Зачем Жить, Если Завтра Умирать

Что возразить? Убийственный аргумент!

Но тут вмешался Лецке.

- Владислав, о чём с ним разговаривать! Уйдёмте!

Они сделали несколько шагов.

- Убирайтесь! - донеслось им вслед. - Вам отвели специальные клубы, там и вытворяйте свои мерзости.

- Как евреям гетто? - обернулся Мезряков.

Но Лецке уже тащил его за рукав.

Они вышли из парка, а Мезряков всё не мог успокоиться.

- Надо же, до чего дошло! Если завтра начнут выхватывать из уличной толпы и прямо у домов расстреливать, то остальные и тогда будут проходить мимо.

- Кто бы сомневался, Владислав!

- Как куры, когда одна, брызгая кровью, носится по двору с отрубленной головой, они будут жрать, жрать... И как прикажете с ними жить?

Остановившись, Мезряков повернулся. В его глазах стояли слезы.

- Не отчаивайтесь, - взял его под руку Лецке. - У вас же есть я.

А ночью Мезряков вернул ему его слова. Проснувшись, Лецке долго лежал с открытыми глазами, вспоминая произошедшее. Повернувшись к Мезрякву, он громко всхлипнул.

- Что же это делается, Владислав! Кругом чужаки.

- Не отчаивайтесь, Антон, у вас же есть я.

Точно слепой, Мезряков ощупал заплаканное лицо Лецке и, прижав друга к груди, поцеловал в макушку.

"Без цензуры у нас нельзя, без неё народ быстро оскотинится, - думал г-н М. - А охота на ведьм в России - национальное развлечение".

(Из романа Владислава Мезрякова)

Всюду запестрели полосатые чёрно-оранжевые ленты. Их цепляли к нагрудным карманам, рукавам, они, как гусеницы, свисали за стеклами автомобилей, развевались, привязанные к автомобильным антеннам. Забытые с царских времён, они воскресли по мановению волшебной палочки, которой дирижирует правительство. Эта палочка - СМИ. Через месяц показа по телевидению эта лента, напоминающая окраской колорадского жука, прочно укрепилась в сознании в качестве символа патриотизма, превратившись в знак гордости за страну, и каждый норовил продемонстрировать свое верноподданичество, свою радость от того, что принадлежит к сообществу, которым руководит бессменный президент. Эту ленту привязали к событиям, к которым она не имела никакого отношения, к победам, одержанным под другим флагом, к праздникам, отмечавшимся в память людей, не имевших о ней ни малейшего представления. Переписывать историю - значит посягать на права мёртвых. Но если кощунство регулярно, оно уже никого не возмущает.

- Океания всегда воевала с Австразией, - цитировал Мезряков. - Океания никогда не воевала с Австразией.

Лецке вздыхал.

- Да уж, и то, и другое вызывало бурные аплодисменты. Неужели у нас 1984-й?

- Достаточно выглянуть в окно.

Со стадиона, находившегося через дорогу, по утрам доносились барабанная дробь и спортивные марши. Десятки молодых людей, выстраиваясь в колонны, маршировали под развевавшимися флагами. Это называлось военно-патриотическим воспитанием. Это мешало спать. Однако Мезряков отдавал должное начинанию. Участникам не надо задумываться о происходящем, мучиться своей ничтожностью, не надо видеть мир в его ужасающей наготе. Кто выбивается из строя? Кто слышит иного барабанщика? Ну-ка, вместе чеканим шаг! Кто там шагает правой? Левой, левой!

Сосед Мезрякова наконец закончил ремонт. С лестничной площадки исчезли вещи, прекратила визжать дрель, и теперь его присутствие выдавал лишь долгий скрежет ключей, которыми он открывал замки в железной двери. Столкнувшись с ним у лифта, Мезряков поздоровался. Он прошёл мимо. От них все отвернулись. Даже сосед. Плевать! Руки ищут руки, губы - губы. Они целуются, как голуби, и, слившись воедино, не замечают, что стали белой вороной. Но разве они причинили кому-то зло? Чего им было стыдиться?

- Мы же не воспитанники английского колледжа, чтобы после ночи однополых утех строить из себя благопристойных мальчиков, - разглагольствовал в постели Мезряков. - Нам не надо притворяться невинными крошками, мы уже взрослые, чтобы любить открыто.

- Не знаю, - наморщился Лецке, - чего в англичанах больше - ханжества или распутства.

Мезряков вскинул бровь.

- Удивляете, Антон. Что такое распутство?

- Всё, в чем нет любви. - Лецке почесал лоб. - Вся эта воспеваемая сексуальность, чистая физиология. Да и всё кругом, что делается лишь из удовольствия - тоже.

- Да вы моралист, Антон! Кто бы мог подумать.

Мезряков положил ему на бедро горячую ладонь, сбросил простынь, и вскоре Лецке уже постанывал в его объятиях.

Может, им стоило одеться, как подобает? Джинсы в обтяжку, чёрная рубашка с металлическими кольцами вместо пуговиц, серьги, затемнённые очки в роговой оправе. Может, стоило регулярно посещать вечеринки в гей-клубах? Но к чему это? Слиться с толпой гомосексуалистов - всё равно, что с толпой футбольных болельщиков. Стать стереотипом, какой уж тут протест. Может, им стоило брать билеты на ночной сеанс, когда в кинотеатрах идут порнофильмы? И предаваться похоти на заднем ряду, где мастурбирует престарелый слюнявый горбун? Но зачем это? Подобные развлечения совсем не в их вкусе. У них хватало занятий и без этого. Их глаза горели огнём. В них читалось желание. Они снова и снова обладали друг другом, становясь одной плотью. Но телесная оболочка слишком тесна, чтобы выразить всю силу любви. Настоящая любовь больше физического влечения и даёт больше, чем сладость вожделенного единения, тайна эроса заключается в его мистическом смысле, который постигают лишь избранные. И Мезряков с Лецке попали в их число. Их отношения развивались в удушливой атмосфере тоталитарного режима, когда над страной повисла вездесущая тень диктатора, но они вцепились друг в друга и были счастливы. Каждая пара проживает любовь по-своему, на свете нет похожих любовников, и наши герои подтвердили это. Над ними сгущались тучи, а они философствовали в постели. Соскучившись по лекциям, Мезряков читал их единственному слушателю. Он говорил убеждённо и страстно, в паузах глубоко затягивался, прикуривая одну сигарету от другой.

- У простых людей и мир примитивный. Он сводится к трем "д" - деньги, дом, дети. А всё, что выше - от лукавого. Они сознательно отрекаются от тайны мира, убеждённые, что это не их ума дело. За неё отвечает Бог. Так им проще. Потому, что в душе у них живёт страх.

- Может, так и надо? - вздохнул Лецке. - Может, это рецепт счастья? - Он посмотрел на Мезрякова, как ученик на учителя. - Давайте, я расскажу вам историю, довольно длинную. Потерпите?

Мезряков кивнул.

- Был у меня знакомый, назовём его NN, старше меня и гораздо умнее. Он разменял шестой десяток, а у него не было угла, где можно было это оплакать. "Пора уходить", - как-то при встрече сказал он. Я произнёс обычные в таких случаях слова. Он отмахнулся, протянув вырезанное газетное объявление: "Вот, думаю нанять". "Сиделка к престарелым, - значилось на клочке бумаги. - Своевременный уход гарантирую". Я рассмеялся. "Мы играем в слова, - серьёзно заметил он, - слова играют нами".

- Тонкое замечание. Надо взять на вооружение.

- Берите, NN был абсолютно равнодушен к плагиату. Жизнь для него сводилась к службе, но он был абсолютно не востребован. Доктор философии, он редактировал популярный журнал с глянцевыми красотками на обложке, а когда сотрудники расходились, сдвигал стулья и спал, не раздеваясь. Его ночлег зависел от милости сторожей, а обед составлял суповой концентрат, приготовленный в кружке с помощью кипятильника. Но NN не роптал. Он презирал богов не меньше, чем кабинетных учёных. "Меня невозможно обидеть, - бравировал он. - Я прощу не то что Создателя - чёрта в аду!" Но годы давались NN всё труднее, а единственными Пятницами в его робинзонаде оставались сослуживцы. Он влачил одиночество, как стоптанные башмаки, и, несмотря на железную маску, был чудовищно раним. Казалось, он держит мир на острие шпаги, но готов расплакаться на груди у чиновника, заговорившего вдруг человеческим языком. Раздавленный житейской пятой, NN охотно рассуждал об отвлечённых материях. По его выражению, философия растёт из лингвистики, и он мог с жаром доказывать, что мир - это иллюзия, объективная реальность или произвольное слово, будь то "Бог", "природа", "любовь", "туман" или "белка в колесе". Конечно, его аргументы были скорее оригинальны, чем убедительны, и NN мог запросто проесть плешь: всё, пришедшее в голову, казалось ему достойным слов. Он был в курсе газетных сплетен, мог часами распространяться о тождественности бытия и небытия, конструктивности деконструктивизма или десакрализации власти. Вам ещё не надоело?

- Ну что вы! Слушаю с интересом.

- Первое время я тоже с любопытством слушал, как NN поет на разные голоса. "Фигня это ваше общество потребления! - передразнивал он молодых бунтарей. - Впереди осла повесили морковь: кажется, вот-вот схватит, а уж пора и копыта протягивать!" И тут же брюзжал, имитируя старого скептика: "Прогресс? А разве в мерседесе люди счастливее, чем в рессорной коляске?" Однако его сентенции были на одно лицо. "Человек начинается там, где начинается его воля, - распинался он на манер школьных воспитателей, которых затем высмеивал: - И там же кончается. Остается робот". Я начинал уставать. Но NN упивался собой и не замечал моих подавленных зевков. Высокий, с длинными седеющими волосами, он походил на призрак далёких времён, случайно забредший в нашу эпоху. Его гардероб сводился к помятому, выцветшему костюму, который за десятилетие изучил все кости владельца. Однако в своей неустроенности NN видел лишь отражение вселенской чехарды, лишнее доказательство мирового хаоса. "С возрастом исповедуешь безразличие, - говорил он, по-собачьи заглядывая в глаза. - В лесу - болото, в болоте - мох, родился кто-то, потом издох". Когда однажды утром он скончался от инфаркта, это заметили лишь к вечеру. NN сидел за столом с открытыми глазами, кулаком подпирая щёку. Хоронили его за казённый счёт. Когда я пришёл в покойницкую, он лежал один, чураясь компании даже после смерти. На щиколотке синел номер, но тело ещё не обмывали. "Пускай накопятся, - объяснил санитар, сматывая шланг, - чего ради одного мараться".

Лецке замолчал, потянувшись за пачкой сигарет. Опережая его, Мезряков подал, вытряхнув одну.

- Да, пожалуй, рецепт трех "д" предпочтительнее, - щелкая зажигалкой, сказал Мезряков. - Деньги, дети, дом. И точка. Но наша ли вина, что мы живём в эпоху распада? Нам просто не повезло. И сделать с этим ничего нельзя. - Он рассмеялся. - Разве что писать свою философию в будуаре.

- Вы забыли, я яростный противник книг. Почище Сократа.

- Да, помню. К тому же Платон из меня никакой. Что ж, остается забиться в щель, никому не мешать и не вызывать зависти.

Лецке смотрел на него с обожанием.

А спустя несколько часов записывал себя на веб-камеру:

"Владислав ушёл в библиотеку. Он старается придерживаться своего прежнего распорядка. Я не мешаю. В конце концов, я же не капризная женщина, чтобы требовать постоянного внимания. Владислав болтает без умолку, точно боится тишины. От счастья? Надеюсь, что так. Или для него мысль неизреченная есть ложь? Во всяком случае, его девизом могло бы быть: "Dico ergo sum". Прошедшей ночью я рассказал ему про NN. На самом деле у меня никогда не было такого знакомого. Эту историю я выдумал. Не всё же слушать его бесконечные рассказы! Нельзя сказать, что NN списан с Владислава, но всё же его образ навеян именно им. Хорошо, что он не догадался! Наверняка бы обиделся, увидев себя в подставленном мной зеркале. Владислав умён, но иногда близорук и наивен, как ребёнок. И когда увлекается, не видит себя со стороны. Интересно, что бы он делал, если бы онемел? Как-то он обмолвился, что предпочитает быть кастрированным, чем остаться без языка. Вероятно, так и есть. Во всяком случае, ночами он демонстрирует поразительную словоохотливость, отчего они делаются короткими. Зато дни становятся длинными, проходя в долгих воспоминаниях того, что он рассказал. Впрочем, я сморозил какую-то чушь. Влюблённым это свойственно".

Нажав на паузу, Лецке рассмеялся, потом снова включил веб-камеру.

"Наблюдая за Владиславом, я вижу, как ему осточертела Москва. Не меньше, чем мне. Мы точно приросли к ней! С этим надо заканчивать. Пока утром Владислав готовил завтрак, я уговаривал его сменить обстановку.

- А давайте уедем отсюда. Всё бросим и уедем.

- Куда?

В его голосе звучал скепсис.

- В Нячанг. Есть такой курорт во Вьетнаме. Океан, пальмы. И недалеко. До Хошимина девять часов лёта, там пересадка и ещё час. Отношение к русским прекрасное, многие знают наш язык.

Разбив на сковородку яйцо, он сел за стол, подперев ладонями подбородок.

- А на что, простите, мы там будем жить?

- Я всё продумал. Жизнь там дешевая, сдадим вашу квартиру, нам за глаза хватит.

Он посмотрел задумчиво.

- И что там делать? Там же всё чужое.

- А тут? Да, может, и хорошо, что чужое, не будем так остро реагировать на происходящее. На худой конец, там есть университет, будете преподавать, пока я на пляже.

Владислав обещал подумать. Но в его глазах я прочитал отказ. Что ж, пусть Нячанг остается моей голубой мечтой".

Хуже аристократического правления может быть только власть плебеев.

Жара была невыносимой. Особенно в полдень, когда солнце застывало посреди неба, повисая, как фонарь. От духоты спасали гулявшие по квартире сквозняки, а чтобы не хлопали двери, к ним подставляли табуретки. Скрестив по-турецки босые ноги, на одной из них ранним утром, ещё до завтрака, медитировал Лецке.

- Не знаю, достигнете ли вы нирваны, но продует вас наверняка, - предостерёг Мезряков.

Но Лецке, не открывая глаз, сделал знак, чтобы ему не мешали.

Мезряков притворил окно. Потом тихо сел в кресло, наблюдая, как напротив него упрямо сутулится Лецке. Когда его сеанс закончился, он, сощурившись, составил ноги в тапочки:

- Зря не верите, старый скептик, медитация помогает.

- Сосредоточиться или расслабиться?

- И тому и другому.

- Ах, и тому и другому, - иронично вздохнул Мезряков. - Тогда надо попробовать. Только, боюсь, меня ни одна табуретка не выдержит.

- Эт-точно, старого повесу узнают по весу!

Улыбнувшись, Мезряков отметил, что в их пикировании последнее слово всё чаще оставалось за Лецке. Иногда Мезрякову казалось, что это всего лишь ролевая игра. И тогда ему делалось грустно. Он слишком глубоко погрузился, чтобы всплыть на поверхность. Что там? Серые будни? От связи с Лецке он ждал чего-то большего. Ролевая игра его не устраивала, не только потому, что она кратковременна. Несмотря на преподавание ролевой психологии, он относился к ней скептически, убеждённый, что все начинающееся ею - ею же и заканчивается.

К завтраку Мезряков вышел с тощей пачкой листов.

- А знаете, Антон, я не удержался, - с наигранным смущением сказал он.

Лецке поднял глаза.

- Да-да, Антон, написал рассказ по мотивам нашей игры.

Лецке отодвинул тарелку.

- Я же просил! К чему афишировать наши отношения? Можно сглазить.

- А вы суеверный! - рассмеялся Мезряков - Не сердитесь, в рассказе о нас ни слова.

Лецке посмотрел недоверчиво.

- Нет, правда, там иной поворот темы.

- И какой?

- Ну, раз вы настаиваете...

Мезряков взял со стола исчерканные листы.

- "Казаки-разбойники", - откашлявшись, прочитал он, отнеся лист на вытянутую руку, как это делают при дальнозоркости. - Поучительный рассказ о том, как бездарно распоряжаются жизнью. Рекомендуется в воспитательных целях.

"Его звали Агафон Дрын. Он дёрнул меня за рукав и предложил его убить.

- Зачем?

- Со скуки.

Я покачал головой.

- Тогда, может, убить тебя?

- С какой стати?

- Да тебе же всё надоело!

Я обещал подумать. Я вёл тогда группы психологического тренинга, делая упор на ролевые игры, и решил, что он просто перегнул палку. Или чокнулся. А я и сам псих. Живу сычом, смотрю на мир гнилыми зубами и на вопрос: "Как жизнь?" про себя отвечаю: "Течёт без меня". А вслух молчу. Но очень громко. Потому что мизантроп. Потому что предпочитаю наблюдать, а не участвовать.

- Надумал? - подмигнул он на следующем занятии. И я опять вспомнил, что мне пятьдесят, что одинок, как собственное надгробие.

- А, валяй. Только давай в обе стороны: ты - меня, я - тебя.