытовой термин. «Космополит», «низкопоклонство» – это все был политический уровень. А тут дали на бытовом уровне, чтобы простые люди травили тех, кто на них не хочет быть похожими. И это продолжалось вплоть до возникновения дружинников – это был пятьдесят второй, пятьдесят третий год, при Сталине еще – и облав на «Коктейль-холл» и на танцплощадки, на подпольные танцы, которые тогда организовывались – там я уже уходил из-под облав. Это был уже пятьдесят третий – пятьдесят четвертый год. Уже Сталин умер, но все равно до пятьдесят седьмого года все правила игры оставались сталинскими. Все законы еще действовали, и КГБ такой же был. И я сразу понял, что надо завязывать с этим, что это опасно, и перестал ходить на «Бродвей». Мы стали собираться просто узкими компаниями и слушать музыку, и уже на толпу не выходили. Появились уже организованные формы преследования – облавы. И в лучшем случае сообщали на работу или на место учебы, и человека выгоняли и давали ему «волчий билет», и он после этого попадал либо в армию, либо вообще в психбольницу, а можно было и в лагеря угодить. Либо он попадал в дурдом, где его закалывали аминазином, и он уже никогда больше из этой системы психбольниц не выходил. Делали укол аминазина, он начинал пускать пузыри и становился равнодушным ко всему на свете. Это страшно было.

Психбольницы в советское время – это отдельная тема. Когда человека просто брали на улице – устраивали провокацию, как будто он подрался. Человек, работавший под пьяного, затевал драку. Его сажали на пятнадцать суток, там его тоже провоцировали, что он буйно себя вел, делали укол, после чего его помещали в дурдом, и дальше уже никуда из этой системы он не выходил. Это были как тюрьмы – с решетками на окнах, – да он и не хотел никуда бежать. Ему давали таблетки или что-то такое, изверги – врачи закалывали инакомыслящих. И тогда это все перешло в инакомыслие, это началось диссидентство.

Валерий Попов:

Были милицейские витрины «боевого карандаша», и там карикатуры такие были – как комсомольцы душат стиляг. Стилягу тащат две руки таких мощных. И написано: не за узкие брюки, а за хулиганские трюки. Но на самом деле хулиганы – это были совершенно отдельные люди. Стиляги, в целом, не нарушали уголовный кодекс, но вызывали гораздо большую ненависть, чем настоящие хулиганы, потому что хулиганы были классово близкие: рабочие парни. Потом общество сообразило и стало хулиганов натравливать на стиляг. Помню, уже позже была какая-то выставка – первая неформальная выставка художников-абстракционистов, уже к шестидесятым ближе. И стояли такие как бы дружинники, а на самом деле – бандиты. И били всех, кто шел на эту выставку. Заговаривали – куда идешь? – и били. Народ натравливали на этих «диссидентов». Хотя из стиляг потом вышли вполне успешные люди. Очень много. Потому что такой дерзкий дух – он способствует… Помню, в институте были такие джазисты, саксофонисты – и потом я их увидел доцентами, профессорами и так далее.

Анатолий Кальварский:

Я помню, как совершенно безвинно был оклеветан Жорж Фридман, совершенно порядочный человек, ныне – отец Жорж, католический священник. Он просто очень любил со вкусом одеваться, но это вызывало у комсомольских патрулей и власть придержащих ненависть какую-то. Тогда люди не должны были отличаться друг от друга. Те, которые отличались в чем-то одеждой, уже вызывали какие-то нарекания со стороны властей, на них натравливались какие-то люди. Это было малоприятное время. Вспоминаю я о нем без удовольствия.

Олег Яцкевич:

Рисковали. Ведь эта грань между купить себе костюм и сесть на год в тюрьму была очень тонкой. У нас же такие органы…

Комсомольский патруль – это первое. Вы идете с девушкой, к вам подлетают и располосовывают вам брюки. Или отрезают волосы. После того, как вышел фильм «Тарзан», все завели себе длинные прически. Ну и накидывались с ножницами, резали волосы. И галстуки отрезали. Как-то все неумно делалось. Вышибали из институтов. На работе? Ну, те, кто ходили в узких брюках, любили джаз – их там как-то корили, но они были полезные работники. Тоже ведь соображают – из-за узких брюк гнать с работы?

Валерий Сафонов:

Нас преследовали, да. Я сразу эти форменные брюки, которые мне приобрели, перешил – я их сузил. И меня на комсомольское собрание вызвали. Пришлось все это восстанавливать. [Говорили]: ты же комсомолец, позоришь таким вот образом коллектив, как на себя ярлык какой-то навешиваешь.

Георгий Ковенчук:

У меня с узкими брюками была целая легендарная история. Я не просто был пижон, я работал – со школьной скамьи. Я учился в СХШ – средней художественной школе – и уже с последнего класса делал иллюстрации в журнале «Нева», книжки в «Лениздате» делал. И покупал [одежду] на заработанные деньги – я неплохо зарабатывал. А потом я стал работать в коллективе «Боевой карандаш», где делали карикатуры «Они мешают нам жить», в том числе, против стиляг. И одновременно с возникновением этого коллектива у меня произошла такая история. У меня был костюм, который купили еще на барахолке – у Балтийского вокзала продавали что-то и стиляги, и моряки привозили торговые. И я купил там костюм австрийский. Двадцать четыре сантиметра ширина брюк. И я шел в кино со своим приятелем, он учился в академии на архитектурном факультете, а я – на графическом. И около Аничкова моста нас кто-то схватил так грубо за локти. Я решил, что это – какие-то хулиганы. И когда я говорю «В чем дело?», вижу – на руках у них красные повязки с надписью «Комсомольский патруль». И такие с прилипшими папиросками на нижней губе, довольно такие хулиганистые ребята, в тельняшках. Шпана такая. «Вы откуда такие приехали?» – «Как – откуда?» – говорю. – «Мы здесь родились». И они: «Что это у вас за такие брюки – от долгов бегать?» Тогда так говорили – мол, удобно от долгов бегать в узких. А все ходили в широченных – широченных таких – это тоже была своя мода, надо было, чтобы брючина закрывала ботинок, и не было видно ботинка. Их в свое время «клешами» называли и тоже запрещали – в тридцатых годах, – но не так сильно боролись, [как с узкими брюками].

Отвели нас в штаб комсомольского патруля – пропали билеты в кино. Посадили нас на скамейку – там действительно были и хулиганы, и пьяные были, и девицы были всякие. И мы сидим. Неприятно было. Во-первых, по-хамски нас схватили, во-вторых, собирались в кино, и билеты пропали. А в-третьих, я очень боялся, что сообщат в институт – мы на втором курсе были. Нам говорят: вот сейчас придут вас фотографировать и потом в газете поместят – неприятная перспектива.

И вот приходит журналист из «Смены» и говорит: «В чем дело?» Они ему говорят, что вот этот пьяный валялся, этого задержали, за то что он там пИсал где-то, эта вот приставала к мужчинам. «А этих за что?» – «За вызывающий внешний вид». Он так посмотрел: «А в чему у них вызывающий внешний вид?» – «А вот посмотрите, какие у них брюки?» – «Какие брюки?» – «Ну вот посмотрите, какая ширина». И к нашему счастью журналист тоже по-модному одевался. И он говорит: «И у меня точно такие же брюки. Отпустите их – вы неправильно их задержали».

И нас отпустили. Мы так были рады, что такой попался прогрессивный журналист – мог бы и другой попасться.

Анатолий Кальварский:

Брюки мне не разрезали. Но убегать от комсомольских патрулей [приходилось]. Наш джазовый оркестр имел своих охранников. Обычно это были ребята очень спортивные, и они нас предупреждали о том, что идет комсомольский патруль, и мы сбегали из тех мест, где играли. Но несколько раз нас залавливали. Однажды нас заловили в доме культуры промкооперации на Каменноостровском проспекте. Комсомольский патруль стал спрашивать фамилии. Валя Милевский сказал «Циммерман» – ему вспомнилась дощечка на фортепиано, и он сказал «Циммерман». Я сказал «Эллингтон» – мы начали кривляться просто. А парень записывает. А мой приятель, Толя, саксофонист, который тоже как-то себя назвал, сказал трубачу, который пришел к нам играть первый раз и был из воспитанников военного музыкального училища: «Чувак, ну, ладно, нас-то из институтов повыгоняют, а тебя-то за джазуху под трибунал». Тот испугался: «Что делать?» – «А ты то место, где у тебя на партитуре написано «буги-вуги», оторви и съешь». Тот оторвал кусок нотной бумаги и начал жрать. Тогда эти комсомольцы начали смеяться. «Ну вас, ребята, к ебени матери, идите, куда хотите».

Виктор Лебедев:

Меня дважды за внешний вид выбросили с вечеринок в холодильном институте и в технологическом – потому что я не был одет, как советский студент. У меня был кок такой большой, до колен пальто и узкие брюки – в общем, весь набор. Конечно, я выглядел очень смешно, родители ужасались, но нам тогда казалось, что эстетически мы соответствуем этому направлению.

Валерий Попов:

Советская власть пошла сразу грудью на это дело. Конечно, понимали это все. Но уже страха расстрела не было. Но ощущение приятной дерзости, приятного риска – оно, конечно, нас двигало. Но борьба закончилась поражением советской власти – в очередной раз. Правда, она потом взяла реванш.

В стенгазете [нас] рисовали. В России все вроде бы строго и в то же время бог спасает. Такой был Илья Банник – главный стиляга, и в то же время его очень любили учителя. Он веселый такой, обаятельный, хорошо учился, шикарно в баскетбол играл. И его только журили – ну, что ты, убери свой чуб, немножко пригладь. Как-то все смягчается добродушием русским.

Борис Алексеев:

Дружинники могли вас схватить. Если вы в узких брюках, дудочках так называемых, могли распороть. Там, где памятник Юрию Долгорукому, был московский центр вот этой добровольных дружин. Там и начальник сидел – чекист какой-то, гэбэшник. Однажды и сам я туда попал, потому что хотел взять у Бенни Гудмана автограф – когда он приезжал. Меня арестовали и увезли туда. Долго надо мной там издевались, измывались. Пытались, чтобы я «завелся» – и тут же сунуть пятнадцать суток. Но я отключался, сидел, как дурачок, смотрел, глазами дергал и как бы ничего не понимал. Ну, они меня и отпустили. Правда, пластинку, которая у меня была с собой, они стащили – себе оставили.

Борис Дышленко:

Это запрещалось и в школах, и в институтах. За это могли выгнать. Комсомольские патрули стригли стиляг, в провинции вели себя просто грубо и вызывающе. Я не говорю о тех «черносотенцах», которых поощряли власти негласно просто избивать, стричь, распарывать брюки. Делалось это и в Питере. Ловили, приводили в штаб дружины и делали все, что полагалось делать. Подглядывали в замочные скважины. Писали статьи в «Комсомольской правде» и других газетах. Якобы это критика, а на самом деле – это не критика, а просто поношение. Практически ни за что.

В Риге систематических гонений не было, но если ловили за «не таким» танцем, тут же выводили из зала. И если собиралась компания, и достаточно часто они встречались и предавались так называемым «оргиям» – это были вряд ли оргии, просто обычные вечеринки, – то могло кончиться очень плохо. Могли запросто выгнать из института.

Рауль Мир-Хайдаров:

Рискованно было. Могли тебя из комсомола исключить, из общежития выселить. В нашем городе, кроме Роберта, были еще Алик Прох – известный стиляга, Славик Ларин – у него очень хорошие записи были. Олег Попов, мой приятель. Полковник КГБ в отставке – и из стиляг!

Александр Петров:

Однажды, имея двадцать шесть лет от роду, я взял автограф у японского музыканта – Нобуо Хара такой приезжал к нам. И у него большой оркестр, назывался «Sharps and Flats» – «Диезы и бемоли». Я пришел в гостиницу «Россия», где он остановился – взять у него автограф. Меня – до сих пор не пойму, как таких тогда держали? – маленький рыженький пьяненький чекист: «Молодой человек, пройдемте». Ну, я пошел – у них резиденция была в комнате милиции, проверили – я не разведчик, не фарцовщик, ко мне прицепиться нельзя было. Но они – как впоследствии я понял – написали соответствующую бумагу в институт. Я уехал на преддипломную практику, приехал, пришел в институт – оказывается, меня ищут, с кафедры профилирующей. А при каждом крупном предприятии и учебном заведении был так называемый «первый отдел» (отвечающий за идеологию – В. К.) Из главного здания КГБ направили туда бумагу и написали, что я несоответствующим образом себя веду. Меня завкафедрой – а я у него был любимчиком – пригласил в кабинет. Он был осторожен и даже трусоват, попросил секретаря закрыть снаружи – и провел со мной беседу. «Расскажи, что случилось, как?» Я ему рассказал, и он говорит: «Э-э-э, обосрал институт». Я говорю: «Ну, как же? Когда наши музыканты где-то во Франции или в Польше находятся, у них берут автографы, и это нормально». Он говорит: «Францию и Польшу Гитлер подмял под себя за две недели, а о нас споткнулся». Он посигналил секретарю, та открыла. Я ушел. А зачет по преддипломной практике был автоматический, никто не проверял. Всем проставляли зачет. В результате, по команде какой-то эту ведомость вернули в деканат, порвали, заново напечатали, всем поставили зачет, а мне – незачет. Потом меня пригласил замдекана, Валентин Владимирович Москаленко, он до сих пор работает в МЭИ. «Вот, до нас дошли сведения, что вы заискиваете перед иностранцами, что-то клянчите у них». «Да нет», – я говорю. – «У меня есть книга для автографа. Я – любитель джаза, коллекционер». – «Но это же постыдно для советского человека». – «Но если Рихтер или Ростропович едут на Запад, у них берут автографы, об этом пишут как о положительном явлении». – «Но это – Рихтер или Ростропович. Правда, я в джазе не разбираюсь, но меня не интересует, как там. Меня интересует, как здесь». Там уже решено было наверху. Меня хотели выгнать из комсомола – а я не комсомолец. Двадцать шесть лет – а я не комсомолец. Я выкрутился, как-то ответил, и в результате я должен был пойти поработать год-полтора – и не в НИИ, не в проектный институт, а на завод и принести характеристику. Что я и сделал.

А на завод я только пришел – ко мне подходит комсорг. Рабочие пареньки – они не особо вступали в комсомол. А я как раз ему создал фронт работы. Ну и потом, [поработав на заводе], я защитил диплом.

У меня есть приятель – полковник КГБ на пенсии. И я ему задал вопрос: «Как все это произошло, что меня выгнали из института? Найти бы документы». Он говорит: «Таких документов нет». – «Слушай, но меня же выгнали из института». – «Им пришла бумага от начальства, они обосрались и приняли меры против тебя».

Юрий Дормидошин:

И тогда власти начали репрессии. В противовес этому явлению были созданы комсомольские дружины под управлением КГБ. Достаточно жестко все было, были репрессии жесткие – избиение было. Нельзя было носить красные носки почему-то, нельзя было носить узкие брюки, и когда ты проявлял себя слишком импозантно, тебя куда-то уводили, с тебя снимали эти красные носки и разрезали эти брюки.

Лев Лурье:

Многие из рок-поколения будут говорить о том, как их преследовали за длинные волосы, но это была хуйня по сравнению с тем, как преследовали стиляг. И насколько им сложнее было это сделать. Стиляги, если хотите, были как геи. Это было некое заявление.

Советская власть никогда не была тоталитарной, даже при Сталине, но она стремилась так выглядеть. Она хотела какого-то порядка, но никогда его не достигала. И в некоторой степени этот открытый вызов был похож на поведение воров в законе или шпаны. Ребята реально шли на риск. И в этом смысле – как демонстрация смелости и того, что можно так поступить

Идиотским советским искривленным образом этот «буржуазный образ жизни» достигался какими-то невероятными героическими усилиями: для того, чтобы пройти в узких брюках, требовалась реальная смелость. И как всякий пример героизма, это воспитывает.

Шпана против стиляг

Проблемы у стиляг возникали не только с милицией и комсомольскими патрулями, но и с обычной шпаной, которой, понятное дело, не нравились эти одетые «не по форме» странные молодые люди. Кроме того, как уже говорилось выше, милиция и комсомольцы часто сами натравливали приблатненную публику на стиляг. Но стиляги в долгу не оставались и старались дать отпор.

Рауль Мир-Хайдаров:

Время было хулиганское. Это было временем царствованием шпаны, когда появились стиляги. Но стиляги не давали себя в обиду, многие были спортсменами. Всегда стояли друг за друга. То, что резали брюки, стригли волосы – это на официальном уровне, против них не попрешь. А с блатными мы жестко разбирались. И шпана тоже начала перелицовываться. Хотя бы внешне. Кто-то раньше тельняшки носил, клеши по сорок пять сантиметров – все это начало меняться.

Олег Яцкевич:

Конечно, приходилось и драться. Стыдно сопли распускать, кого-то о чем-то просить. Поэтому и в спорт пошли многие – из моего поколения.

Отношения между стилягами и шпаной были самые плохие, какие только могут быть. Шпана – она всегда ближе к ворью, к самым темным элементам. У вора он – шестерка, фраерок, но приближенный. Главная шпана была на Лиговском проспекте – а он как раз начинался у моего дома.

О том, что Берия объявил в 1953–м году амнистию уголовникам я узнал существенно позже, посмотрев замечательный фильм «Холодное лето 53–го». [И как раз] в сентябре 53–го я с Хоттабом отправился на Бродвей, – предстояла приятная свиданка со всеми вытекающими… За улицей Толмачёва нас догнал Мишка Пекельный и принялся рассказывать, как он соскочил с призыва в армию: «Я уже постригся под «ноль», но вызвали к военкому… дядя Зяма позвонил… Ой! К нам гости!»

Двое крепко дунувших блатных – клёши, фиксы, тельники и ещё не отросшие волосы приблизились вплотную. Пауза могла кончиться как угодно, но психоватый Мишка приподнял кепку и зашепелявил: «Кореша, мы все с зоны, сукой буду!»

И в тот же миг Хоттаб и я, абсолютно синхронно, врезали [блатным] по зубам. «Мой» отступил шаг назад и рухнул. Мишка, с криком «Наших бьют» нырнул на Толмачёва; а мы рванули поперёк Невского к «Катькину» садику. Отдышавшись, стали наблюдать за «полем битвы». Вокруг пострадавших уже толпились люди и указывали милиционеру почему-то в сторону Аничкина моста. Подъехал «воронок» с ментами, а вслед и «Скорая помощь». В тот же миг две тяжёлые руки ухватили наши плечи, и голос сверху:

– Попались, шпана! Счас я вам срок намотаю!

Потом нас порознь вербовали в «стукачи», но лично я отказывался под предлогом, что интенсивно учусь и не знаю ни единого антикомсомольца на Невском.

– Ну, а проституток знаешь?

– Да! Сколько вам надо?

Комитетчик рассмеялся и выгнал меня».

Александр Петров:

Центр Москвы был загажен. Там были криминальные элементы, которые пользовались тем, что некоторые элементы поведения молодежи не одобряются милицией, просто «кидали» и грабили их.

Фестиваль молодежи

Одним из «светлых моментов» для советских стиляг стал Московский фестиваль молодёжи и студентов 1957–го года, когда в столицу приехало огромное количество западных людей – от джазовых музыкантов, поэтов-битников и художников-модернистов до представителей тогдашних западных субкультур – в том числе, «Тедди-боев». Они привезли с собой книги, пластинки, журналы – такого мощного потока не было, пожалуй, с окончания второй мировой войны. Пластинки тут же тиражировались на первых бытовых магнитофонах «Днепр», а журналы и книги зачитывались до дыр.

Алексей Козлов вспоминал: «Фестиваль сыграл громадную роль в перемене взглядов советских людей на моду, манеру поведения, образ жизни. До него страна жила по инерции в некоем оцепенении и страхе, несмотря на то, что Сталин как бы ушел в прошлое. Косность и враждебность советского общества по отношению ко всему новому, особенно западному, – это не один лишь результат советской пропаганды. Я на своем опыте убедился в том, что и без всякой агитации российской массе свойственна нетерпимость ко всему чужому, а также нежелание узнать получше и разобраться: а вдруг понравится?»

Фестиваль проходил на фоне хрущевской «оттепели» – ослабления государственного пресса и некоторой «либерализации» общественной жизни, наступившей после 22–го съезда КПСС, который состоялся за полтора года до фестиваля. В своем докладе на съезде генсек Никита Хрущев развенчал культ личности Сталина, и это стала катализатором «оттепели». Собственно, благодаря «оттепели» фестиваль и стал возможен – по крайней мере, в том виде, в котором он состоялся: Москву наводнили тысячи молодых иностранцев, и как власти не старались ограничить контакты с ними местной молодежи, сделать это им не удалось. От иностранных гостей советская молодежь – причем, ее широкие массы, а не только стиляги – перенимали многое: от музыки и элементов поведения до джинсов.

«Многие считают, что именно с фестиваля начался распад этого патриархального уклада и постепенная европеизация столицы», – пишет в своей книге «Рок в СССР» известный музыкальный критик Артемий Троицкий. «Москва уже не могла оставаться прежней. Стиляги тоже не могли быть прежними».

И действительно, фестиваль можно считать началом упадка движения стиляг. «Я подозревал об этом и раньше, но во время фестиваля все смогли убедиться, что и наш «стиль», и музыка, и кумиры – все это было дремучим прошлым, – вспоминает Алексей Козлов. – Какие-то стиляги оставались и после фестиваля, но это были отсталые элементы, запоздалые подражатели».

Нет, стиляги, конечно, не исчезли сразу. Более того, среди них выделились «элитарные» группы – «штатники», а позже – «айвиликовые штатники», к которым принадлежал и Козлов. Но количественный состав их был гораздо меньшим. Став ко второй половине пятидесятых массовой модой, охватившей весь Советский Союз, стиляжничество, подобно любой массовой моде, в конце концов сошло на нет.

Валерий Сафонов:

Фестиваль молодежи и студентов пятьдесят седьмого года тоже сыграл роль в этом плане. Были концерты по городу, мы там болтались, туда-сюда. Видели эту молодежь. Многие знакомились в то время, потом у нас рождались негритята.

Борис Алексеев:

Люди ходили, улыбались – «фестивальщики», те, кто понаехал к нам. Они были раскованы, по-другому себя вели. Москвичи были какие-то собранные, не было, как сегодня сказали бы, развязности такой. А эта публика ходила – громко говорили, всякие песни пели. Хотя их старались все время возить на грузовых машинах или на автобусах – чтобы они не очень по улицам гуляли – группами, правда, своими. Но они все равно гуляли. А жили они где-то в районе ВДНХ. И было сразу видно, что вот идет «фестивальщик». Конечно, они повлияли, потому что могли вот так вот свободно идти, обниматься. Раньше у нас этого не было. Ну что вы, какое там – в обнимку ходить?

Александр Петров:

Приехало со всех стран много молодежи – и черные, и белые, и желтые. Я помню, в центре Москвы на автобусе ехали иностранцы, и, видно, араб какой-то – в чалме – всем руки пожимал. И я протянул руку – и даже испугался: он крепко схватил ее, и я не мог ее выдернуть и боялся попасть под машину.

Но это стало окном в мир. Молодежь того времени познакомилась с современной модой. Ведь мода западная отличалась от моды советской. И молодежь стала тоже стараться одеваться модно – где-то утрированно даже: молодежи, как максималистам, это свойственно.

Борис Дышленко:

Я как раз был в этот момент в Москве, и это имело очень большое влияние, произошел большой сдвиг. Советская молодежь впервые подверглась влиянию Запада. До этого все было очень тихо.