Зачем Жить, Если Завтра Умирать

Он ухмыльнулся, словно и не сомневался в моём согласии.

Так мы стали играть в киллеров. Агафон сказал, что сделает всё по-тихому.

- И глазом не моргнёшь.

- Большой опыт?

Он опять ухмыльнулся.

И зачем я согласился? Оттого, что всё позади? Или правда со скуки? Сроки мы не оговаривали, но, глядя на удалявшуюся спину, я испытал холодок на своей.

Была ранняя весна, на сосульках играло солнце. Я спускался в метро, онемевший от молчания, а вокруг плыли такие же измождённые, одинокие, злые. Он вырос сбоку и пырнул ножом.

- Грубая работа! - схватил я его за руку, отстёгивая под рубашкой широкий металлический пояс. - А обещал по-тихому!

- Слишком много заказов, - буркнул он, растворяясь в толпе.

Так я узнал, что стою в очереди. И почувствовал ревность.

- А вы примитивны, - поддел я его на следующем занятии, - выше ножа ничего не выдумали. Один - ноль?

Он больше не ухмылялся. А уже вечером меня едва не переехала машина. Потом грохнулась с крыши сосулька, и я спасся чудом.

- Опять промах! - подкараулил я его после занятий. - Убить непросто. Даже психологически.

- Тогда почему на свете миллионы убийц?

Он оскалился. И я чуть не влепил ему пощёчину.

- А, может, помощь нужна? Разгрузить очередь?

Он повернулся на каблуках.

- Две попытки за мной! - крикнул я вдогон.

С тех пор моя жизнь переменилась. Теперь я пролистывал книги задом наперёд, а думал о Дрыне. Я уже не замечал дыр в кармане, не ломал голову, где достать кусок хлеба, не видел своего одиночества. Оно отступило, как отражение, когда, насвистывая, отходишь от зеркала. У меня появился кровный друг, тот единственный, кому я был небезразличен. Мы шли теперь в одной связке, то я был его поводырём, то он моим. Поначалу я только защищался, избегая его ловушек. А Дрын становился всё изощрённее - подсыпал яда, стрелял через дверной глазок. За ним уже числились десятки попыток, казалось, он вот-вот добьётся цели..."

- Извините, Владислав, но это какая-то пародия, - обиженно перебил Лецке. - И списана с нас, а вы обещали...

- Имейте терпение, мой дорогой критик.

Мезряков переложил лист, принявшись за следующий.

"Свет едва пробивался сквозь пыльное решётчатое окно, на столе душно желтели флоксы. Перестав писать, следователь поднял глаза:

- А когда у вас появилось желание расправиться с Дрыном?

Человек в наручниках заёрзал на стуле.

- Оно появилось значительно позже, когда в нём всё стало раздражать. Он был для меня живым укором. "Я - не ты, а ты - не я!" - хмыкал он при разговоре, замечая, как я нервно комкаю в кармане платок. Мочась на снег, он успевал расписаться желтоватой струёй. А я? В лесу едва дотерпишь до общественного туалета "Пардон!" - дёрнув дверь, смутишься, обнаружив кабину занятой. "Запираться надо!" - гаркнет Дрын, выгоняя занявшего пинками. Воспитание? Сказки для дураков! Я его почти ненавидел! "А ты, смотрю, добра не нажил, - заглянув как-то в гости, уселся он за стол и начал стричь ногти на газету. - Гроб-то придётся напрокат брать".

- Так вы близко сошлись?

- Ближе некуда! В дни перемирия даже философствовали за рюмкой. "Живём, будто в компьютерной игре, - подливал он мне. - И к своей жизни относимся, как к виртуальной, и к чужой". "Будто вечные", - чокался с ним я. "Потому что привычка останавливает время, день становится похожим на день, как две капли. Она, конечно, гарантирует от сумасшествия, но кредитует скуку". - "Мы втайне в бессмертие верим, иначе бы так бездарно время не тратили". - "Виртуальные герои тоже верят, а потом - гейм овер!"

Расставаясь, пожимали руку. Чтобы опять взяться за ножи, чтобы снова вырыть томагавки.

- А когда же вы стали убийцей?

- Когда? Знаете, убеждённых подлецов мало. Преобладают негодяи по слабости. Чтобы не сподличать, силы нужны, твёрдость. А люди плывут по течению, чуть что: "Ах, оставьте меня в покое!" И нет им никакого до вас дела. Хотя при случае прихватят, что плохо лежит. Им и убить-то страшно, это ж тоже мужество иметь надо...

- Я спрашиваю, когда вы стали убивать.

- Так я вам и отвечаю. Была у меня жена, которая постоянно капризничала: "У тебя всё время дела! Нам даже некогда заняться любовью!" - "А чем же, по-твоему, - говорю, - мы занимаемся, когда скандалим? Если есть любовь, ею занимаются всегда". И ненависть такая же. Вон и Господь явил нам бесконечную любовь, а Его распяли. А сейчас? Блекло всё, вяло...

- Значит, убивали от полноты чувств?

- А от чего же? По крайней мере, не лицемерил, не актёрствовал. Под влиянием Дрына вышел из роли. А чего притворяться? И так кругом тряпки, вроде меня до появления Дрына.

- А какой он, Дрын? Опишите.

- Искать станете?

- Просто интересно.

Человек в наручниках состроил гримасу.

- Да был ли Дрын? Может, Дрына-то и не было?

- А за кем же тогда тянутся убийства?

- Считайте, очередь разгружал... На тот свет.

- И которым в ней оказался Дрын?

Человек чуть не расплакался.

- Да они все - дрыны! От первого до последнего! Я их с детства терпел. Ах, уроки не выучил, ступай в угол! Наказываю тебя ради твоего же блага! Плохо работаешь, потому и мало получаешь! Вон, сосед жене машину подарил, а ты? Неделя прошла, что мне приятного сделал? И - дрын-дрын-дрын! А телевизор? Правительство работает в нужном направлении! Терроризм не пройдёт! Дрын-дрын-дрын! И все они ловят меня, хотят уничтожить, испепелить! Так уж лучше я их, а?

Громыхнув наручниками, человек погрозил стене.

- Самооборона?

- Отчаявшегося! У Дрына-то руки о-го-го, какие, где хочешь, достанет! А мои только ножом и удлинишь. И меня же теперь чудовищем выставляют!

Человек закусил губу.

- А вы, значит, герой?

- Ещё бы, раз и за вас бился!

- Я уж как-нибудь сам... Вернёмся к Дрыну. К вашим "казакам-разбойникам".

- А чего к ним возвращаться? Я и теперь - разбойник, вы - казак. Или нет? Или вы не Дрын? Лучше я про очередь расскажу. Я долго их слушал, думал, они умнее. А оказалось прав Дрын - тупицы...

Человек уставился в угол.

- А жена тоже - Дрын?

- Конечно. Весь мир - Дрын. А ей по природе положено. И дьявол был женщиной...

- Был?

- Ну да. Он умер, не выдержав с нами конкуренции.

Человек вздохнул.

- А Бог?

Человек пожал плечами.

- Не знаю. Похоже, он развел нас, как рыб в садке, чтобы пускать после смерти на свои нужды. Вроде как на органы.

- Что пускать? Душу?

- Да. Только душа со временем вся вышла! Вот и стали мы неинтересны, вот и остались без присмотра. И развелись такие, как Дрын. Они, как домашние животные, без хозяина дичают...

(Краем глаза посмотрев на Лецке, Мезряков взял новый лист.)

Кабинет уже наполнил вечер. Посреди бумаг тускло светила настольная лампа.

- Забавный сон, - устало потянулся врач, отложив историю болезни. - Любопытная персонализация зла. И сколько же раз вы убивали Дрына?

Человек в больничном халате проглотил слюну.

- Не считал, много.

- А в себе?

- В себе?

- Ну да.

- Эта мысль мне не приходила.

- Рано или поздно пришла бы. А за ней и суицид. Так что вы вовремя обратились к нам, Агафон Дрын".

Собрав листы в обратном порядке, Мезряков выровнял их, постучав о стол. Лецке посмотрел с удивлением.

- А при чём здесь бездарно проведенная жизнь? Это же рассказ про психопата.

- А кто, по-вашему, мы с вами?

Усмехнувшись, Лецке пожал плечами. Отложив листы, Мезряков обнял его:

- Эх, Антон, не бойтесь быть сумасшедшим. Нормальная психика - это посредственность, серость. Она остается незамеченной, человечество заражают безумцы. Кто Мухаммед, как не экзальтированный параноик? Разве Иисус не мазохист? А Будда не интровертированный шизофреник? К тому же вдвоём сойти с ума не страшно.

- Не страшно, - эхом откликнулся Лецке.

Мужские гениталии некрасивы, женские - безобразны.

В августе Москва пустеет, становясь сносной для проживания. Несмотря на жару, от которой безумеют собаки, несмотря на полуденного беса, который нагоняет бесцельную маету. Мезряков с Лецке спасались от жары в парке. Там все было как всегда в эту пору. Жгучее солнце вспарывало проплывавшие облака. По щекам у старух струился пот, крупные капли которого скапливались в морщинах. Они обмахивались широкими носовыми платками в клетку и время от времени в них сморкались. Дети хныкали, плетясь за матерями, которые тащили их за руку. А у центрального входа бил фонтан, облепленный голыми телами. Мезряков с Лецке тоже загорали, отгородившись от всех зарослями кусачей крапивы где-нибудь на солнечной поляне, отгоняли ветками злых августовских мух, обливаясь потом, пока их не прогоняли вездесущие муравьи.

По вечерам они зачастили к Гнусу. Накурившись травки, продолжали вести одним им понятные разговоры.

- Мы опоздали родиться, - заявил Мезряков, болтая ногами на кровати. - Нам бы цены не было в шестидесятые, когда в фаворе были интеллектуалы. - Он скривился. - То есть слабаки, прячущиеся за интеллектуализм, культуру, искусство. Правда, у них хватало сил ниспровергать, создавая своё. Пикассо, Борхес, Феллини... Вот наше время! Но нас угораздило попасть под каток технократической эпохи, вкусить прелести вульгарного эпикурейства и торжествующей простоты американского образа жизни. Рефлексирующий индивидуализм? С ним навсегда покончено, и тут уж никуда не денешься. - Мезряков расхохотался. - Никудышеньки...

- Цивилизация-деградирует-и-ничего-с-этим-не-поделаешь, - откликнулся скороговоркой лежавший рядом Лецке. - Ничегошеньки-ничегошеньки.

Расхохотались. Оба были под кайфом.

- Зато я люблю Антона Лецке!

- А я Владислава Мезрякова!

Лецке включил веб-камеру.

- Давайте повторим это. Для вечности.

Мезряков набрал воздуха и громко выпалил.

- Я люблю Лецке!

- А я Мезрякова! Август шестьдесят восьмого года.

И снова безумный смех.

Вскочив с кровати, Лецке, совершенно голый, открыл окно, в которое ворвался городской шум.

- А на дворе-то шестидесятые. Мы - дети цветов. - Он высунулся по пояс из окна. - Да здравствует секс и наркотики!

- А вот и нестареющие роллинги, одна из последних композиций, - Мезряков завел "Doom and Gloom", раскачиваясь на кровати, начал трясти в такт седой шевелюрой. - У нас свои шестидесятые. В отдельно взятой квартире. Машина времени? Нет ничего проще. Пара затяжек, и - готово!

Он стал подпевать "Rolling Stones", повторяя по-русски одну и ту же фразу: "Я стараюсь остаться трезвым, но в итоге напиваюсь. Давай, потанцуй со мной! Давай, потанцуй со мной!" К нему подскочил Лецке. Поделив наушники от плеера, каждый вдел по динамику; прижавшись гладко выбритыми щеками, стали танцевать. Это больше походило на фокстрот, они выбивались из ритма, но им было все равно. "Потанцуй со мной, детка!" Со сменой музыки переходили на вальс.